— Если вы немедленно не войдете в карету, вы погибнете.

На этот раз Кольхаун повиновался: признаки надвигающейся бури были слишком очевидны. С показной медлительностью он спустился с седла и забрался в карету, под защиту плотно натянутых занавесок.

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 

Что произошло дальше, с трудом поддается описанию. Никто не видел зрелища разыгравшейся стихии, так как никто не смел взглянуть на него. Но если бы кто-нибудь и осмелился, то все равно ничего бы не увидел.

Через пять минут после того, как окутали головы мулов, караван очутился в непроглядной тьме.





Путешественники видели лишь самое начало урагана. Один из надвигавшихся смерчей, натолкнувшись на фургоны, как бы рассыпался и наполнил воздух густой черной пылью. Затем обдало горячим воздухом, точно из жерла домны. Вслед за этим со свистом и воем подул порывистый ветер, неся леденящий холод. Ничего больше не было видно, ничего не было слышно, кроме свиста ветра, его глухого рева и громыхания о навесы фургонов. Мулы стояли совсем притихшие. Слабые голоса людей терялись среди воплей урагана. Воздух был весь насыщен мельчайшей черной пылью, поднятой бушующим ветром с выжженной прерии.

Около часа носились в воздухе черные клубы пепла. Около часа сидели наши путешественники, как затворники, не смея даже выглянуть наружу.

Наконец они были освобождены. Около самых занавесок кареты раздался голос незнакомца.

— Вы можете выйти, — сказал он, отбрасывая креповый шарф со своего лица. — Буря еще не прекратилась, она будет длиться два-три дня, но больше вам нечего бояться. Пепел весь сметен. Он уже пронесся вперед, и вряд ли вы настигнете его по эту сторону Рио-Гранде.

— Сэр, — сказал плантатор, поспешно выходя из кареты, — мы вам обязаны…

— …жизнью! — подхватил Генри мысль отца. — Не откажите, пожалуйста, назвать нам ваше имя.

— Морис Джеральд, — ответил незнакомец. — Хотя в форту меня больше знают как Мориса-мустангера[10].

— Мустангер! — презрительно пробормотал Кольхаун, но так тихо, что услышать его могла лишь Луиза.

«Всего лишь мустангер», — подумал аристократ Пойндекстер, несколько разочарованный этим признанием.

— Теперь я вам больше не нужен. Вы найдете дорогу и без меня, — сказал охотник за дикими лошадьми. — Кипарис виден, держите прямо на него. Перейдя реку, вы увидите флаг, развевающийся над фортом. Вы успеете, закончить путешествие еще до наступления темноты. Я же вынужден оставить вас и распрощаться.

Однако ни странный вид лица, покрытого черным пеплом, ни признание о скромном занятии не могли умалить обаяние незнакомца в глазах Луизы Пойндекстер.

Глава V

ЖИЛИЩЕ ОХОТНИКА ЗА МУСТАНГАМИ

По холмистой прерии, там, где Рио-де-Нуэсес[11] собирает свои воды из сотни притоков и ручейков, разбросаны, словно островки, дубовые и ореховые рощи.

Вдоль берегов тянется густой зеленый лес, но чаще вы видите колючие заросли, где вместе с акациями растут кактусы, дикое алоэ, копайский бальзам, древовидная юкка[12] и душистая гардения с белыми, словно восковыми цветами. Стройная фукиера[13], высоко поднявшись над кустарником, выбрасывает, будто развернутый флаг, свой алый цветок.

Здесь много интересного для ботаника и любителя дикой природы. Земледельца, однако, не привлекают эти места: он хорошо знает, что все эти чудесные растения произрастают на тощей почве.

Но есть там и плодородные места, где растут ореховые деревья, вязы, дубы нескольких видов, кое-где встречаются кипарисы и тополя.

Цивилизованный человек еще не проник в эти уединенные места, и по-прежнему лишь одни команчи[14] бродят по запутанным лесным тропам.

Нигде по всему Техасу вы не встретите столько оленей и пугливых антилоп, как здесь, — они то и дело выскакивают перед вами.

Птицы, прекрасные по очертаниям и окраске, оживляют ландшафт. Квели[15], шурша крыльями, взвивается в высоту; королевский коршун парит в воздухе; дикий индюк огромных размеров греет на солнце свою блестящую грудь на опушке ореховой рощи; а среди перистой акации мелькает длинный, похожий на ножницы хвост птицы-портнихи, известной среди местных охотников еще под именем райской птицы.

Великолепные бабочки то порхают в воздухе, широко раскрыв крылья, то отдыхают на цветке, сливаясь с ним по очертаниям и окраске. Огромные бархатистые пчелы жужжат среди цветущих кустарников, оспаривая свои права на сладкий сок у колибри, которым они почти не уступают в размере.

Но помните, что среди этой прекрасной природы притаились злые враги человека. Нигде во всей Северной Америке гремучая змея не достигает таких больших размеров, как здесь; она встречается там же, где и ядовитые змеи, известные под индейским названием «мокасин». Тарантулы, скорпионы и тысяченожки на каждом шагу грозят человеку гибелью.

По лесистым берегам рек бродят пятнистый оцелот[16], пума[17] и местный тигр — ягуар; здесь проходит северная граница его распространения.

На опушке лесных зарослей показывается тощий техасский волк, одинокий и молчаливый, а его сородич, трусливый койот, рыщет на открытой равнине с целой стаей своих собратьев.

В этой же прерии на сочных пастбищах пасется самое благородное и прекрасное из всех животных, самый умный из всех четвероногих друзей человека — лошадь. Здесь она живет в диком состоянии, свободная и не испорченная капризами человека. Она не знает, что такое узда, и ее спина не изуродована седлом.

Но все-таки случается, что и в этих отдаленных местах она теряет свою свободу. Здесь была поймана и укрощена прекрасная дикая лошадь — крапчатый мустанг. Она попалась в руки известному охотнику за лошадьми Морису-мустангеру.



На берегу реки Аламо, одного из притоков Рио-де-Нуэсес, стояло скромное, но живописное жилище, одно из тех, каких много в Техасе.

Это была хижина, построенная из расщепленных пополам стволов древовидной юкки, вбитых стоймя в землю. Крыша ее была настлана из штыковидных листьев этого же растения. Промежутки между вертикальными стойками, вопреки обычаю Техаса, не были замазаны глиной. Стены внутри хижины были затянуты лошадиными шкурами. Шипы мексиканского столетника, заменяя гвозди, выдерживали на себе тяжесть этих шкур.

Обрывистые берега реки изобиловали растительностью, послужившей строительным материалом для хижины. Здесь были дикие заросли юкки, столетника и других неплодоносящих растений, но внизу плодородная долина была покрыта прекрасным лесом, где росли тутовые, ореховые деревья и дубы.

В массив леса около берега реки вдавались долины, покрытые сочной пастбищной травой. В глубине одной из этих долин, все окруженное изумрудной зеленью, стояло описанное нами незамысловатое жилище.

Тени деревьев скрывали хижину. Ее можно было видеть только со стороны реки, и то лишь в том случае, если встанешь прямо против нее. Примитивная простота постройки и поблекшие тока окраски делали ее еще более незаметной.

Домик был не больше маркитантской[18] палатки. Дверь — его единственное отверстие, если не считать трубы от небольшого очага, сложенного у одной из стен. Устройство двери своеобразное и простое: деревянная рама, обтянутая лошадиной шкурой и навешенная при помощи петель, сделанных из такой же шкуры.

Позади хижины находился навес, покрытый юкковыми листьями и обнесенный небольшой изгородью из жердей, привязанных к стволам соседних деревьев.

Такая же изгородь была устроена вокруг участка около акра величиной, расположенного между хижиной и обрывом. Это был кораль — загон для диких лошадей.

Действительно, внутри этой изгороди было около десятка, а то и больше, лошадей. Их дикие, испуганные глаза и порывистые движения не оставляли сомнения, что они только недавно пойманы и что им нелегко переносить неволю.

Внутреннее устройство хижины не лишено было некоторого уюта и комфорта. Мягкие блестящие шкуры самых разнообразных мастей — черные, гнедые, пегие и совершенно белоснежные — украшали комнату.

Мебель была чрезвычайно примитивна: кровать — козлы, обтянутые лошадиной шкурой, два самодельных стула и простой стол, сколоченный из горбылей юккового дерева, — вот и вся обстановка. Что-то вроде второй постели виднелось в углу. Полка с книгами, перо, чернила и почтовая бумага, а на столе газета как-то неожиданно поражали глаз в этой скромной хижине.

Здесь было еще несколько других вещей, явно напоминавших о цивилизации: прекрасный кожаный сундук, ружье-двустволка, серебряный стакан чеканной работы, охотничий рог и арапник. На полу стояло несколько предметов кухонной утвари, большей частью сделанной из жести; в углу — большая бутыль в ивовой плетенке, содержащая, по-видимому, более крепкий напиток, чем вода из Аламо.

Остальные вещи не противоречили общей картине. Мексиканское, с высокой лукой, седло, уздечка с оголовьем из плетеных конских волос, такие же поводья, два или три серапэ, несколько свертков крученой веревки — все это было здесь вполне у места. Таково было жилище мустангера.

На одном из стульев посреди комнаты сидел человек, по-видимому слуга. Это был толстяк с копной рыжих волос и с ярко-красным лицом. На нем были плисовые бриджи и такие же гетры. Бархатная куртка, когда-то темно-зеленого цвета, но уже давно выцветшая и теперь почти коричневая, изобиловала большим количеством карманов разной величины. Надетая набекрень шляпа с загнутыми кверху полями дополняла костюм. Можно еще добавить, что вокруг ворота грубой коленкоровой рубашки был небрежно завязан красный ситцевый платок, а на ногах красовались ирландские башмаки.

Однако не только костюм, но вся внешность и манеры выдавали в этом человеке ирландца.

Всякое сомнение сразу рассеивалось, как только толстяк начинал говорить. На таком жаргоне говорят только в Ирландии, в графстве Гальвей. Гальвеец все время разговаривал, несмотря на то что был как будто один в хижине. Однако это было не так. Растянувшись на подстилке из лошадиной шкуры перед тлеющим очагом и уткнувшись носом в самый пепел, лежала большая оленья собака[19]. Казалось, она понимала язык своего собеседника.

— Что, Тара, сокровище мое, — воскликнул человек в плисовых бриджах, — хочешь вернуться в Баллибалах? Неплохо было бы тебе там немножко подкормиться. А то смотри, ведь теперь у тебя все ребра можно пересчитать. Дружок ты мой, мне самому хочется туда. Но кто знает, когда хозяин вернется и возьмет нас с собой! Ну ничего, Тара. Он скоро должен поехать в сеттльмент[20], старый ты мой пес. Он обещал и нас с собой захватить — давай хоть этим утешаться. Чорт побери! Уже больше трех месяцев, как я не был в форту. Может быть, там, среди недавно прибывших солдат, я встречу кого-нибудь из своих старых знакомых. Ну, уж тогда без выпивки не обойдется! Не так ли, Тара?

Собака подняла голову и громко фыркнула вместо ответа.

— Я бы и теперь не прочь промочить горло, — продолжал гальвеец, бросая жадный взгляд в сторону бутыли. — Только бутыль-то ведь уже почти пустая, и молодой хозяин может спохватиться. Да и все равно ведь нечестно пить не спросись. Правда, Тара?

Собака опять подняла морду и опять фыркнула.

Гальвеец встал и направился в угол, где стояла бутыль. Несколько секунд он постоял прислушиваясь, обернувшись прямо к двери, потом поднял соблазнявший его сосуд, вытащил пробку, поднес горлышко к носу и стал наслаждаться спиртным запахом.

Однако это ненадолго удовлетворило гальвейца.

— Чорт побери! — воскликнул он, еще раз взглянув украдкой на дверь. — Кто может устоять против запаха этого чудесного виски? Куда ни шло! Я смочу только кончик языка.

Горлышко бутыли коснулось его губ, послышалось бульканье жидкости.

Чмокнув с удовлетворением несколько раз, гальвеец воткнул пробку, поставил бутыль на место и снова уселся на стул.

— Ах ты, старая плутовка Тара! Это ведь ты соблазнила меня. Ну ничего, хозяин не узнает. К тому же он скоро поедет в форт и там сможет сделать новый запас.

Несколько минут гальвеец просидел молча. Думал ли он о совершенном проступке или же просто наслаждался действием алкоголя, почем знать?

Вскоре он опять заговорил:

— Я никак не пойму, почему нашего хозяина так и тянет в сеттльмент. Он говорил, что отправится туда, как только поймает крапчатого мустанга. А на что ему вдруг так понадобилась эта лошадь? Мне кажется, что все это неспроста. Хозяин говорит, что будет охотиться до тех пор, пока не добьется своего. Как бы не пришлось нам просидеть здесь весь год!.. Кто это там?

Тара бросилась с лаем к двери.

— Фелим! — раздался голос снаружи. — Фелим!

— Это хозяин, — пробормотал Фелим, вскакивая со стула и бросаясь к двери следом за собакой.

Глава VI

КРАПЧАТЫЙ МУСТАНГ

Фелим не ошибся: это был голос его хозяина, Мориса Джеральда.

Выйдя за дверь, гальвеец увидел мустангера верхом на лошади. Гнедой конь, весь мокрый от пота, казался почти черным; бока и шея у него были взмылены.

Гнедой был не один. На конце туго затянутого, привязанного к седельной луке лассо он тащил за собой захваченного в плен товарища.

Это был мустанг совершенно необычной окраски. Даже среди огромных табунов диких лошадей, пасущихся в прериях, такая масть была редкой.

Лошадь была темно-шоколадной масти с белыми пятнами, совсем как ягуар.

Красивая окраска сочеталась с безупречным сложением животного. Это была широкогрудая, с округлыми контурами и стройными тонкими ногами красивая лошадь.

Три раза настойчивые попытки мустангера захватить эту красавицу кончались неудачей. На четвертый раз он добился своего. При помощи длинного лассо со скользящей петлей Морис поймал наконец крапчатого мустанга.

Чем было вызвано неудержимое желание овладеть именно этой лошадью, оставалось тайной одного мустангера.

Фелим еще никогда не видел своего хозяина в таком возбужденном состоянии — даже тогда, когда мустангер возвращался с охоты, как это часто бывало, с пятью или шестью пойманными лошадьми.

Но никогда еще мустангер не приводил такого красавца. Крапчатый мустанг заставил бы любоваться собой кого угодно.

— Гип, гип, ура! — закричал Фелим, подбросив вверх свою шляпу. — Слава святому Патрику[21], наш молодой хозяин поймал наконец крапчатую кобылу! Ну и красавица! Не диво, что он так гонялся за ней. Чорт побери! Если бы она была у нас на Баллинаслойской ярмарке, мы бы за нее могли заломить любую цену. Ах ты, красавица!.. Куда же мы ее отведем? В кораль?

— Нет, это опасно: ее там могут залягать. Мы привяжем ее под навесом. Кастро как гостеприимный хозяин должен будет уступить ей свое место, а сам проведет ночь под открытым небом. Видел ли ты, Фелим, когда-нибудь такую лошадку?

— Никогда, мастер Морис, ничего подобного я еще не видел. Она так хороша, что ее хочется прямо съесть, а на самом деле смотри, как бы она сама кого не съела. Вы ее еще совсем не объезжали?

— Нет, Фелим, я ею займусь, когда у меня будет побольше времени. Надо сделать это как следует. Ведь страшно испортить такую красоту. Я начну приручать ее после того, как доставлю в сеттльмент.

— Когда же вы собираетесь туда?

— Завтра. Мы должны выехать на заре.

— Вот это хорошо! Я рад не только за себя, но и за вас, мастер Морис. Я не знаю, известно ли вам, но у нас виски уже на исходе. Эти американские плуты янки, чорт бы их побрал, здо́рово умеют надувать: они и разбавляют и не доливают. Немудрено, что из их рук бутыли виски ненадолго хватает.

— Не беспокойся насчет виски, Фелим. Я полагаю, там хватит и на сегодняшний вечер и для того, чтобы наполнить наши фляги для завтрашнего путешествия. Не унывай, дружище! Пойдем, сейчас устроим нашу гостью, а затем мы с тобой поговорим о покупке напитка, который, я знаю, ты любишь больше всего на свете после самого себя.

— А вы, мастер Морис? — спросил Фелим, лукаво подмигивая глазом.

Мустангер только улыбнулся и соскочил с седла.

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Крапчатую кобылу поставили под навес, а Кастро привязали к дереву.

Утомленный тяжелым днем, мустангер бросился на свою кровать. Никогда еще в жизни ему не приходилось быть так долго на охоте, как в погоне за этой степной лошадью.

Несмотря на то что ему пришлось провести несколько дней в седле, из них три последних — в непрерывной погоне за крапчатой кобылой, несмотря на невероятную усталость, мустангер не мог спать. Время от времени он вставал и начинал ходить взад и вперед по хижине.

Казалось, что достигнутый успех, вместо того чтобы успокоить его, вызвал как раз обратное действие.

Наконец Фелим, пользуясь правом молочного брата, решил выяснить причину его беспокойства.

— Что с вами, мастер Морис? Скажите мне, в чем дело?

— Ничего, Фелим, ничего. Почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Да как же не спросить? Ведь и я не могу ни на минутку заснуть с того самого дня, как вы в последний раз вернулись из сеттльмента. Что-то отняло у вас сон. Может быть, какая-нибудь мексиканская девица? Нет, я этому никогда не поверю — они не в вашем вкусе.

— Ты чушь болтаешь, Фелим. Со мной ничего не случилось. Дай-ка лучше мне чего-нибудь закусить. Не забывай, что ведь я с утра ничего не ел. Что у тебя там есть?

— Признаться, у нас слабовато насчет еды — ведь за эти три дня, как вы охотились за мустангом, ничего не прибавилось. Есть у нас немного холодной оленины и кукурузный хлеб. Если желаете, я сейчас разогрею мясо.

— Хорошо, я могу подождать.

— Не лучше ли вам выпить сначала стаканчик вина?

— Я не прочь.

— Чистого или с водой?

— Стакан грога. Только принеси свежей воды из ручья.

Фелим взял с полки серебряный стакан и собирался уже идти, как вдруг Тара с громким лаем бросилась к двери. Фелим с некоторой опаской направился к выходу.

Лай собаки сменился радостными взвизгиваниями, как будто она приветствовала кого-нибудь из друзей.

— Это старый Зеб Стумп, — сказал Фелим и пошел выполнять поручение.

Вновь прибывший был человек совершенно другого склада, чем обитатели хижины.

Это был высокий мужчина, не менее шести футов ростом. На нем были сапоги из крокодиловой кожи; в широкие голенища были заправлены штаны из домотканной шерсти, когда-то окрашенные кизиловой краской, но теперь уже потерявшие от грязи всякий цвет. Рубашка из оленьей кожи была надета прямо на тело, а поверх нее — совсем выцветший зеленый камзол, сшитый из грубой материи работы местных индейцев. Серая поярковая шляпа, сильно поношенная, дополняла его бедный костюм.

Охотничье снаряжение Зеба Стумпа, типичное для лесных охотников Северной Америки, было так же скромно, как и его костюм. Сумка для патронов и большой серпообразный рог для пороха были подвешены с правой стороны на ремешке, перекинутом через плечо. Камзол перехватывался широким кожаным поясом; на нем висели кожаные ножны, из которых высовывалась грубая рукоятка большого охотничьего ножа, сделанная из оленьего рога.

Вопреки обычаю техасских охотников, на его одежде не было видно никаких украшений. Все было просто, почти грубо, как будто Зеб осуждал всякое франтовство.

Даже ружье — главное орудие его ремесла — было чрезвычайно примитивной работы. Это ружье было такого размера, что когда хозяин ставил его на землю, дуло доходило ему до плеча.

Зебу Стумпу было на вид около пятидесяти лет. Кожа у него была смуглая, а выражение лица на первый взгляд производило суровое впечатление. Однако, приглядевшись немного, вы начинали чувствовать, что этот человек не лишен спокойного юмора.

Зеб Стумп родился и вырос в штате Кентукки, молодость свою провел среди девственных лесов нижней Миссисипи, занимаясь исключительно охотой. Теперь, на склоне лет, он продолжал это же дело, но уже в дебрях юго-западного Техаса.

— Здоро́во! — лаконически приветствовал Зеб мустангера, загораживая дверь хижины своим большим телом.

— Добрый вечер, мистер Стумп, — ответил хозяин, вставая навстречу гостю. — Заходите и садитесь.

Охотник не заставил себя просить и, перешагнув порог хижины, неловко уселся на неустойчивом стуле. Сиденье было настолько низким, что колени Стумпа очутились почти на уровне его подбородка, а длинный ствол ружья, словно пика, поднялся на несколько футов над его головой.

— Проклятые стулья! — заворчал он, видимо недовольный неловким положением. — На что лучше какой-нибудь чурбан: чувствуешь, по крайней мере, что он под тобой не поедет.

— Попробуйте вот это, — сказал хозяин, указывая на кожаный сундук в углу комнаты. — Он, кажется, будет устойчивей.

Старый Зеб не возражал против этого предложения и пересел на сундук.

— Пешком, мистер Стумп, как всегда?

— Нет, моя старуха там; я привязал ее к дереву. Я не был на охоте.

— Вы, кажется, никогда не охотитесь верхом, не правда ли?

— Я не дурак, чтобы охотиться верхом на лошади.

— Но ведь в Техасе все так делают.

— Все ли так охотятся или нет, но это дурацкий обычай, обычай ленивых дураков. На своих на двоих я подстрелю больше дичи за один день, чем за целую неделю верхом на кобыле. Конечно, для вас, охотника за мустангами, лошадь необходима, но ежели вы охотитесь за медведем, оленем или диким индюком, то на лошади вы только их распугаете. Свою старую кобылу я держу только для того, чтобы перевозить на ней добычу.

— Кстати, вы ее оставили под открытым небом. Пусть Фелим поставит ее под навес. Ведь вы переночуете у нас?

— Благодарю. По правде сказать, я рассчитывал на ваше гостеприимство. Относительно моей лошади вы не беспокойтесь: она хорошо привязана.

— Может быть, вы хотите закусить? Фелим как раз готовит ужин. К сожалению, я ничего не могу вам предложить, кроме оленины.

— Что может быть лучше хорошей оленины? Разве только медвежье мясо. Давайте зажарим ее на горячих углях, я помогу стряпать. Мистер Фелим, если вас не затруднит, пройдите, пожалуйста, к моей кобыле и принесите дикую индюшку — она привязана к луке седла; я ее подстрелил по дороге.

— Чудесно! — воскликнул мустангер. — Наши запасы совсем истощились. В течение последних трех дней я охотился за одним замечательным мустангом и не брал с собой ружья. Фелим и я, а также Тара совсем изголодались за это время.

— Что же это за мустанг? — с интересом спросил охотник, как будто не обращая внимания на последнее замечание.

— Темно-шоколадная кобыла с белыми пятнами. Прекрасная лошадка!

— Чорт побери! Да ведь это как раз то, за чем я сюда приехал!

— Вот как?.

— Я видел этого мустанга, видел несколько раз в прерии. Вы говорите, это кобыла? Я этого не знал, так как она не подпускала меня к себе на расстояние полумили. Мне хотелось бы, чтобы вы попробовали поймать ее. Я вам скажу, почему. Я был в сеттльменте. Туда приехал один человек, которого я знавал еще по Миссисипи. Это богатый плантатор. Жил он на широкую ногу и особенно прославился своими пышными празднествами. Много оленей и индюков поставлял я для его стола. Его зовут Пойндекстер.

— Пойндекстер?

— Это имя знают все на берегах Миссисипи — от Орлеана до Сан-Луи. Он был богат, да, думаю, и теперь не беден, так как привел с собою сотню негров. Кроме того, с ним живет племянник, по имени Кольхаун, у которого имеются доллары, и делать парню с ними нечего, кроме как давать своему дядюшке в долг. Теперь, мой друг, я скажу, почему я хотел повидаться с вами. Единственная дочь плантатора, в которой он души не чает, большая охотница до лошадей. В Луизиане она ездила на самых бешеных, каких только можно было найти. Слышала она раз, как я рассказывал старику о крапчатом мустанге. С тех пор она не давала отцу покоя, пока тот не обещал ей, что не пожалеет денег тому, кто поймает эту лошадь. Он сказал, что даст двести долларов. Я знал, что все мустангеры сеттльмента сейчас же погонятся за мустангом, как только об этом узнают, поэтому, не сказав никому ни слова, я поспешил сюда на своей старой кобыле.

— Пойдемте со мной, мистер Стумп, — сказал молодой ирландец, вставая со стула и направляясь к дверям.

Охотник пошел за ним, несколько удивленный неожиданным приглашением.

Морис повел своего гостя к навесу, где был привязан крапчатый мустанг.

— Похожа ли эта лошадь хоть сколько-нибудь на того мустанга, о котором вы говорили, мистер Стумп?

— Чорт меня возьми, если это не тот самый мустанг! Готово, уже пойман! Двести долларов ваши. И будь я проклят, если он не сто́ит каждого пенни этой суммы! Ну и красота! Вот будет радость для мисс Пойндекстер! Она сойдет с ума от восторга!

Глава VII

БЕСПОКОЙНАЯ НОЧЬ

Неожиданное открытие, что крапчатый мустанг уже пойман, сильно приподняло настроение старого охотника. Этому немало способствовало также содержимое той бездонной бутыли, в которой, вопреки опасениям Фелима, все же нашлось еще достаточное количество виски.

Оживленная беседа сотрапезников касалась главным образом охотничьих похождений и происшествий с индейцами.

Поскольку Зеб Стумп был большим знатоком охотничьих дел, немудрено, что он говорил больше всех. А Фелим только время от времени выражал вслух свое изумление по поводу удивительных происшествий.

Однако беседа прекратилась еще задолго до наступления полуночи. Вероятно, опорожненная бутыль больше других причин заставила собеседников подумать об отдыхе.

Старый охотник привязал свою кобылу на длинную веревку, чтобы она могла пастись, и захватил с собой с седла старое, пожелтевшее одеяло, которое составляло его обычную постельную принадлежность.

— Ложитесь на мою кровать, — вежливо предложил ему хозяин, — а я лягу на полу, подстелив лошадиную шкуру.

— Нет, — ответил гость, — ни одна из ваших полочек не годится для того, чтобы Зеб Стумп мог спать на ней. Я предпочитаю землю. Мне лучше всего спится на земле, да и, кроме того, нет опасности свалиться.

— Если вам так нравится, ложитесь на полу; вот здесь будет лучше всего, я вам постелю шкуру.

— Молодой человек, пожалуйста, не беспокойтесь — не стоит напрасно тратить время. Такой малый, как я, не может спать ни на каком полу. Его постель — зеленая трава прерии.

— Неужели же вы собираетесь спать под открытым небом? — воскликнул изумленный мустангер, увидя, что гость с перекинутым через плечо одеялом направляется к выходу.

— Да, и ничего другого я не намерен делать.

— Но послушайте, ведь ночь холодна, вы продрогнете!

— Это пустяки. Пусть я немного продрогну, все же это лучше, чем задыхаться без воздуха под крышей.

— Вы шутите, мистер Стумп?

— Молодой человек! — горячо отозвался охотник. — Зеб Стумп за последние шесть лет ни разу еще не растянул своих старых костей под крышей. У меня когда-то было что-то вроде дома — в дупле старой смоковницы. Это было на Миссисипи, когда моя старуха была еще жива и я сохранял это жилище ради нее. После ее смерти я перебрался в Луизиану, а потом сюда. С тех пор синее небо Техаса и днем и ночью — моя единственная крыша.

— Если вы предпочитаете спать снаружи…

— Да, я предпочитаю, — коротко ответил охотник, переступая порог и направляясь на зеленую лужайку, расположенную между хижиной и речкой.

С ним было не только его старое одеяло — на руке у него была перекинута веревка шести-семи ярдов[22] длиной, сплетенная из конского волоса. Это был кусок кабриэсто, обычно употребляемого для того, чтобы привязывать лошадь на пастбище, но в данном случае кабриэсто служило для другой цели.

Внимательно осмотрев при свете луны лужайку, охотник раскинул на ней веревку кольцом.

Войдя внутрь этой своеобразной ограды и завернувшись в одеяло, Зеб Стумп спокойно улегся и через минуту уже спал.

Однако недолго ему пришлось отдыхать. Пара удивленных глаз следила за каждым движением охотника; это были глаза Фелима О\'Нила.

— Святой Патрик, — шептал он, — что это значит? Для чего старик окружил себя веревкой?

Любопытство гальвейца сначала боролось с чувством вежливости, но потом первое взяло верх. Едва лишь раздался храп заснувшего охотника, как гальвеец прокрался к нему и стал его трясти, чтобы получить ответ на неразгаданный вопрос.

— Будь ты проклят, ирландский осел! — воскликнул Стумп с явным неудовольствием. — Я думал, что уже утро. Для чего я кладу вокруг себя веревку? Для чего же еще, как не для того, чтобы оградить себя от всякой нечисти!

— От какой нечисти, мистер Стумп? Вы хотите сказать — от змей?

— Ну конечно, от змей, чорт бы тебя побрал! Отправляйся спать.

Несмотря на резкий отпор, Фелим, довольный, вернулся в хижину.

— Змеи в Техасе надоедают хуже индейцев, — ворчал он, разговаривая сам с собой. — Ни одной ночи не могу заснуть спокойно с тех пор, как сюда попал. Вечно только и думаешь о них или видишь их во сне. Как жаль, что святой Патрик не посетил эту страну, прежде чем отправиться на тот свет.

Фелим, живя в уединенной хижине, мало с кем встречался и потому не знал о магических свойствах кабриэсто.

Он не замедлил использовать приобретенные знания. Тихонько прокравшись в хижину, чтобы не разбудить заснувшего хозяина, Фелим снял висевшее на стене кабриэсто, затем, снова выйдя за дверь, положил его вокруг хижины.

Закончив эту процедуру, ирландец переступил порог жилища, шепча:

— Наконец-то Фелим О\'Нил сможет спать спокойно, сколько бы там ни было этих змей в Техасе.

После этого в хижине водворилась полная тишина. Земляк святого Патрика, не боясь больше змей, моментально заснул, растянувшись на лошадиной шкуре.

Некоторое время казалось, что все наслаждались ночным отдыхом, включая Тару и пойманного мустанга. Единственно, кто нарушал общую тишину, это старая кобыла Стумпа, которая щипала сочную траву на ночном пастбище.

Однако скоро обнаружилось, что старый охотник не спал. Вместо того чтобы лежать спокойно, он ворочался с боку на бок, как будто какая-то назойливая мысль лишила его сна. Кончилось это тем, что Стумп не выдержал, сбросил с себя одеяло, сел и недовольно огляделся.

— Чорт бы побрал этого ирландского дурака! — процедил он сквозь зубы. — Испортил мне сон, проклятый! Надо было бросить его в речку. Только из уважения к его хозяину я этого не сделал. Наверно, мне так и не удастся заснуть до утра.

При этих словах охотник еще раз завернулся в одеяло и лег. Однако заснуть ему не удалось. Он снова начал ворочаться. Наконец опять сел и выругался.

На расстоянии двадцати футов[23] от того места, где он сидел, охотник неожиданно заметил змею.

— Змея! — шепотом произнес он, когда его глаза остановились на пресмыкающемся. — Любопытно, что это за порода. Слишком велика для гремучей змеи. Правда, в этих краях встречаются гремучие почти такого размера. Нет, это не она… А-а, теперь понимаю. Это «курочка» ищет яйца. Ах ты бестия! И ведь ползет прямо на меня.

В его тоне не чувствовалось испуга. Зеб Стумп знал, что змея не переползет через кабриэсто, а, коснувшись его, поползет обратно, как от огненной черты.

Под защитой этого магического круга охотник мог спокойно следить за неприятелем, если бы это была даже самая ядовитая змея. Но она не была ядовитой. Это был всего лишь у́ж и притом самый безобидный, из той разновидности змей, которой народная фантазия придумала название «курочка».

На лице Зеба отразилось любопытство. Как только «курочка» подползла к самому кабриэсто и, немного приподняв голову, ткнулась прямо в веревку, она тотчас же повернула и поползла обратно.

Охотник с любопытством следил за ее движениями.

— Бедная тварь! Пусть себе ползет восвояси. Правда, она высасывает индюшечьи яйца и этим сокращает индюшечий род, но ведь это ее единственная пища, и нечего мне на нее сердиться. Но на этого проклятого дурака я зол. Что бы это придумать ему в наказание?.. Есть! Здо́рово придумал!

При этих словах старый охотник вскочил на ноги и бросился за уползающим ужом.

Минута — и у́ж извивался в его руках.

— Ну, мистер Фелим, — воскликнул Зеб, — теперь держись! Я напугаю твою трусливую душу так, что ты не заснешь до самого утра… Ты для меня это сделаешь, «курочка»?

И охотник направился к хижине. Тихонько прокравшись в нее, он пустил ужа внутрь круга кабриэсто, которым Фелим тщательно оградил свое жилище.

Вернувшись на свое травяное ложе, охотник еще раз натянул одеяло и пробормотал:

— Если змея в течение получаса не вползет на этого ирландского дурня, то в таком случае Зеб Стумп дурак… Стой! Что это? Чорт побери, неужто это он?

В эту минуту поднялся такой неистовый шум, который мог бы разбудить всю окрестность на расстоянии нескольких миль.

Сначала раздался человеческий крик, или, вернее, человеческий вопль — такой, какой мог вырваться только из глотки Фелима О\'Нила. Ему сейчас же стали вторить животные, и вскоре вопли Фелима потонули в диком хоре голосов, в котором собачий лай сливался с лошадиным храпом и ржаньем.

— Что случилось? — спросил хозяин, соскочив с кровати и направляясь к охваченному ужасом слуге. — Что за нечистая сила обуяла тебя? Может быть, тебе приснилось привидение?

— О, мастер Морис, хуже привидения! Меня искусала змея. Она проползла по всему моему телу! Святой Патрик, я бедный, погибший грешник! Я, наверно, сейчас умру.

— Искусала змея? Скажи где? — спросил Морис, торопливо зажигая свет.

Вместе с охотником, который уже успел очутиться в хижине, он стал осматривать тело Фелима.

— Я не вижу никаких признаков укусов, — продолжал мустангер, после того как он тщательно осмотрел тело слуги, поворачивая его во все стороны.

— Нет даже царапины, — коротко отозвался Стумп.

— Не укусила? Это хорошо. Но она ползала по всему моему телу. Я и сейчас чувствую холод от нее.

— Да правда ли, что тут была змея? — спросил Морис с сомнением в голосе. — Может быть, тебе все это только приснилось, Фелим?

— Какой тут сон, мастер Морис! Это была настоящая змея. Я вас уверяю, что это так.

— Возможно, что и была змея, — вмешался охотник. — Давайте посмотрим, может быть мы ее найдем. Кругом вашего дома лежит веревка из конского волоса. Как же это змея могла перебраться через нее?.. Стой, вот она!

Говоря это, охотник указал на угол, где, свернувшись кольцом, лежала змея.

— Да это всего лишь у́ж, «курочка»! — продолжал Стумп. — Он не опаснее голубя. Искусать тебя он не мог, но мы все равно с ним расправимся.

Сказав это, охотник схватил ужа в руки, поднял высоко и бросил оземь. Уж потерял способность двигаться.

— Вот и все, мистер Фелим, — сказал Зеб, наступая змее на голову своим тяжелым каблуком. — Теперь ложись спокойно спать и спи до утра: змеи тебя больше не будут беспокоить.

Подталкивая ногой убитого ужа, Зеб Стумп вышел из хижины, весело посмеиваясь. В третий раз растянулся он на траве лужайки во весь свой огромный рост и на этот раз наконец заснул.

Глава VIII

ТЫСЯЧЕНОЖКА

После расправы со змеей все успокоилось. Вой собаки прекратился вместе с воплями Фелима. Мустанги снова спокойно стояли под тенью деревьев.

В хижине тоже все было тихо, и лишь время от времени слышно было, как ерзал гальвеец на подстилке из мустанговой шкуры, не веря больше в защиту кабриэсто.

И за стеной хижины тихо. Лишь один звук нарушал тишину. Это было нечто среднее между шипеньем крокодила и кваканьем лягушки. Однако, поскольку этот звук вылетал из ноздрей Зеба Стумпа, вряд ли он мог быть чем-нибудь другим, как храпом заснувшего охотника.

Почти целый час длился этот концерт.

— Спасайте! — закричал неожиданно гальвеец, разбудив не только своего хозяина в хижине, но и гостя на поляне. — Святая дева! Заступница беззащитной невинности! Спаси меня! Спаси меня!

— Спасти тебя? От чего? — спросил Морис Джеральд, еще раз вскочив со своей кровати и торопливо зажигая свет. — Что случилось?

— Другая змея, ваша милость. Ох! Честное слово, это была гадюка, хуже той, которую убил мистер Стумп. Она искусала мне всю грудь. Я чувствую, как у меня все тело горит, точно меня обожгли раскаленным железом.

— Чорт бы тебя побрал! — закричал Зеб Стумп, показавшись в дверях с одеялом на плече. — Второй раз будишь меня, дурак! Извините меня, мистер Джеральд. Мне кажется, что дураков во всех странах достаточно — в Америке так же, как и в Ирландии, но такого идиота, как ваш, я еще нигде не встречал. Это сущее несчастье! Я не знаю, удастся ли нам сегодня заснуть, разве только после того, как мы его искупаем в речке!

— Ох, мистер Стумп, дорогой, не говорите так! Клянусь вам обоим, что здесь опять змея! Я уверен, что она еще в хижине. Только минуту тому назад я чувствовал, как она ползла по мне.

— Это тебе приснилось, наверно, — ответил охотник более снисходительным и более доверчивым тоном. — Я говорю тебе, что ни одна техасская змея не переползает через кабриэсто. Первая змея наверняка уже была в хижине, прежде чем ты успел положить лассо. Не похоже, чтобы две зараз могли вползти. Впрочем, это нетрудно узнать.

— Ох, спасите! — кричал ирландец, сдирая с себя рубашку. — Вот он, след змеи, как раз на ребрах. Разве я неправ? О милосердная дева, что будет со мной? Я горю, как в огне!

— Змея! — воскликнул Стумп, приближаясь к перепуганному гальвейцу и держа над ним свечу. — Змея на самом деле! Клянусь адом, это не змея! Это хуже змеи!

— Хуже змеи? — воскликнул Фелим в отчаянии. — Хуже, вы сказали, мистер Стумп? Вы думаете, это опасно?

— Как тебе сказать… Все зависит от того, найду ли я поблизости лекарство. Если же нет, то я не отвечаю…

— О, мистер Стумп, не пугайте меня!

— В чем дело? — спросил Морис, с первого же взгляда заметивший на груди Фелима ярко-красную полосу. — Что же это в конце концов? — повторил он с возрастающим беспокойством, когда заметил, каким сосредоточенным взглядом охотник рассматривал странные следы. — Я ничего подобного не видел. Это вызывает у вас тревогу?

— Большую, мистер Джеральд, — ответил Стумп, уводя с собой мустангера за дверь хижины и разговаривая шепотом, чтобы не услышал Фелим.

— Но что же это такое? — взволнованно переспросил Морис.

— Это проползла тысяченожка.

— Ядовитая тысяченожка?! Неужели она его укусила?

— Нет, я не думаю. Но этого и не требуется. Хватит и того, что тысяченожка проползла, — это смертельно.

— Небесные силы! Неужели это так опасно?

— Да, мистер Джеральд. Не раз я был свидетелем, как хорошие люди отправлялись на тот свет с такой полосой. Если не принять мер, и к тому же срочных, у него начнется невероятный жар, а потом он лишится рассудка, все равно как после укуса бешеной собаки. Не стоит, однако, пугать его, пока я не выясню, что можно сделать. В этих краях встречается одно растение. Если мне удастся быстро его найти, тогда вылечить Фелима будет нетрудно. К несчастью, спряталась луна, и мне придется искать на ощупь. Я знаю, что на обрыве много этого зелья. Вы идите обратно и успокойте парня, а я посмотрю, что мне удастся сделать. Через минутку я вернусь.

То, что разговор велся шепотом и притом за дверью хижины, привело Фелима в паническое состояние.

Не успел старый охотник отправиться на поиски лечебного растения, как гальвеец с дикими воплями выбежал из хижины. Морис долго провозился, пока ему удалось успокоить своего слугу.

Несколько минут спустя в двери снова появился Зеб Стумп. Выражение его лица сразу обрадовало присутствующих; ясно было, что целебное растение найдено. В правой руке охотник держал несколько овальных листьев темно-зеленого цвета, густо и равномерно усаженных острыми шипами.

Морис узнал в них листья хорошо знакомого ему растения, известного под названием cactus oregano[24].

— Не бойся, мистер Фелим, — сказал старый охотник, переступая порог хижины: — теперь ничего страшного нет. Я достал цветочек, который живо вытянет весь жар из твоей крови. Прекрати свой вой, говорят тебе! Ты разбудил всех птиц, зверей и пресмыкающихся на двадцать миль вверх и вниз по реке. Если ты будешь продолжать в том же духе, сюда сбегутся все команчи, а это, пожалуй, будет похуже тысяченожки. Мистер Джеральд, приготовьте повязку, пока я буду препарировать растение.

Охотник прежде всего снял ножом шипы. Удалив затем кожицу, он нарезал кактус толстыми ломтями и покрыл ими воспаленную полосу на теле Фелима, после чего перевязал пострадавшего чистой тряпкой, приготовленной мустангером. Воспаление было вызвано не тем, что тысяченожка просто проползла, как думал Зеб, а тем, что она искусала спящего гальвейца своими ядовитыми челюстями.

Кактус быстро оказал свое действие — его сок был хорошим противоядием. Успокоенный, Фелим скоро заснул. После неудачной попытки найти тысяченожку врач-самоучка вернулся на свою лужайку, где спокойно проспал до утра.

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

На заре все трое были на ногах. Позавтракав остатками жареного индюка, они стали собираться в путь. Фелим уже чувствовал себя вполне здоровым и вместе с охотником подготовлял диких лошадей к перегону через прерию. Морис тем временем снаряжал в путь своего коня и крапчатую кобылу. Особенно большое внимание он уделял прекрасной пленнице. Он тщательно расчесывал ее гриву и хвост и счищал с блестящей шерсти пятна грязи — следы упорной погони.

— Бросьте это, — сказал Зеб, наблюдая не без удивления за мустангером. — Вы напрасно так стараетесь. Вудли Пойндекстер не из тех людей, которые отказываются от своего слова. То, что вы получите двести долларов, так же верно, как то, что меня зовут Зебом Стумпом. Чорт возьми, она ведь сто́ит этих денег!

Морис ничего не ответил, но, судя по улыбке, появившейся в уголках его рта, можно было думать, что Зеб Стумп совсем не понял причины его особенного внимания к крапчатому мустангу.

Не прошло и часа, как мустангер двинулся в путь на своем гнедом коне, ведя за собой на лассо красивую пленницу. Остальные мустанги следовали рысью за Фелимом. Зеб Стумп на своей старой кобыле с трудом поспевал за ними.

Позади всех, осторожно ступая по колючей траве, не торопясь бежала Тара.

Никто не остался охранять хижину; закрыли лишь дверь, обтянутую конской шкурой, чтобы не забрели в нее четвероногие обитатели прерии. Некоторое время тишина, царящая кругом, нарушалась лишь криком совы, пронзительными завываньями пумы и унылым воем голодного волка.

Глава IX

ПОГРАНИЧНЫЙ ФОРТ

На высоком флагштоке форта Индж развевается флаг, усеянный звездами; он отбрасывает колеблющиеся тени на своеобразную и необычайную панораму.

Это картина настоящей пограничной жизни — полувоенной, полугражданской, наполовину дикой, наполовину цивилизованной.

Здесь можно видеть и разнообразные костюмы и белых и цветнокожих людей, людей разных профессий, занимающих различное положение в обществе.

И самый форт имеет какой-то необычайный вид. Здесь нет ни казематов, ни потайных ходов, ни рвов, ни гласисов[25] — почти ничего, что напоминало бы крепость. Навес-конюшня для двухсот лошадей обнесена простым частоколом из стволов тропической алгорабии. За пределами его — десяток построек незатейливой архитектуры, с плетеными стенами, обмазанными глиной. Сзади расположены госпиталь, склады; с одной стороны — гауптвахта, с другой — столовая и офицерские квартиры.

Все чрезвычайно скромно, но чисто и опрятно. Простые оштукатуренные стены выбелены известью. Таков форт Индж.

На небольшом расстоянии — другая группа домов, не больше той, которая называется фортом. Они тоже находятся под покровительством американского флага; хотя непосредственно над ними он не развевается, но ему они обязаны своим появлением и существованием.

Это зародыш одного из тех поселков, которые обычно появляются вблизи американского военного пункта, и затем быстро развиваются и становятся большими городами.

В настоящее время население поселка состоит из: маркитанта, на складе которого имеются спиртные напитки, не зачисленные в военный паек; хозяина гостиницы, при которой находится бар-кабачок с чистыми земляными полами и привлекательными полочками, уставленными бутылками для соблазна приходящих пьяниц; кучки профессиональных игроков, очищающих карманы местного гарнизона; двух десятков охотников, погонщиков, мустангеров и вообще людей, не поддающихся определению, которые во всех странах составляют необходимую принадлежность каждого военного поселения.

Дома этого небольшого сеттльмента расположены в некотором порядке. По-видимому, все они — собственность одного предпринимателя. Они стоят вокруг сквера, где вместо фонарей и статуй торчат над вытоптанной травой засыхающий ствол кипариса и несколько кустарников.

Леона в этом месте суживается до размера маленького ручья и течет позади форта и поселка. Перед ней расстилается равнина, покрытая яркой изумрудной зеленью и вдали очерченная более темной полосой леса. Здесь могучие дубы, ореховые деревья, вязы борются за свое существование с колючими порослями кактуса и со множеством вьющихся и ползучих растений-паразитов, почти неизвестных ботанику. К югу и востоку на берегу речки разбросаны дома-усадьбы при плантациях. Некоторые из них более примитивной и новой стройки, другие более утонченного стиля и, повидимому, уже солидного возраста.

Один из этих домов особенно обращает на себя внимание — это большая постройка с плоской крышей, с зубчатыми брустверами; белые стены резко выделяются на зеленом фоне леса, окружающего дом с трех сторон. Это гасиенда[26] Каса-дель-Корво.

Но вот вы повернулись к северу, и перед вами неожиданно вырастает одиноко стоящая гора конусообразной формы. Она поднимается в высоту на несколько сот футов. Позади нее в туманной дали вырисовывается ломаная линия Гвадалупских гор.

Посмотрите выше, и вы увидите небо — полусапфировое, полубирюзовое. Днем оно совершенно чистое и безоблачное, и видно на нем только золотое сияние солнца. Ночью оно усеяно звездами, как будто выкованными из чистой стали, а четко очерченный диск луны кажется здесь совсем серебряным.

Посмотрите вниз в тот час, когда уже исчезли луна и звезды, когда ветерок, наполненный ароматами цветов, дует с залива Матагорда, — посмотрите, и вы увидите картину настолько пеструю и яркую, настолько изобилующую разнообразными очертаниями, красками, костюмами, что описать ее почти невозможно.

Вы увидите голубую форму пехоты Соединенных Штатов, синие мундиры драгун, светло-зеленые — стрелков. В полном обмундировании вы встретите только нескольких дежурных офицеров. Их товарищи, пользуясь свободным временем, бродят около бараков или же под навесом конюшни в красных фланелевых рубашках, в мягких шляпах и нечищеных сапогах.

Офицеры болтают с людьми, одетыми совсем не по-военному. Это охотники — в свободной одежде из оленьей шкуры и таких же крагах; пастухи, мустангеры — в мексиканских костюмах: в широких шароварах, с серапэ на плечах и в небрежно заломленной набекрень черной глянцевой шляпе — сомбреро. Офицеры разговаривают с индейцами, которые пришли в форт либо по делам торговли, либо для мирных переговоров: их палатки виднеются невдалеке. Фигуры индейцев, задрапированных в свои домотканные красные, зеленые и голубые шали, кажутся необычайно красочными и почти классически красивыми. Даже нелепая разрисовка, которой они изуродовали свою кожу, и слипшиеся от грязи черные длинные волосы, удлиненные еще прядями конских волос, не могут испортить их строгую красоту.

Вообразите себе эту пеструю толпу людей в разнообразных национальных костюмах, в военной форме; добавьте еще чернокожих негров — офицерских грумов или же посыльных плантатора из соседнего сеттльмента; представьте себе, как они стоят небольшими группками и болтают между собой или же гуляют по равнине между фургонами; пару тяжелых орудий на тележке; одну или две белые палатки, занятые офицерами, предпочитающими из оригинальности спать под прикрытием парусины; несколько винтовок со штыками, — представьте себе все это, и перед вашими глазами встанет правдивая картина военного форта, находящегося на границе Техаса, на окраине цивилизации.