— Какой церкви?

— Методистской, мне кажется.

Опасности пока нет. Сколько методистских церквей там должно быть?

— А-а. Понятно. — Ив села поглубже в кресло, видимо, раздосадованная тем, что новая подруга не хочет продолжать разговор.

Поезд начал замедлять ход, а сердце Дэйзи забилось чаще. Так было каждый раз, когда она впервые приезжала в новый город, в новый дом. Но было еще и другое — чувство, что на этот раз она действительно едет домой. Это было как-то связано с соленым запахом моря, жалобными криками чаек, ощущением безбрежного пространства, начинавшегося сразу за кустами, ограждающими железнодорожные пути. А затем они подъехали к крошечной станции: всего две линии рельсов, разделенных платформой.

Поезд остановился, и Дэйзи, отвернувшись от окна, с удивлением увидела маленькую старушку, которая все еще сидела напротив нее. Дэйзи практически забыла о ней.

— Приятно было познакомиться, — улыбнулась Дэйзи.

— И мне. Надеюсь, ваша кузина… ну, вы понимаете.

— Спасибо.

Дэйзи позволила старушке выйти первой, потом, когда та быстро заковыляла к пункту проверки билетов, она повозилась некоторое время с чемоданом, чтобы дать Ив уйти подальше, прежде чем двинуться самой.

Дэйзи вышла на солнце и остановилась, чтобы осмотреться. Слева ряд трехэтажных домов с высокими окнами, лениво загибаясь, пропадал из виду. Справа — здание, которое, разумеется, называется «Станционная гостиница». А перед ней, за треугольником обсаженного кустами газона, расстилалось Северное море, вздымающееся и опадающее, словно бьющееся на ветру серо-голубое одеяло, растянутое между строениями. Дэйзи как зачарованная пошла в сторону набережной. Когда в последний раз видела море, она даже не могла вспомнить. Все места, имена и лица перемешались у нее в голове. Она знала, что, видимо, на каком-то этапе жизни бывала у моря, но не могла вспомнить когда.

Дэйзи оглянулась, словно прощаясь с жизнью, которую оставляла позади, и увидела жилой дом в викторианском стиле: красный кирпич, высокие окна и массивный парадный вход. Она обошла его, чтобы попасть от современной стеклянной билетной кассы к газону, но дом так походил на старую билетную кассу, которую она ожидала увидеть, что ей пришлось на мгновение зажмуриться, чтобы проверить, не привиделся ли он ей. А затем, рассмотрев, как в здании размещаются квартиры, она поняла, что могло случиться. В нем раньше действительно размещалась билетная касса, но ее закрыли и переделали в многоквартирный дом. Наверное, так лучше. Теперь путь на станцию лежал через безвестный дом, сложенный как из кубиков, и живущие в старой билетной кассе люди понятия не имели об истории, которая их окружает.

Небольшая прогулка от станции привела ее на площадь. Прямо впереди виднелся мол: длинная деревянная дорога, уходящая в море, которая опиралась на сложную систему столбов и распорок. Слева, насколько хватало взгляда, располагались гостиницы и гостевые домики. Справа — то, что на первый взгляд походило на набор детских разноцветных кубиков. Дэйзи потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что это пляжные домики: выкрашенные в красный, зеленый и желтый цвет простые деревянные навесы, которые установлены на склоне холма и разделены бетонными дорожками.

Но именно море продолжало манить ее к себе. Беспокойное море, тысячи оттенков синего и серого цвета, сливающихся воедино, когда волны набегают на песок и отступают назад только для того, чтобы собрать силы для следующего броска. Она ощущала, как распыленные в воздухе морские брызги пощипывают кожу. Море. Такое хаотичное, такое беспокойное и бесконечно обворожительное… Она могла часами смотреть на него.

Но ей все же нужно где-то остановиться. Поездка от пригорода Лондона до Колчестера и последующее путешествие на поезде вымотали, и она не мечтала ни о чем, кроме горячей ванны и сна без сновидений.

Лучшее, что можно сделать, подумала она, — это найти хорошую гостиницу на несколько дней. Это позволит спокойно поискать что-нибудь более постоянное — возможно, квартиру на первом этаже старого дома неподалеку от берега. Пока у нее есть кухня, где можно готовить, и кровать, где можно спать, она счастлива. Логово, откуда можно выходить на охоту. Как говорит старинная пословица: «Сначала поймай своего зайца, а уж потом его готовь».

Было бы хорошо поиметь садик, но это не главное. В конце концов, багажник ее машины, которая пока стоит в Колчестере, полон разных веточек, листьев, цветков и корешков, которые она собрала в своем настоящем саду, своем особом саду. Этого должно хватить, чтобы занять себя.

Медленно и все больше ощущая усталость, Дэйзи повернулась и побрела вдоль гостиниц и гостевых домиков. Первые несколько выглядели так, словно предназначались для отлова только что сошедших с поезда людей: уютные, с лепниной безликие штучки, привлекательные только близостью к станции и берегу. Далее шла большая гостиница с комнатами над баром. Слишком шумно, решила Дэйзи. А потом, чуть подальше, она увидела миниатюрный эдвардианский фасад четырехэтажного дома со щитом, на котором было написано «Гостиница „Лейстон-Армс“». Она постояла несколько минут, разглядывая дом. Окна чистые, парадная лестница без единого пятнышка.

«Кто-то там внутри знает о кристаллической соде», — подумала Дэйзи.

Приняв решение, она поднялась по ступеням и вошла в вестибюль. Ковер был только что обработан пылесосом, в воздухе стоял запах полировки для мебели. Все это были хорошие знаки. На стоящем за стойкой мужчине были безупречные черные брюки, белая рубашка и красно-коричневый галстук. Двойная складка на груди его рубашки показывала, что либо он надел ее первый раз, либо стирка и утюжение выполнены профессионально, но она была готова простить это ему за то, как он ей улыбнулся.

— Добрый день, мадам. Чем могу помочь?

— Нет ли у вас, случайно, комнаты? — спросила она, улыбаясь в ответ.

— Есть. Сколько дней вы хотите у нас жить?

Она немного подумала.

— Возможно, в пределах недели. Это подойдет?

— Позвольте, я посмотрю. — Он опустил глаза и сверился, как сообразила Дэйзи, с экраном компьютера, стоящего ниже уровня стойки. Сейчас компьютеры повсюду. Как миру удавалось существовать без них?

— У нас есть комната с видом на берег и еще одна, выходящая на внутренний дворик гостиницы, — наконец сообщил он. — Цена одинаковая. — Он показал глазами в сторону обтянутой бархатом доски — того же цвета, что и его галстук, которая висела на стене сбоку от него.

На доске были вывешены цены на однокомнатные, сдвоенные, двухкомнатные и семейные номера и на завтрак. Дэйзи какое-то время изучала информацию, подозревая, что мужчина, глядя на ее возраст и одежду, уже размышляет, есть ли у нее деньги, чтобы заплатить за комнату.

— Между ними есть разница? — спросила она.

— В той, что в задней части гостиницы, меньше слышен шум улицы, особенно по утрам, но ей недостает вида. — Он снова улыбнулся.

— Тогда я беру комнату в фасадной части.

Он кивнул:

— Позвольте вашу кредитную карту.

— О-о! — протянула она. — У меня нет кредитной карты. — Предупреждая удивление, она быстро добавила: — Я их не люблю. Мне они ни разу не понадобились, и я не вижу причин, чтобы начинать ими пользоваться.

Он на мгновение замялся.

— Мы обычно требуем каких-либо… гарантий, — наконец проговорил он.

— Может, мне заплатить за два дня вперед?

Молодой человек немного подумал.

— Было бы хорошо. Заполните, пожалуйста, бланк… — Он вытащил из-под стойки дощечку с зажимом, где были несколько бланков, и положил ее так, чтобы было лучше видно. — Напишите только имя и адрес, остальное я заполню сам.

Ручка была прикреплена к дощечке длиной цепочкой. Осторожно взяв ее, Дэйзи принялась писать свое имя. И с ужасом поняла, что не помнит его.

Кто эта женщина, что стоит в холле гостиницы? Дэйзи Уилсон? Вайолет Чэмберс? Джейн Уинтерботтом? Элайс Коннелл? Как она подписывалась: просто, с завитушками или каллиграфическими буквами? Ее сознание кружилось среди обломков отброшенных в небытие жизней. Она пребывала в нерешительности. Ее рука задрожала, оставляя на бумаге мелкие черточки.

— С вами все в порядке, мадам?

Она втянула в себя воздух.

— Простите… сегодня был трудный день.

Отрабатываем назад. Откуда она приехала? Как выглядел дом? Как выглядела улица? Кто она была?

— Дэйзи Уилсон, — твердо сказала она, ухватившись за ближайшее, недавнее прошлое, когда оно проплыло в памяти. — Меня зовут Дэйзи Уилсон. — Она быстро написала свое имя и, с некоторыми сомнениями, адрес Дэйзи. Это был какой-никакой след, но с этим ничего не поделаешь. В конце концов, она все же собирается некоторое время изображать Дэйзи.

— Спасибо. — Молодой человек за стойкой вежливо улыбнулся, когда она подвинула к нему бланк и полезла в кошелек. — Осмелюсь поместить вас в комнату 241. Бар слева от вас, столовая — справа. Вы будете заказывать обед?

Поездка была долгой, и ей не особо хотелось болтаться в поисках приличного ресторана.

— Да, это было бы прекрасно. Примерно через полчаса?

— Я позабочусь о свободном столике. Надеюсь, вам у нас понравится.

Дэйзи отнесла чемодан в свою комнату. Там были кровать, рабочий стол со стулом и маленькое кресло. Все было расставлено так, что занимало немного места, и при этом комната не казалась перегруженной мебелью.

Очередная гостиница. Очередной город. Очередная роль.

Волна… чего-то… внезапно поднялась и обрушилась на нее. Это было не совсем огорчение, или печаль, или сожаление, или что-то еще конкретное. Это была, скорее, слабая форма каждого из этих чувств, соединившихся и породивших нечто новое, чему нет имени: общее ощущение печальной разобщенности с этим миром. На мгновение она почувствовала одиночество и растерянность. На мгновение.

— Фокусируйся, — пробормотала Дэйзи. — Фокусируйся.

Она быстро умылась и, взяв из чемодана ручку, тетрадь и стопку бумаги, направилась в столовую.

Обед состоял из двух медальонов из баранины с ростками спаржи и жареным картофелем и был очень вкусным. Затем Дэйзи побаловала себя бисквитом, пропитанным вином и залитым сливками, — не ела такого много лет. Это было то, что она считала «подкормкой» — простой, но добавляет сил, — и потому вполне приемлемой. Порции были небольшие, но вполне достаточные, как кулак — так она всегда говорила.

Во время еды она приступила к следующему этапу работы. Уезжая из дома в Лондоне, окруженная нежной заботой агентов по недвижимости, она тщательно просмотрела письма Дэйзи, вылавливая имена подруг, с которыми та находилась в периодическом контакте. Некоторые за многие годы отошли от нее или умерли, однако Дэйзи все еще получала рождественские открытки, а временами письма от семерых человек — старых подруг или коллег по работе, с которыми она провела часть жизни. Взяв несколько листов бумаги, Дэйзи аккуратно написала один и тот же текст послания каждой подруге или семье почти похожим на небрежную писанину Дэйзи почерком, который она отработала во время пляски вокруг этой старой суки.


Простите, что не писала какое-то время, но жизнь довольно непростая штука. Не знаю, помните ли вы мою кузину Хитер, но она в последнее время болеет. Сейчас она дома на реабилитации и попросила меня приехать присмотреть за ее кошками. Я не знаю, как долго буду отсутствовать, но подозреваю, что это может занять какое-то время. На время отсутствия я сдала дом — боялась, что он останется пустым, но теперь, уверена, за ним присмотрят, а я получу какие-никакие (но очень нужные!) деньги.
Когда у меня будет информация, дам вам знать, а пока, если соберетесь мне написать, пожалуйста, пишите на указанный выше адрес.


В каждое письмо Дэйзи добавила имен, некоторых личных деталей и вопросов, которые почерпнула из писем, с тем чтобы придать им более или менее персонифицированный характер. Шапку у писем она оставила пустой. Когда устроится где-нибудь здесь, то можно будет вписать адрес. Или, если захочется обеспечить себе безопасность, можно будет воспользоваться почтовым ящиком.

Дэйзи вновь перечитала письма. Она не была уверена, что письма не формальность. Дэйзи была довольно демократична в общении, но в ее немногих бумагах прослеживался острый ум и отработанный стиль письма. Осматривая дом и видя книги, выбранные Дэйзи, новая Дэйзи переменила мнение об этой женщине. Дэйзи, посчитала она, слегка провела ее.

После обеда она занесла письма к себе в комнату и прошла в холл, намереваясь прогуляться по городу. С тех пор как она приехала, солнце опустилось, и индиговое закатное небо, исполнив роль задника сцены в драме моря, теперь выступало в виде черного занавеса, на фоне которого были выставлены сияющие шишки фонарей на площади. Между тем бар был справа от нее, и она решила, что заслуживает стаканчика чего-нибудь, прежде чем отправиться в город. День прошел сносно, ничего не упущено.

Помещение, меблированное плетеными стульями и низенькими стеклянными столиками, было не совсем в ее вкусе, но Дэйзи не стала менять план и решительно направилась к длинной стойке бара. Она попросила у бармена, долговязого молодого человека, видимо, раза в три моложе ее, маленькую порцию сухого шерри.

Он свел густые брови в единую линию.

— Не думаю, что мы здесь делаем шерри.

Дэйзи решила не допускать, чтобы от нее отмахивались.

— Тогда дайте мне, пожалуйста, «Дюбонне» с лимонадом.

Он с недовольным видом налил, и она отошла с напитком к столику в углу, откуда было видно все пространство бара. Он был почти пуст — большинство людей, видимо, ушли в город, — занятыми оказались только два столика. За одним женщина средних лет в шали потягивала джин с тоником. Муж, одетый в тесный костюм, сидел напротив. Оба молчали. Женщина не отрывала глаз от стакана, словно там были собраны все тайны Вселенной, а супруг ерзал, будто готовился что-то сказать, но передумывал в последний момент.

Дэйзи поймала себя на том, что держит свой «Дюбонне» точно так же, как женщина держит стакан с джином, и приказала себе не делать этого. У нее уже случился один прокол. Нельзя забывать, кто она, нельзя допустить, чтобы этот образ ускользал от нее, оставляя лишь безымянную оболочку. Или незнакомку без лица, непрерывно копирующую каждого встречного.

За другим столиком сидел одинокий мужчина, баюкая пинту какой-то темной жидкости. Дородный, раскрасневшийся, он на пальцах имел больше волос, чем на голове. На столике рядом с ним лежала плоская шляпа. У него был такой вид, что Дэйзи подумалось, он пьет старомодный и чисто мужской напиток типа некрепкого горького пива или коричневого эля. Промелькнула мысль: не стоит ли втянуть его в разговор, но она решила этого не делать. Дэйзи никогда не связывалась с мужчинами: с ними практически невозможно завязать дружбу без того, чтобы в нее не вкрался элемент секса. И еще постоянно существовало беспокойство, что они окажутся сильнее, если ее маленькие яды не сработают достаточно быстро. И разумеется, практически невозможно напрямую пользоваться бумагами: ей пришлось бы искать обходной путь, чтобы реализовывать имущество после того, как их не станет, а это дополнительный риск. Нет, лучше не надо.

Она вежливо допила довольно кислый «Дюбонне» и взяла сумку и пальто. Небольшая прогулка по городу, затем в кровать, решила она.

Воздух на улице был холодным. Через дорогу виднелось металлическое ограждение площади, но за ним, там, где раньше были пляж, море и небо, не было ничего. Черная пустота, сплошная и необитаемая. Словно за ограждениями кончался мир, и неосторожный прохожий мог споткнуться, и упасть, и падать через необъятное пространство вечно, до самого скончания времен.

Дэйзи встряхнулась. В самом деле, что за мысли лезут в голову! Так нельзя.

Она положилась на чутье и пошла куда ноги несут. Какой-то переулок уводил от центральной площади в глубь города. Она перешла то, что приняла за Хай-стрит, там были одни подростки, которые мигрировали из паба в клуб и обратно, и обнаружила еще один переулок с антикварными магазинами и сувенирными лавками. Что-то толкало ее вперед, некое глубинное и первобытное влечение к чему-то, что чувствуешь, но еще не видишь. Она поплелась дальше. Витрины магазинов и фонари сливались в причудливое целое.

Наконец она оказалась перед ярко освещенным фасадом, в голубом неоне и желтых буквах. Похоже, некогда это было кинотеатром, но теперь здание использовалось для другого рода развлечений.

Бинго.

Вечеринка явно только что закончилась, и толпа женщин спускалась по ступеням. Некоторые были в шалях, некоторые в пальто, некоторые просто в серебристых топиках с глубоким вырезом и юбках. Они хрипло смеялись. Проститутки, с отвращением подумала Дэйзи.

За ними шествовала стайка пожилых женщин в длинных пальто и шерстяных шапочках, которые шли по одной или подвое.

И тут все чувства Дэйзи обострились. Во рту пересохло, каждая деталь начала приобретать особую резкость, словно в луче фонаря. Она слышала запах лавандовых духов, любовно вытрясенных из флаконов, купленных двадцать лет назад. Она ощущала, как на ощупь, грубую вязку их кардиганов и шарфов. Она видела на их головах проблески кожи через аккуратно завитые волосы. Когда они расходились по своим углам, прощаясь, махая руками и пощипывая друг друга за щеки, Дэйзи запоминала, по каким улицам они идут, в каких направлениях, кто опирается на палку, а кто нет, кто уходит в компании, а кто один.

Они были ее естественной добычей.

И завтра охота начнется снова.

Глава 6

Спустя несколько недель после вскрытия Марк Лэпсли и Эмма Брэдбери ехали в «мондео» Эммы в Ипсуич. Официально Ипсуич не входил в зону их ответственности, находясь в пределах саффолкской полиции, однако Лэпсли перед отъездом сделал несколько звонков, и они получили разрешение продолжить расследование. Дороги были забиты, но Эмме удавалось петлять в массе машин, то обгоняя их, где необходимо, то выискивая пути объезда, чтобы добраться до места побыстрее. Лэпсли сидел, втиснувшись в пассажирское кресло с закрытыми глазами. Рев двигателя наполнял его рот мармеладом и заставлял конвульсивно сжиматься слюнные железы. Он так притерпелся к звуку своей машины, что больше не ощущал его вкуса, но в машине Эммы он был еще недостаточно долго, чтобы привыкнуть к шуму или абстрагироваться от него. Он предпочел бы сам сидеть за рулем, но им не было смысла отправляться в поездку на двух машинах, а полицейский этикет требовал, чтобы сержант вез главного инспектора, а не наоборот.

Один раз Эмма потянулась, чтобы включить радио. Но он твердой рукой выключил его. Она непонимающе взглянула на него, но ничего не сказала.

После серии поворотов, расстояние между которыми становилось все короче и короче, Лэпсли открыл глаза и увидел, что Эмма сбросила скорость и ищет место для парковки. Они находились на широкой дороге, обсаженной серебристыми березами и липами, а за ними стояли соединенные друг с другом общей стеной дома, построенные примерно в 1970-х годах. В большинстве садиков виднелись велосипеды, мотороллеры или игрушечные тракторы и грузовики. Местность создавала приятное ощущение процветания и устойчивости. Это не были те похожие на запущенные колодцы имения, которые по работе приходилось навещать Лэпсли. Таковы издержки профессии полицейского. В конце концов у тебя вырабатывается искаженное представление об окружающем мире.

Эмма припарковала машину под липой. Когда они с Лэпсли вышли на дорогу, главный инспектор оглянулся. Других машин на дороге не было. Лэпсли подумал: что же конкретно он высматривает? Может, черный «лексус»? Он покачал головой, осуждая себя за то, что начинает воспринимать идею заговора чересчур серьезно, и снова повернулся к Эмме.

Эмма мрачно взглянула на нависающие ветви.

— Это дерево мне всю машину зальет соком, — пробормотала она. — Это точно. Такой липкий сок. Нахлебаешься, пока смоешь, а если не смоешь, то на покрытии останутся пятна.

— Ничего, — успокоил ее Лэпсли. — По дороге назад остановимся на мойке.

Она нахмурилась:

— Эта машина никогда не бывала внутри мойки, и я не собираюсь ее к этому приучать. Знаете, что делают с краской эти вращающиеся щетки? Лучше уж тереть ее наждачной бумагой.

На воротах ближайшего дома была прикреплена табличка с номером 58. На недавно подстриженной лужайке размещался металлический манеж для детей, из-под него пробивалась более высокая трава и островки ромашек.

— Это последний известный адрес Вайолет Чэмберс, — пояснила Эмма. — Непохоже, что дом заброшен. Не похоже и на то, что здесь жила пожилая женщина.

— Если она жила с семьей, кто-нибудь уже давно сообщил бы об ее исчезновении, — сказал Лэпсли.

— По имеющейся информации, они этого не делали.

Лэпсли подошел к дому. Окно в спальне было открыто, а на подъездной дорожке стояла «тойота-камри» красно-коричневого цвета. В задней части салона — лицом назад — были оборудованы два детских сиденья.

Рот наполнился теплым вкусом ванилина, и поначалу Лэпсли не мог понять почему. Затем услышал доносящиеся из-за дома детские крики. От этих звуков, вкуса и воспоминаний, которые они воскресили, у него вдруг закружилась голова: он протянул руку и схватился за опору качелей.

— С вами все в норме, сэр?

— Все прекрасно. — Он выпрямился. — Давайте займемся делом.

Эмма позвонила, и они немного подождали. В доме послышались шаги, затем дверь открылась. На них удивленно смотрела женщина, возрастом за тридцать. Каштановые волосы убраны в хвост, цветная шелковая блуза свободно подпоясана под грудью, вельветовая юбка-брюки.

— Да? — осторожно спросила она.

— Главный детектив-инспектор Лэпсли, полиция Эссекса. — Он показал служебное удостоверение.

Женщина безучастно взглянула на него.

— А это детектив-сержант Брэдбери. Простите за беспокойство, но мы ищем дом Вайолет Чэмберс.

Женщина покачала головой:

— Я знаю здесь большинство семей. И никогда не слышала о Вайолет Чэмберс.

— Это пожилая женщина. За семьдесят.

— Мы здесь в основном проживаем семьями. Через дорогу живет одна пожилая пара — номер 67. Может, они ее знают.

Вперед выступила Эмма, откинув волосы назад движением головы.

— Как давно вы проживаете в этом районе, мисс?..

— Уетералл. Миссис Сьюзи Уетералл. — Она улыбнулась Эмме, а Эмма улыбнулась в ответ. — Мы переехали сюда шесть месяцев назад. Мы снимаем дом, но нам здесь так нравится, что надеемся приобрести дом на этой дороге, как только появится предложение.

— Почему вы переехали сюда? — спросила Эмма.

— Фирма моего партнера переехала сюда из Лондона. Мы решили, стоит попытать счастья, чтобы поискать место, где лучше жить. — Она жестом показала на сад. — И нам повезло.

Лэпсли при этих словах улыбнулся.

— У кого вы арендуете дом?

— У агентства по недвижимости, что возле станции. Не помню название.

— Вы знаете, кто проживал в доме до вас?

Она покачала головой:

— Нет. Но они оставили дом в идеальной чистоте.

— А кто владельцы дома?

— Я считала, что он в собственности агентства. — Она пожала плечами. — Думаю, они могут сдавать его от чьего-то имени, но они никогда не говорили нам, от чьего именно. Мы просто платим им каждый месяц.

— И вы ничего не слышали о Вайолет Чэмберс? — снова спросил Лэпсли, просто на тот случай, если в ходе разговора у женщины в голове всплывет какой-нибудь забытый эпизод. Он знал, что такое случается.

— Ничего. Однако спросите Дэвида и Джин из дома 67. Возможно, они смогут помочь.

— Спасибо вам за помощь, — с улыбкой сказал он.

Эмма протянула миссис Уетералл руку:

— Спасибо.

Они повернулись, чтобы уходить.

— Что подсказывает чутье? — спросил Лэпсли, когда дверь закрылась.

— Она не лукавит. Мы можем проверить ее слова в агентстве по недвижимости…

— А мы так и сделаем.

— …но не думаю, что она водила нас за нос. Похоже, семья приехала сюда месяца через два после смерти Вайолет Чэмберс, если считать результаты вскрытия верными. Итак… каков наш следующий шаг, босс?

— Поговорим с соседями из дома 67, вдруг он и помнят Вайолет, а потом поедем на ближайшую станцию, чтобы выяснить в агентстве, кто сдает этот дом.

Он вдруг ощутил на языке взрыв ванилина, словно кто-то засунул ему в рот рожок мороженого. На фоне этого взрыва из сада донеслись крики: спонтанная ссора, драка или просто победа в игре. От неожиданности Лэпсли споткнулся, но снова зашагал вперед. Однако у него слегка подвернулась нога, и прежде чем он успел опомниться, его повело в сторону, в траву.

Эмма тут же подскочила к нему, взяв под руку.

— Сэр… как вы?

Лэпсли почувствовал, что краснеет. Он терпеть не мог показывать слабость. Но возможно, следует ей все объяснить, особенно если это поможет остановить сплетни о том, что он алкоголик или психически неуравновешенный тип.

— Идем к машине.

Прислонившись спиной к «мондео» Эммы — тепло нагретого солнцем металла приятно ощущалось через пиджак, — Лэпсли глубоко вздохнул. С чего начать?

— Послушайте, сэр, — она, уперев руки в бока, смотрела на дорогу, — если хотите рассказать об этом — хорошо. Если нет, тоже хорошо. В любом случае это дальше меня не пойдет.

Лэпсли кивнул и глубоко втянул в себя воздух.

— У меня это столько, сколько я себя помню, — проговорил он тихо. — Долгое время я считал, что и у остальных все так же, как у меня, но когда мальчишки в школе начали меня дразнить и говорить, что я сумасшедший, я перестал рассказывать об этом. «Сумасшедший, — обзывались они. — Марк сошел с ума».

— А в полиции об этом знают? Что бы это ни было?

Он кивнул:

— Не беспокойтесь, это не депрессия, не психическое расстройство. Я не собираюсь вдруг усаживаться в угол и часами там рыдать. Мой доктор все знает, но ничего не может сделать. Никто не может. Это не опасно для жизни и даже не требует перемены образа жизни или каких-то мер предосторожности. Это просто… часть меня. Часть того, кто я есть.

Эмма кивнула, но выглядела так, словно хотела помотать головой:

— Тогда… что же это такое?

— Это называется синестезия. Неизвестно, что именно ее вызывает. Это как своего рода короткое замыкание нейронов в мозгу. Сигналы, которые принимаются по одному адресу, перенаправляются куда-то еще. Известно лишь, что все начинается в детстве. Дети воспринимают мир в виде мешанины чувственных впечатлений, поскольку мозг еще не до конца развит и они не могут в полной мере разграничить запах, вкус и прикосновение и так далее — они все смешаны. По мере развития мозга ощущения начинают отделяться друг от друга. У людей вроде меня этого разделения по непонятной причине не происходит. Некоторые видят разные цвета, когда слушают музыку. Был, например, такой русский композитор — Александр Скрябин, — он был способен привязывать определенные ноты и аккорды к отдельным оттенкам цвета и сочинял музыку не только чтобы она красиво звучала, но и выглядела красиво… по крайней мере на его вкус. Другие способны чувствовать вкус. Жареная курица может вызывать ощущение, словно тебе колют спицами ладони рук. Апельсиновый сок — будто по голове катаются мягкие шарики.

— Вы хотите сказать… — Она помолчала, подыскивая нужные слова. — Вы имеете в виду, это как у тех, что заявляют, будто что-то заставляет их грустить, пребывать в голубом состоянии? Вроде того?

— Нет, не так. Просто люди говорят образно. Голубой цвет — символ депрессивного состояния. А здесь реальные ощущения.

— Галлюцинации? — Эмма нахмурилась. — Ведь это, должно быть, галлюцинации?

— Если это так, то они устойчивые. Те же самые вещи провоцируют те же самые реакции.

— Ну а с вами что? Цвета или ощущения на ладонях?

Лэпсли горько рассмеялся:

— На это я мог бы не обращать внимания. Нет, в моем случае определенные звуки трансформируются во вкус. Если я слышу песню Биттлз «Ticket То Ride», у меня возникает ощущение, словно я откусил кусок тухлой свинины.

На лице Эммы появилось вымученное подобие улыбки.

— Я думала, все подобным образом реагируют на Пола Маккартни.

— Ага, но когда я слышу, как звонит мой мобильник, у меня во рту вкус кофе «мокко». — Он кивнул в сторону дома: — А крики играющих детей заставляют меня ощущать ванилин. Иногда это находит внезапно, вот и все. Становится невыносимым.

Эмма посмотрела на него:

— И ничего нельзя сделать?

— Ничего. Это не смертельно и не может помешать мне в работе. Врач советует иглоукалывание, это значит, что он в отчаянии, а в невропатологическом отделении местной больницы больше заинтересованы в изучении моего мозга, чем в поисках способа лечения. Поэтому я просто продолжаю жить. По большей части это ничего не меняет. Я по-прежнему в состоянии работать. Просто… каждый раз я как бы попадаю в засаду.

— В засаду, которую устраивает вкусовое ощущение?

Он взглянул на нее:

— Доводилось кусать яблоко, которое оказалось гнилым внутри? Или откусывать шоколад и обнаруживать, что он, скорее, имеет привкус кофе, а не клубники? Иногда привкусы способны неожиданно удивлять. А порой поражать. Потому-то я был вынужден взять отпуск… Сидеть дома. Дома тоже дела шли неважно, и моя синестезия обострилась. Мне было невыносимо находиться в кабинете, слушать болтовню, подтрунивание других. С меня было довольно. Главный суперинтендант подписал мне отпуск на несколько недель. Несколько недель превратились в полгода. С тех пор я выполняю отдельные поручения главного суперинтенданта — пишу отчеты и провожу исследования на тему, как сделать полицейскую работу эффективнее, — а это первый раз за долгое время, когда я на оперативной работе.

— А как семья, сэр? Вы сказали, дома тоже было неважно.

— Все стало хуже. Синестезия дошла до такого состояния, что я даже не мог выносить шума играющих в саду детей. От их голосов меня начинало тошнить. Это было… трудно.

Мягко сказано. Это едва не довело его до самоубийства. И развело их с женой в разные стороны.

Эмма пожала плечами:

— Что ж, спасибо за откровенность. Я никому не скажу. — Она провела пальцем по крыше машины, потерла пальцы и поморщилась: — Чертов сок. Не испачкайте пиджак — сухая чистка не выведет этой гадости. Будем говорить с пожилой четой через дорогу? В смысле, если вы в порядке?

— Я в норме. — Он выпрямился. — Спасибо.

— Не за что. — Она замялась. — А я имею какой-нибудь вкус? — Она вдруг покраснела. — В смысле…

— Я понял, что вы имеете в виду. Лимон, почти всю дорогу. Лимон и грейпфрут, если вы в хорошем настроении; лимон и лайм — если нет.

У нее на лице появилось что-то похожее на удовольствие.

— Могло быть хуже, — сказала она. — Знаете, как говорят: «Если девочки сделаны из сахара, пряностей и разных сладких соусов, то почему женщины имеют вкус…»

— Анчоусов. Да, я знаю.

Они прошли к дому номер 67. Лужайка была подстрижена коротко, будто ее стригли маникюрными ножницами. В переднем саду не было видно игрушек, вместо них на самом видном месте стояла чугунная купальня для птиц. Когда они подходили, дернулись занавески.

— Главный детектив-инспектор Лэпсли, — представился он открывшему дверь высокому седому мужчине. — А это детектив-сержант Брэдбери.

Мужчина кивнул. На нем были отутюженные узкие брюки и голубая рубашка. Кожа вокруг шеи висела складками.

— Вы по вопросу поддержания порядка в округе? Давно же вас не было.

— Нет, сэр. Мы наводим справки о Вайолет Чэмберс. Вы ее знали?

— Вайолет? — На его лице застыло удивление. — Да, конечно. Она жила напротив. — Мужчина оглянулся: — Джин, поставь чайник, пожалуйста. У нас гости. — Он снова повернулся к Лэпсли: — Хотите чаю? Или кофе? Я понимаю, вы на службе, поэтому не предлагаю шерри. Зовут меня Хэллоран. Дэвид Хэллоран.

— С удовольствием выпьем чаю. — Лэпсли прошел за Хэллораном в прихожую, подумав, пьет ли еще шерри кто-нибудь моложе семидесяти лет. Эмма проследовала за ними.

Миссис Хэллоран стояла в гостиной, тянущейся через весь дом — от эркера на фасаде до оранжереи в задней части дома. Набор книжных стеллажей, выступающих до середины комнаты, делил ее на две примерно равные части. Диван и два кресла, расставленные в форме буквы «L», были обращены к довольно старому телевизору. Стены были украшены полковыми регалиями и фотографиями людей в форме.

— Я не ослышалась, вы из полиции? — спросила она.

— Спрашивают о Вайолет, — отозвался муж. — Вайолет Чэмберс.

— Бедная Вайолет, — загадочно бросила она и скрылась на кухне.

Мистер Хэллоран жестом пригласил их сесть на диван. Сам же разместился в одном из кресел.

— Времена службы, — проговорил он, указав на фотографии. — От Кореи до Северной Ирландии. А теперь провожу время в беспокойстве из-за маленьких ублюдков, которые играют в прятки у меня на территории. Странная вещь старуха жизнь.

— О Вайолет Чэмберс?.. — напомнил Лэпсли.

— Она была здесь, когда мы приехали, лет двадцать или около того назад. Она и ее муж… Джек. Он умер спустя несколько лет. Инфаркт, так сказали доктора. Все случилось быстро, что бы это ни было. Только что пропалывал сад — и вдруг упал на колени, словно его подстрелили.

— А миссис Чэмберс…

— Она оставалась жить в этом доме. Ипотека была выплачена. Она могла переехать, но у них не было детей. Вайолет, похоже, справлялась. Раз в неделю моталась по магазинам. Мы предлагали помощь, но она держалась на расстоянии. Не любила общаться. Полагаю, считала, что, выйдя замуж за Джека, выбрала себе неровню. В доме у нее мы никогда небыли. Ни разу за двадцать лет. Вот почему это все казалось странным.

Эмма подалась вперед:

— Что казалось странным?

Миссис Хэллоран принесла из кухни поднос и поставила его на маленький столик между креслами.

— Ну, в один прекрасный день она просунула нам в дверь записку, в которой сообщала, что должна уехать. Это было необычно, так как она не удосуживалась прежде уведомлять нас о чем-то таком. Оказалось, заболела ее сестра. А мы даже не знали, что у нее есть сестра. Она сообщала, что едет ухаживать за ней. Больше мы ее не видели… Правда, нельзя сказать, что мы часто видели ее, когда она жила здесь. Но потом мы узнали, что кто-то въехал в ее дом. — Она подняла голову, наливая чай, и ее глаза встретились с глазами Лэпсли. — Мы предположили, что она умерла.

— Так и есть, — подтвердил Лэпсли.

— А что с ее сестрой?

— Этого я не знаю. — Лэпсли посмотрел на Эмму, надеясь, что она возьмет на себя беседу.

— Несколько вопросов относительно имущества. — Эмма плавно вступила в разговор. — Мы ведем рутинный опрос. Вы сказали, она держалась замкнуто и вы редко с ней виделись. Вы не замечали, к ней кто-нибудь приезжал?

Миссис Хэллоран передала Лэпсли чашку чая.

— Точно не могу сказать.

— Кто-то был, — неожиданно заявил мистер Хэллоран.

Его жена во все глаза смотрела на него.

— Да?

— Какая-то женщина. Видел ее пару раз, когда та выходила из дома. Решил, помогает по дому или что-то в этом роде, хотя мне тогда подумалось, она старовата для помощницы.

Миссис Хэллоран нахмурилась, передавая чашку Эмме. Эмма смотрела на нее так, словно в жизни не видела подобного. Видимо, ее смутило, что чашка была из тончайшего фарфора.

— Теперь, когда ты упомянул о ней, думаю, и я могла ее разочек видеть. Она что-то выносила из дома. Я подумала, она из агентства по социальному обеспечению.

— Вы знали, как ее зовут? — спросил Лэпсли.

— Что нет, то нет. Мы ни разу с ней не заговаривали.

Лэпсли быстро допил чай.

— Спасибо за помощь. Если вспомните что-нибудь еще… — Он сделал движение, чтобы встать, но что-то в глазах мистера Хэллорана удержало его на месте.

— Разве мы не получали рождественскую открытку? — спросил тот жену.

— Верно. — Та всплеснула руками. — Думаю, она все еще у меня. Подождите минутку, я ее найду.

— Она ничего не выкидывает, — заговорщицки подмигнул мистер Хэллоран. — У нас хранятся поздравления с Рождеством и днями рождений еще с тех пор, как мы поженились.

— А открытка… ее прислали в это Рождество? — спросила Эмма.

— Да.

Эмма посмотрела на Лэпсли. Он понял, о чем она думает. Вайолет Чэмберс погибла примерно девять месяцев назад. Когда люди весело распевали рождественские песенки и обменивались подарками, смотрели по телевизору речь королевы или переваривали во сне индейку, тело Вайолет Чэмберс неспешно разлагалось, возвращая природе то, из чего она была сделана.

Так кто послал открытку?

Покопавшись немного в картонной коробке, миссис Хэллоран с торжествующим видом вернулась, держа в руках не только рождественскую, но и почтовую открытку.

— Я и забыла об этом, — сказала она, помахав ими перед носом у мужа. — Она пришла через неделю или около того после ее отъезда.

Лэпсли сначала посмотрел на рождественскую открытку. Массовое благотворительное производство, картинка на лицевой стороне изображает до смешного штампованное веселье.

«Некоторые, — подумал он, — годами изучают в колледже искусство графики в надежде работать в рекламе или в области дизайна журналов, а кончают тем, что штампуют бесконечные картинки с малиновками, снеговиками и засыпанными снегом ветками. Видимо, в июле, чтобы открытки были готовы к сезону. Что случается с этими людьми? Они в конце концов умирают от разбитого сердца, когда рушатся их мечты о профессиональной карьере, или совершают самоубийство, приходя в отчаяние от конвейерного веселья, которое вынуждены производить? Надо спросить у доктора Катералл, много ли каждую осень у нее в морге бывает умерших графиков».

Подумав о докторе Катералл, Лэпсли понял, что ему нужно поговорить с ней о результатах анализов образцов тканей Вайолет Чэмберс.

На рождественской открытке рукописной была только подпись, которой заканчивалось бессмысленное печатное послание. Буквы были написаны перьевой ручкой округлым курсивом. Почтовая открытка, судя по всему, была написана той же ручкой. Простая открытка без всяких рисунков. На одной стороне — адрес Хэллоранов, а на другой послание:


Лорогие Дэвил и Джин!
Не знаю, как долго я буду отсутствовать, но подозреваю, что это может занять какое-то время. На время отсутствия я сдала дом — боялась, что он останется пустым, но теперь, уверена, за ним присмотрят, а я получу какие-никакие (но очень нужные!) деньги. Берегите себя!
Вайолет.


Штамп на лицевой стороне был обычным, а почтовый штемпель расплылся в кляксу и не читался.

— И это все весточки от нее за время ее отсутствия?

— Да, — ответила миссис Хэллоран.

— А почерк? Это почерк Вайолет Чэмберс?

— Я правда не знаю. Не думаю, что она когда-либо писала нам, когда жила здесь.

Лэпсли передал обе открытки Эмме.

— Вы, случайно, не сохранили конверт, в котором пришла рождественская открытка?

— Для чего нам это? — искренне удивился мистер Хэллоран.

— Действительно, — вздохнул Лэпсли. — Совершенно не для чего. — Он заерзал, словно собираясь встать. — Что ж, не будем вас больше задерживать. Спасибо за чай.

— Еще, если можно, пару вопросов, — по-прежнему сидя, попросила Эмма. Лэпсли снова тяжело опустился в кресло. — Нет ли у вас каких-нибудь фотографий Вайолет Чэмберс?

Миссис Хэллоран покачала головой:

— Нет, моя дорогая. Ума не приложу, откуда они могли у нас появиться.

Эмма кивнула.

— Тогда расскажите, как она выглядела. Не было ли в ней чего-нибудь необычного? Какие-нибудь особые приметы?

Хэллораны задумались, а Лэпсли кивнул Эмме. Хороший вопрос.

— У нее был шрам, — наконец сказала миссис Хэллоран.

— На шее, — подтвердил мистер Хэллоран. Он дотронулся до своей шеи, прямо под адамовым яблоком. — Вот здесь.

— Спасибо. — Лэпсли посмотрел на Эмму: — Что-нибудь еще?..

Она покачала головой, и они ушли, потратив некоторое время на то, чтобы отделаться от гостеприимных Хэллоранов. В какой-то момент Лэпсли даже испугался, что их собираются пригласить остаться на ленч, но, к счастью, этого не случилось.

— Хорошая мысль по поводу особых примет, — поблагодарил он сержанта. — Я и забыл о шраме на шее трупа. Дифтерия, не так ли?

— Вставленная в молодости дыхательная трубка, — подтвердила Эмма. — По крайней мере так говорит патологоанатом. Это дополнительный факт, который позволяет считать, что тело принадлежит Вайолет Чэмберс.

— А мы сомневались?

— Ну, все, что у нас было, — зубные протезы. — Она открыла машину. — Куда едем, сэр?

Лэпсли задумчиво посмотрел на дорогу — сначала в одну сторону, потом в другую.

— Агентство по недвижимости возле станции… то, что сдало дом семье Уетералл после того, как Вайолет исчезла. По крайней мере у них мы можем узнать, куда переводится арендная плата. — Он вздохнул. — У меня такое чувство, что мы получаем все больше информации, но при этом топчемся на месте. Нам известно, что Вайолет Чэмберс умерла в лесу. Кто-то, видимо, оставил ее там, даже если он не виноват в ее смерти… а мы до сих пор не знаем, как она умерла. Можем предположить, что почтовую и рождественскую открытки Хэллоранам послал один и тот же человек. Таких открыток может оказаться много, если у нее были и другие друзья. Как бы там ни было, кто-то, похоже, пытается поддерживать мнение, что Вайолет Чэмберс жива, по крайней мере среди других. Зачем? Что им от этого? Вряд ли арендной платы за дом достаточно, чтобы оправдать риск, каким бы хорошим этот район ни был.

— Так что будем делать, сэр?

— Это, детектив-сержант Брэдбери, зависит от двух вещей: что мы узнаем в агентстве и удалось ли уже доброму доктору Катералл установить причину смерти.

Ближайшую станцию они нашли за десять минут. Она находилась в стороне от перекрестков с магазинами, барами и ресторанами. Три агентства по недвижимости располагались на близком расстоянии друг от друга, и Лэпсли с Эммой пришлось зайти во все три, прежде чем им повезло. Везение, подумал Лэпсли, относительное понятие. По словам девушки, с которой они переговорили, дом был сдан меньше года назад. Она еще не работала здесь, когда дом был занесен в их книги, но, судя по компьютерной регистрации, которую она с трудом нашла при постоянных понуканиях со стороны Лэпсли, владелица, миссис Вайолет Чэмберс, провела большую часть оформления по почте. Арендная плата минус стандартная доля, которую оставляют себе агентства по недвижимости, регулярно перечисляется на счет строительного общества. На этом все.

Из Ипсуича они возвращались молча, каждый был занят своими мыслями. Когда выехали на шоссе, у Лэпсли запиликал мобильник. Вкус шоколада во рту напомнил ему, что сегодня они еще не обедали.


Возможно, вам захочется еще раз посетить морг. Думаю, что установила причину смерти Вайолет Чэмберс. Это не…


Сообщение на этом обрывалось. Хотелось надеяться, что доктор Катералл будет избегать излишних сокращений и аббревиатур и не станет превышать разрешенного в посланиях количества знаков. Через несколько секунд мобильник снова бипнул, выскочило второе сообщение — или, скорее, продолжение первого.


…совсем то, чего я ожидала. Буду работать допоздна. Приезжайте в любое удобное вам время. Джейн Катералл.


— Рулите опять в Брейнтри, — велел Лэпсли. — Доктор Катералл что-то обнаружила. И если вам известен по дороге какой-нибудь приличный паб, остановитесь. Я бы что-нибудь съел.

После быстрого поглощения багета с сыром и ветчиной они чувствовали себя прекрасно. Эмма остановила «мондео» на стоянке морга сразу после трех часов дня.

— Мне идти с вами, сэр?

Лэпсли немного подумал. Эмме не очень нравится слушать технические беседы: это стало ясно в прошлый раз.

— Нет, — твердо сказал он. — Проверьте счет строительного общества, куда переводится арендная плата. Мне нужно знать, кто распоряжается этими деньгами. Я вызову машину из участка, чтобы меня встретили.

Дэн, служащий морга, после звонка впустил его в здание. Лэпсли быстрым шагом прошел внутрь, миновал двойные двери. Ему не терпелось узнать, что именно обнаружила доктор Катералл.

Столы в анатомичке были пусты. Доктор Катералл возле небольшого автоклава перебирала пачку розовых листков. Громадные столы, шкафы, стоящие в комнате, трубы кондиционеров делали ее изуродованное полиомиелитом тело еще меньше. От неистребимого фонового запаха — запаха разложения и фекалий — у Лэпсли перехватило горло. Он усилием воли подавил дурноту. Как она вообще смогла к этому привыкнуть?

— Доктор Катералл?

Она подняла голову от бумаг, которые читала. Он уже успел забыть, насколько спокойные и голубые у нее глаза.