Пока же на сцене легкий хаос из фрагментов будущих декораций. Спартак Мишулин обсуждает с сыном — Тениным, как ему лучше высовываться из-за ширмы встать боком или в три четверти, чтобы не получить пустой миской по морде. В это время его дочь — Марина Ильина — болтает с актрисой Натальей Защипиной. Ольга Аросева устроила себе перекур. Режиссер Мокеев продолжает не вмешиваться, как будто объявил итальянскую забастовку.

На груди, около сердца, зияла кровавая рана.

Затянувшись сигаретой, Аросева привычным движением заправила в лифчик мятую купюру.

Один из них поспешил разрезать лосиную рубашку. Все удивленно отшатнулись, увидав, что кожа была не красного цвета, не индейская! Мертвец был белым.

— Когда после репетиции я прихожу домой, — смеется она, — раздеваюсь, то из меня выпадают эти самые «деньги».

Он переоделся дикарем, носил парик из конского волоса с перьями, лицо и руки его были покрыты красной краской.

— Ольга Александровна, а как вы думаете, России далеко до ситуации, описанной итальянским драматургом?

Пока они старались разгадать эту загадку, еще один крик привлек их внимание.

— Это сложный философский вопрос. Но во всяком случае то, что все в жизни повторяется — и война, и передел собственности, и страдания простых людей, это есть. У моей героини своя правда, вполне уважаемая — она хочет, чтобы ее семья была сытой. Разве она плохо делает? Сегодня такой вопрос ребром стоит перед каждым — иметь дело с мафией, спекулянтами, чиновниками-взяточниками или не иметь: «Будем честными, но помрем с голоду». Вот, скажем, я же могу обмануть нашего директора и сказать, что отправляюсь в библиотеку, а сама махну на халтуры. С одной стороны — обман, но с другой — как мне жить на театральные гроши?

Другой разведчик нашел нечто под ветвями дуба. Он поднял две вещи, весьма простые сами по себе, но которые, будучи найдены на этом месте, должны были иметь особое значение. Это были цветок и кипарисовая веточка. Первый был измят больше, вторая меньше.

А в это самое время Спартак Мишулин в розовой рубашке без пуговиц на животе и в приспущенных штанах произносит слова, близкие сердцу каждого россиянина. И очень убедительно, хотя вид у него еще тот…

Никакого кипариса в окрестности не росло, тем более померанцевого дерева. И цветочек, и веточка могли быть сорваны только в саду миссии.

— Правительство старается доказать всем, что оно все делает для вашего же блага. Сначала мафия. Потом закон. Потом воруют. Потом… Но предупреждает, что если мы, то есть народ, ничего не понимаем в жизни, чтобы мы не болтались под ногами. Это же не правительство. Это же банда…

Да, прозорлив был Эдуардо де Филиппо. Вот ведь, хоть и итальянец, а как все про нашу жизнь понимал. Если новые власти задумают реанимировать на театре цензуру, неореалисту Эдуардо явно не поздоровится.

Кто их сорвал? Кто принес сюда?

В декорациях вполне бытовых под названием «бедный итальянский квартал» Мишулину внимает компания из колоритных персонажей — красавчик (Евгений Графкин), нахальный тип (Михаил Владимиров) и приличный господин в черном костюме с газетой (Анатолий Гузенко). А Мишулин дальше толкает речь, размахивает руками, как истинный итальянец. По всему видно, что ставка делается на более чем актуальный текст и актерскую игру. Реализм же назначен основным стилем постановки, но режиссер явно готовит отрыв от быта — корабль, который в финале не то как мечта, не то как облако, пронесется из кулисы в кулису. Что несколько странновато для режиссера Мокеева, известного своими «завернутыми» спектаклями.

Вспомнили, что дочерей полковника Армстронга видели в последний раз в саду. Кто же мог принести сюда цветок и ветку, как не они сами?

В антракте он скажет, что самый сложный вопрос в «Неаполе» — это ускользнуть от реальности, но в то же время остаться в ней. Он уверяет, что у Аросевой и Мишулина есть качества, необходимые для этого: реализм и парадоксальность.

Каким же образом они очутились под этим дубом? Следы индейцев показывали, что они, переправившись через реку, прямо поехали к скалам по другую сторону. Кто же поднимался вверх по реке? Кто этот убитый среди кустов? Зачем его убили? Кто нанес ему эту страшную рану?

Пока же весь реализм шит белыми нитками, артисты пробуют технически пристроиться друг к другу при странном невмешательстве постановщика.

Разведчики находились в неизвестности, будучи испуганы и удивлены.

— Миша, вы специально не останавливаете артистов?

Некоторое время они не знали, что делать.

— Да, специально.

Гаукинс первым пришел в себя.

— Вы их боитесь, что ли?

— Вы, Крис Туккер, — сказал он, — переправляйтесь вброд и скачите как можно скорее в миссию. Расскажите полковнику Армстронгу все, что мы видели. Передайте ему о следах подкованных лошадей, которые шли по этому берегу, и что мы пойдем по ним, пока не потеряем их из вида. Разбойников только пятеро, нам нечего бояться. Скажите полковнику, чтобы он не отчаивался, чтобы люди были готовы и дожидались нашего прибытия в миссию. И чтобы утешить его, Крис, прибавьте, что, может быть, мы привезем с собой его дочерей.

— Нет. Я люблю, чтобы актер существовал на репетиции большими эпизодами, и делаю замечания не там, где произошла ошибка, а там, где она родилась.

— Все сделаю, как вы говорите, — ответил просто молодой охотник.

— Я не верю в сказки про добрых режиссеров.

После этого они расстались. Туккер поехал к реке, а Гаукинс с отрядом разведчиков продолжал подыматься по берегу, по следам подкованных лошадей.

— Добрый режиссер — это нонсенс. Я должен давить и все такое, но… Для меня важна ситуация творческого тупика, и пока я актера туда не приведу, с него бессмысленно что-либо требовать. Он должен возмутиться: «Режиссер ты или нет?!» Вот тогда мое давление будет естественно.

Кто-то, как в ловушку, уже забрел в режиссерский тупик и нервничает. А кто-то, например Ольга Аросева, покуривая, разгуливает по Неаполю и ведет свою Амалию к трагическому осознанию человеческой комедии.

Глава LXXX. ВОЗВРАЩЕНИЕ К ОТЦУ

Заиграла музыка, обозначив наше возвращение к итальянской жизни. В насущную продуктовую тему наконец вплетается что-то нематериальное — любовь. Ее развивают Ольга Аросева и Евгений Графкин — партнер Амалии по пищевому бизнесу. Тут следует заметить, что Аросева и Графкин нашли друг друга как любовники еще задолго до «Неаполя». Их связь тянется много лет из спектакля в спектакль: в «Босиком по парку» и в «Как пришить старушку» у них любовь по-американски, а здесь — чисто итальянская.

Хотя Крис Туккер ехал очень быстро, однако только к полудню добрался до миссии с вестями от разведчиков. Осмотр многих следов задерживал его в дороге.

— С таким опытом пора в жизни заводить интрижку, — предполагаю я.

Колонисты, ожидавшие с нетерпением возвращения отряда, при виде одного всадника вдали, почувствовали новую тревогу.

— Мы тогда играть не сможем, — смеется Ольга Аросева. — Я вот что хочу сказать: мы хоть и играем любовь, но у моей героини есть чувство долга — она ждет мужа.

Знаем. Слышали. Возвращается муж, а жена в это время… Нет — этот анекдот не про миллионеров из Неаполя. Вот, например, постельная сцена — эдакий перпендикуляр традиционным представлениям о подобных ситуациях.

Узнав в этом всаднике Криса Туккера, они не успокоились: он был один и погонял лошадь, словно уходил от погони.

Пока еще не доведенная до ума кровать из металлических трубок и с никелированными шариками. Аросева и Графкин — по обе стороны кровати: глаза в глаза и рука в руке под матрасом. Однако эта кровать — не сексодром какой-нибудь, а, как говаривал Гоголь, — поднимай выше: оптовый склад, источник дохода. Во втором акте семейство фантастически разбогатеет. Под металлической сеткой — два центнера кофе, мясо и неизбывные макароны. Среди всего этого изобилия Амалия и красавчик. Сцена стыдливая, но по тексту парадоксальная. Держа руку Амалии в своей, красавчик говорит о харчах и благородно отказывается в ее пользу от барыша. За этим интересным занятием их и застукивает дочь Амалии Мария — Марина Ильина. Эта эффектная красотка из «Сатиры» предстает нелепым и угловатым существом, ходит бочком, бросает многозначительные взгляды и держит выразительные паузы.

Где же были другие? Неужели отряд разведчиков попал в засаду и погиб в неравном бою? Неужели все перебиты за исключением Криса Туккера?

— Она вся зажатая и задавлена матерью, — объясняет она больше себе, чем мне, присев на край сцены. — А во втором акте это обернется другой крайностью — забеременеет от американского солдата.

Колонисты собрались вокруг полковника Армстронга и смотрел и на приближавшегося всадника. Все молчали. Они дрожали при мысли, что индейцы могли следовать за ним по пятам в таком количестве, которое грозило колонии окончательным истреблением…

Полковник Армстронг не мог не разделять их тревоги, хотя она уже и не приводила его в особое волнение. Потеряв дочерей, он поддался отчаянию. Колонисты ожидали Криса Туккера с сильным биением сердца.

— Тебе-то что легче играть?

Приблизившись, разведчик рассеял их опасения.

— Мне интереснее играть в первом акте, такой роли у меня не было. Я хочу понять: почему и каким образом из этого угловатого существа потом вылезет дракон?

— Нет дурных вестей, — сказал он, — есть надежда на лучшее.

Единодушный крик облегчения раздался со всех сторон. Все теперь спокойнее ожидали дальнейших объяснений.

— Всё! Мы пропали! — врывается в комнату сын и сообщает, что вот-вот в дом нагрянут полицейские. Все в ужасе. Немая сцена. И тут Амалия, как фельдмаршал Кутузов, принимает единственно верное решение — разыграть в доме похороны мужа. Несколько рук поднимают Мишулина, другие руки стаскивают с него брюки, пиджак. Напяливают серый саван, который в свою очередь снимают с Марии.

Туккер спешился, подошел к полковнику Армстронгу и передал подробно все, что видели и слышали разведчики.

— Что же это? — глупо таращится Спартак.

Вести разведчика произвели такое же действие, как солнце, блеснувшее на небе, которое долго было покрыто тучами.

Лица прояснились, даже черты старого воина озарились радостью.

— Помолчите, папа. У нас горе, — отвечает сын, и папу деловито укладывают на кровать, где какие-то женщины в черном укрывают его покрывалом и украшают искусственными цветами. Белый букетик скорбно ложится аккурат на причинное место. Такие шуточки с «покойниками» в «Сатире» завсегда уважали. Здесь вспоминают, что в спектакле «Самоубийца» Анатолий Папанов, лежа в бутафорском гробу, любил развлекаться тем, что держал гвоздичку на этом месте и то опускал, то поднимал ее. Всеобщему удовольствию не было предела.

Хотя все были готовы к походу, вооружены и снаряжены, хотя лошади были оседланы, а тюки наполнены припасами на несколько дней, и хотя все с нетерпением ждали погони, решено было дождаться разведчиков.

В продолжение этого времени полковник Армстронг находился в сильном смятении, он был осужден на бездействие.

Однако приготовления к похоронам в «Неаполе» — как марш-бросок с полной выкладкой каждого участника. Режиссер просит еще раз повторить, как один несет, другой подает, третий подхватывает, и вот свеженький покойничек на коечке и готов прикрыть собственным телом контрабандный харч.

От него требовалось больше, чем терпение: он должен был вооружиться всей силой христианского смирения.

На все про все ушло чуть больше трех минут.

И Бог вознаградил его. В ту минуту, когда солнце готово было спуститься над долиной Сан-Сабы, и розовые лучи его отражались на куполе церкви упраздненной миссии, со стороны реки показалась группа всадников. Между ними виднелись две фигуры, развевающаяся одежда которых выдавала в них женщин. Они сидели боком на седлах, предназначенных для иного способа езды.

— Долго, — говорит Мокеев. — Сегодня мы технически пристраивали сцену. А так, я думаю, на минуту быстрее надо хоронить.

Когда они остановили лошадей у ворот, навстречу протянулись дружеские руки.

Философский смысл этих действий не обсуждается. Само собой разумеется, что Аросева в паре с Мишулиным гарантируют класс.

Картина, виденная нами в прежнем жилище плантатора, повторилась в эту минуту перед стенами миссии. Полковник Армстронг находился среди своих дочерей, руки которых обвивали его шею как накануне отъезда, а глаза смотрели на него с дочернею любовью.

Ну и дела в «Сатире»: начинают макаронами, заканчивают похоронами.

Картина отличалась только тем, что тут были зрители и между ними двое, принимавшие в ней особое участие. То были Дюпре и Вартон. Первый бросал на Джесси пламенные взгляды любви, на которые она отвечала, а поздравления второго, обращенные к ее сестре, встречены были с грустною улыбкой и с рассеянным видом, которым Елена говорила ему, что он не должен питать надежды.

Глава LXXXI. НОВАЯ ТРЕВОГА

Звезда из другой галактики

Радость полковника Армстронга, нашедшего дочерей, и восторг Дюпре по поводу возвращения невесты были омрачены бедствием, постигшим их слуг. Судьба этих жертв причинила им искреннее горе.

Великодушный креол не слишком заботился о потере пятидесяти тысяч долларов. Он даже не думал о них, и в эту минуту в стенах миссии мог бы раздаваться его веселый смех, как в те времена, когда здесь проживали монахи, если бы не трупы, еще не убранные со двора.

Нет, что бы мне ни говорили, а звезды бывают разные. Наглые и скромные, расслабленные и закомплексованные, закрытые и эксгибиционисты. Но одна среди них, как белая ворона, не подходит ни под одно определение, не соответствует ни одному правилу. В ее исключительности, вполне возможно, и заключен секрет звездности. Инна Чурикова. От количества обрушившихся на нее в последние годы доказательств материального признания — всевозможные призы и премии — она почему-то не стала уверенней в себе и не рассекает по театральным коридорам с видом матронши, разукрашенной блестками и перьями. Потому что она

Все видели теперь, что только что находились на краю пропасти, в которую едва не обрушились.

Елена Армстронг не могла разделять общей радости: ее мучило сильное беспокойство. Она не была уже под влиянием спокойной грустной задумчивости: блуждающие взоры, бледные щеки и сжатые губы были признаками сильной тревоги.

ЗВЕЗДА ИЗ ДРУГОЙ ГАЛАКТИКИ

Она могла никогда больше не встретиться с Кленси. А если он будет убит, желая сдержать свою клятву? Она удивлялась его честности, его сыновней любви, но эти добродетели могли лишить ее счастья и погрузить в отчаяние.

Командирство отменяется — Подарок от президента — В любви, как в огне, брода нет



Правда, она верила в его силу и искусство, во все качества, обеспечивавшие успех в подобного рода испытаниях. Она считала его способным на все. Да и какая женщина не видит этого в любимом человеке? Но Елена имела теперь предчувствие более чем когда-нибудь, потому что знала, что Чарльз Кленси имел дело не с краснокожими, а с белыми. Саймон Вудлей рассказал ей про все дела Борласса и про наказание, понесенное последним в Накогдочезе. В этой старинной ненависти она видела достаточную причину бояться за Чарльза Кленси, если он имел бы несчастье попасть в руки степных разбойников. Она боялась этого больше, нежели встречи с Дарком. Теперь, когда она возвратилась домой вместе с сестрой, она еще сильнее беспокоилась о возлюбленном.

— Я хочу сказать о раздвоении своих чувств: с одной стороны, вы бесспорная звезда. С другой — совсем не звезда по жизни.

Саймон Вудлей старался ее утешить. Но охотник и сам не мог подавить в себе тревоги.

— Нет, не звезда. А ты мне объясни, что такое звезда? Как себя звезды ведут? Ты мне скажи.

(Через полчаса она получит наглядный ответ.)

Он знал, что Кленси был в опасности, и сожалел, что отпустил его одного на поиски Дарка.

— Вот несколько видовых признаков отряда звездунов. Во-первых, тусуются.

Была почти ночь, но это не помешало выступлению отряда в погоню. Брод отстоял на десять миль и столько же можно было пройти за рекой, отыскивая следы. Потом они должны были добраться до ущелья, которое знали Гаукинс и Вудлей. На верхней равнине предстояло сильное испытание искусству этих опытных разведчиков.

— Это я не люблю: время терять только. Я была на нескольких тусовках — там у всех белые глаза, все ищут бутерброд, как-то невнятно друг с другом разговаривают. Слишком много людей, дышать нечем. А чтобы встретиться с человеком, с ним же надо пообщаться так, чтобы потом вспоминать об этом. Почему мы в гости собираемся друг к другу? Чтобы думать потом о людях, а не только приятно провести вечер.

— Во-вторых, эти самые звезды одеваются у модных модельеров, даже если они им не нравятся.

Перед отъездом Саймон Вудлей подошел к Елене Армстронг и сказал ей тихим голосом:

— Вот я с Валей Юдашкиным познакомилась, и он мне очень понравился. Он модный? А мне кажется, он очень хороший человек, естественный, демократичный.

— Не беспокойтесь, мисс Елена. Нет оснований предполагать, что существует опасность. Чарльз Кленси сумеет позаботиться о себе. И если только он жив, в какой бы то ни было части техасских степей, то Саймон Вудлей приведет его здоровым и невредимым к единственной девушке, которую он всегда любил, то есть к вам, мисс Елена. Человек, способный нанести смертельный удар Чарльзу Кленси, еще не родился. Есть только одна особа, которая может сделать это, есть одна женщина, она может убить его не пулей, а взглядом, который сказал бы, что она перестала его любить, но я знаю, что она никогда не бросит ему этого взгляда, — никогда!

— А еще общаются только с модными людьми…

В словах охотника слышался вопрос, так же как и во взоре, обращенном к Елене. Он замечал ухаживания молодого доктора и поэтому закончил свою речь таким странным образом.

— Например, с тобой? Сейчас скажу — нет, мне не хочется общаться с модными людьми, чтобы быть звездой. У меня есть люди, которых я люблю. Во-первых, мои родные — замечательные люди. Я люблю родственников Глеба, которые живут в Свердловске: тетю Паничку, тетю Зишу, они такие талантливые женщины. С артистами общаюсь, конечно. Колечку люблю (Колечка — Николай Петрович Караченцов. — М.Р.).

Если бы у него и была тень подозрения в ее неверности его другу, то она должна была рассеяться, когда он услышал ее ответ, который стал как бы эхом его последнего слова, — ответ, произнесенный тихо, но горячо:

— Но самое главное, можно сказать, отличительное качество звезды истеричность, склонность к публичным скандалам. Чтобы все поняли, что не кто-нибудь, а звезда идет по коридору.

(Через двадцать минут я увижу это в неприкрытом, практически исподнем виде.)

— Действительно никогда!

— Да нет… Кто же это у нас такие? Нет, зачем же я буду обижать людей? Я знала актрис, которые перед выходом непременно должны оскорбить костюмера, гримера или кто попадется под руку. Причем чем сильнее оскорбить, тем лучше. А потом на сцене играют таких добрых, прекрасных, милых. Мне это куража не принесет. Если я обижу кого-то, я же и расстроюсь.

Глава LXXXII. СТРАШНЫЕ ТЕНИ

— А как вы заводитесь на спектакль?

— О Боже!

— А я и не завожусь. Я себя не насилую. Я просто должна быть собрана, хорошо себя чувствовать. Вот и все. Я поражаюсь Саше Абдулову, который уже с самого начала спектакля (речь идет о «Варваре и еретике». — М.Р.) должен быть в нервно-тревожном, предельном состоянии. Достоевского же играем.

(До спектакля с предельным состоянием его участников было недалеко.)

Восклицание это выходило из головы, не имеющей, по-видимому, тела, которого совсем не было видно.

— Сколько было ролей, близких вам, и… ни одной премии. А тут — прямо противоположная вам натура Антониды Васильевны из «Варвара и еретика» — и в десятку: все награды ваши. А может быть, и не такая противоположная? Может, вы властная, как бабка в «Игроке»?

Тело было закопано в землю.

— Я не бабка. И не властная. Мне кажется, что эта женщина не глупая. Но и я не дурочка.

Так взывал к небу Чарльз Кленси. Потом он вздохнул, окинув взглядом часть равнины, которую мог видеть.

— Инна Михайловна, Глеб Панфилов, который знает вас лучше всех, сказал, что вы — «мягкая сила». И в этом, как мне кажется, вы похожи на своих героинь. Скажите, а вы могли бы в определенных обстоятельствах поступить так же, как они?

Он никого не видел, да и было невероятно, чтобы кто-нибудь зашел в эту сторону; никакой надежды на избавление от ужасной смерти не было.

— Отравить мужа, что ли? Как Васса?

Для этого его мучители и свернули с дороги больше чем на милю и выбрали пустынное место, чтобы преследователи не могли заметить этого уклонения. Здесь бесплодная почва была настолько тверда, что даже следы лошадей, кованых острыми шипами, не оставили бы на ней заметного отпечатка.

— Ну или принять христианство во имя любимого человека, как Анна Петровна в пьесе «Иванов»?

— Мне трудно оценивать себя с этой точки зрения. Но во всяком случае, я не отравила бы любимого человека, даже если бы он мне делал бесконечно больно. Я бы попыталась его понять.

Один Саймон Вудлей был способен найти такой след.

— А повелевать, командовать любите?

Кленси думал о нем, но не надеялся, что тот приедет вовремя. Он знал, что охотник должен был находиться далеко и еще не прибыл в миссию. От места, где они расстались, до верхнего брода было двадцать миль, а оттуда еще десять до колонии, что составляло день пути, если они не встретили бы никакого препятствия. Кроме того, он не знал, что ожидало Вудлея на месте, что случилось в колонии и сколько времени он там останется.

— Командовать, приказывать — нет.

Сочтет ли Вудлей необходимым возвратиться? Увлекшись преследованием Дарка, он забыл сказать ему об этом — он спешил отправить сестер домой.

— Азартная? Страстная?

Даже если Вудлей отправится, то, вероятно, найдет его слишком поздно.

— Это мне свойственно.

— О, Боже мой!.. — воскликнул он снова, когда глаза его, осмотрев еще раз равнину, с отчаянием опустились к земле.

— Актрисы не любят, и их можно понять, играть роли старше своего возраста. Вам неприятно играть старуху?

Теперь он сожалел и горько упрекал себя, что так легко сдался разбойникам. Он мог бы убежать, но мул помешал ему сделать это.

Ведь мулата все равно увели, следовательно, результат был бы один и тот же. Они взяли также его собаку. Вряд ли разбойники причинили бы хоть малейший вред мулату, мулу или собаке, которые все впоследствии могли им пригодиться.

— Сейчас уже не неприятно. Хотя, когда я надеваю седой парик и черное платье, настроение немного портится: я сразу же ощущаю большой возраст, который на меня наваливается. Вообще-то я это уже проходила: я помню, как мне Глеб дал роль Анны в фильме «Валентина», там моей героине было сорок лет, а мне самой не было сорока. «Ну почему? Почему он дал мне роль этой пожилой тетеньки?» — думала я тогда. А одна женщина, глядя на мои страдания, сказала: «Господи, да это же такой прекрасный возраст».

Так рассуждал Кленси, но — увы! — слишком поздно.

Каждую минуту он оглядывал равнину, но ничего не видел на ее обширном пространстве.

— Инна Михайловна, а почему вы машину не водите? Все время хватаете такси, случайных леваков… По-моему, вы единственная актриса без колес.

Иногда чьи-то тени заслоняли солнце.

— Знаешь, так судьба распорядилась: Борис Николаевич (первый Президент России. — М.Р.) подарил мне машину, и я ее уже приготовила, чтобы сесть за руль.

Кленси знал, что это такое. Тени, которые в увеличенном виде отражались на земле, были от длинных шей и больших распростертых крыльев. Он распознал коршунов.

Это было зловещее зрелище, напоминавшее ему последние слова Борласса.

— Какая машина, если не секрет?

К довершению его мук не хватало только волков к этой сцене. Но и они скоро появились.

— «Жигуль». Семерка. Ее доделали, номер поставили… Я ведь училась, но это было очень давно. Я три раза сдавала. Но так сложилось, что меня всегда выручал Глеб, и он говорил, что из меня не получится хорошего водителя. А сейчас мне просто нужен человек, который бы натаскал меня. И я освою маршрут от дома до театра. А ты водишь? У тебя уже машина?

Стаи степных волков, или койотов, собрались со всех сторон и дополнили картину.

Ужасное зрелище для того, чья голова служила его центром. Неудивительно, что он вздрогнул и повторил:

— Водить я умею. Но машину водит муж, внушая мне комплекс неполноценности.

— О Боже!

— Вот, понимаешь, и у меня то же. Он мне говорит: «Ты можешь задуматься и врезаться». Причем мы вместе с ним закончили школу, у меня есть права, у меня нет страха, даже радостное чувство было, когда я садилась за руль. Теперь ты выйди, а я переоденусь. Ждите меня около гримерки.

Глава LXXXIII. УЖАСНЫЙ ДЕНЬ

Кленси промучился таким образом все утро, весь день и дождался восхода луны.

И тут, в длинном, как кишка, коридоре Ленкома, возле актерских гримерок, прямо передо мной возникает долговязая фигура. Александр Гаврилович Абдулов, как есть, весь в исподнем времен Первой мировой войны (костюм у него такой на спектакле), кричит на весь коридор: «Что вы тут ходите? Вынюхиваете, подслушиваете. Во все дырки лезете. Хамы… Хамы!» Показательные выступления народного артиста достигают кульминации, когда перепуганные им и ничего не понимающие артисты выскакивают в коридор: «Что случилось?» «Да вот, ходят тут хамы, все подслушивают, вынюхивают. Охрана, выведите их! Выведите немедленно! Ну что вы смотрите?» Артистам явно неловко за его поведение. Лучшего доказательства звезданутости отдельных народных граждан, слишком далеких от народа, не найти. Но обсуждать с Инной Чуриковой подобные глупости не хочется. Хотя настроение…

Один в обществе враждебных существ — волков, угрожавших сорвать у него кожу с черепа, или коршунов, готовившихся выклевать ему глаза. Это было ужасно! Были моменты, когда рассудок его готов был помутиться.

Он крепился всеми силами, возлагая единственную надежду на того, чье имя часто срывалось у него с языка.

— У вас бывают проблемы за границей?

Его поддерживала мысль, что к нему может придти на помощь человек, которого Бог направит в эту сторону.

— Есть некая фатальность в моих заграничных поездках. Я не так много езжу, но как только попадаю за рубежи отечества, непременно что-то случается. Я помню, что когда мы с Глебом были в Венеции — он работал тогда в жюри кинофестиваля, — в это время наши военные расстреляли в воздухе корейский самолет. И мы вдруг почувствовали, что от нас отшатнулись даже те, кто был к нам близок.

Он еще надеялся, что Саймон Вудлей явится вовремя.

В общем, хочешь ты того или нет, но ты представляешь свою несчастную родину, которая все время что-то выкидывает: расстреливает чужие самолеты, вводит танки или начинает выполнять интернациональный долг. А в Чехословакии меня просто выбросили из лифта.

Он был уверен, что охотник пойдет искать его и отыщет, вопрос только — мертвого или живого?

— ???

Шанс был, и это продолжало поддерживать его.

С этой решимостью он делал все зависящее от него, чтобы отгонять волков и коршунов.

— Мы были гостями кинофестиваля. В гостинице, помню, я вошла в лифт. Был, как мне казалось, элегантно одета, в шляпе (я очень люблю шляпы). И сказала своей приятельнице, что только на минуту поднимусь в номер и тут же вернусь. И вдруг я чувствую, как вылетаю из лифта. Я даже не успела ничего сообразить, только увидела гневное лицо мужчины. Это он меня так… А потом стала оправдывать его: а вдруг у него кого-то наши солдаты убили? Я его оправдывала, хотя было очень горько. «За что? — думала я. — Руководители страны и наш чернобровый вождь ездят в бронированных машинах с усиленной охраной, а выбрасывают из лифта простых людей…»

Случись все это в африканской пустыне, тогда над ним летали бы бородатые коршуны, а вокруг собрались бы гиены, — и агония продолжалась бы не долго. Но он знал характер своих врагов. Он знал, что, несмотря на прожорливость, они трусливы, как зайцы, кроме тех случаев, когда перед ними падаль.

Надо было им показать, что он не умер, для этого он качал головой, ворочал глазами и кричал.

Вот наша картина «Мать» именно про это: безответственность властей и расплата за содеянное — чужой кровью. Ну что ты расстроилась? Я же вижу.

Он бережно расходовал свои силы на крики.

С наступлением темноты коршуны удалились, хозяевами степи остались одни волки.

— В общем-то неприятно. А какая из ролей, сыгранных вами в театре и кино, досталась с болью, с муками, как достается матери трудный ребенок?

Он заметил, что эта перемена, вместо того, чтобы благоприятствовать ему, могла его погубить. Степной волк робок днем, как лисица, — ночью же он изменяет характер. Он смелеет и бросается на добычу, если она не может защищаться.

Голова, не имевшая тела, стала казаться именно беззащитной стаям койотов, собравшимся около нее. Слишком долго они пугались ее криков и освоились с этим. Настало время броситься на этот странный предмет и разорвать его в клочки.

С зловещим воем они приближались со всех сторон и готовы были на последний приступ.

Снова воззвание к небу, может быть, уже последнее:

— О Боже!

— «Сорри», может быть. Это очень трудная пьеса. Там никто не стреляет. Нет эротики, ноги-груди тоже отсутствуют. В этом плане она скромна. Просто два человека сидят и разговаривают. Да еще в морге. И при этом пьют, пьют…

Голос Кленси становился все слабее, так как грудь его была сдавлена; он кричал до хрипоты. Словно мольба его была услышана: до ушей Кленси донесся стук копыт лошади, идущей под всадником.

Раскрытые пасти хищников сомкнулись, и грозная стая скрылась из виду. Койоты разбежались.

Кленси пытался понять — откуда неслись звуки. Вскоре он увидел то, что подтвердило его радость.

— Вот когда я смотрю «Сорри», все время думаю: а сложно ли вам играть пьющую женщину, которая в течение двух часов проходит разные стадии опьянения — от легкого кайфа до…

На освещенной луною равнине появилась фигура всадника. Он подъезжал медленно, казалось, он потерял дорогу или искал чего-то.

Вдруг он остановился. Должно быть, волки и их бегство привлекли его внимание.

— Вообще это чувство роли, интуиция. Я даже не знаю, что и сказать. Во всяком случае, эта пьеса опирается на жизнь, и в ней нет вещей, которые были бы мне непонятны. Но «Сорри»… пьеса ведь про другое. Она необычайно интересна. За два с половиной часа проходит вся жизнь: та, что была двадцать лет назад, та, что есть и та, которая будет. И вся на одном дыхании, моем и партнера.

Он направился в эту сторону. Ребра Кленси, сжатые утоптанной землей, мешали биению его сердца. Однако он мог чувствовать и надеяться, пока голова в состоянии была мыслить.

Он надеялся, что приближался Саймон Вудлей, а не кто-нибудь другой.

— А какие у вас взаимоотношения с Ириной Николаевной Аркадиной провинциальной примадонной из «Чайки»?

Его молитва, наконец, услышана, и вместо того, чтобы закричать: «О Боже!», он прошептал: «Славу Богу! Слава Богу!»

— При первом знакомстве она была мне не слишком симпатична. Эгоцентричная натура очень. Но я с ужасом думаю о матери, которая потеряла сына. Сын-то застрелился. Можно сойти с ума.

…В эту минуту всадник подъехал к нему. Кленси хотел уже назвать по имени Саймона Вудлея…

Но прежде чем произнести эти слова, он заметил нечто, заставившее его хранить молчание. Луна осветила всадника сзади; лицо его находилось в тени, но рост был не Вудлея… Перед Кленси стоял совсем другой человек.

Вот что происходит: люди живут, играют в лото, влюбляются, а человек стреляется, и никто не заметил, что человеку было плохо. Может, это и есть человеческая комедия (так написано у Антона Павловича Чехова), когда люди не чувствуют, что происходит с теми, кто рядом.

Как только всадник заметил голову без тела, и лицо при лунном свете, он громко вскрикнул от ужаса, повернул лошадь и поскакал по равнине.

Ты понимаешь, какая странная история. Кажется, началась перестройка. Жизнь стала неузнаваемой, а человек не меняется. Как и в прошлом веке, люди вместе, но они одиноки. Им как бы не даны умение и желание понять друг друга. Никогда.

Кленси тоже закричал, но его крик не остановил всадника, а, напротив, ускорил его бегство.

Вот я где-то читала, что Чехов однажды пришел в гримерную комнату к своему товарищу и там встретил актера, который был весел, остроумен, похохатывал и рассказывал анекдоты. А когда тот вышел, Антон Павлович сказал другу: «Послушай, это — самоубийца». Так и случилось… Но это почувствовал Антон Павлович — человек уникальный, несуетящийся, который не любил праздновать Новый год и свой день рождения. Были ведь такие люди. А многие тогда и сейчас жизнь проводят в суете, довольствуясь поверхностными, мелкими радостями.

Глава LXXXIV. НАУГАД

Вот чтобы погрузиться во всю эту историю и так существовать в роли, когда не знаешь, хороша или плоха Аркадина, мы должны работать, искать. И, конечно, мне надо уединиться.

Южное солнце встало над дубовой рощей, в которой Ричард Дарк спал пьяным сном. Поднявшись выше, оно не могло разбудить его, потому что густая листва защищала его от палящих лучей. Его разбудил только топот лошади, которую кусали лесные мухи.

— А вы можете себе это позволить?

Несколько раз он слышал этот топот, но, будучи еще пьян, не обращал на него внимания.

Проснувшись, он все еще был нетрезв, но не настолько, чтоб не понять, что он забыт товарищами.

— Пока не получается: каждый день спектакли, дел невпроворот. Но я обязательно уеду, уединюсь… Вот ты говоришь — муки, а я не знаю, как это «мучиться над ролью», когда это так интересно, когда рождается то, что волнует, когда уже хочется жить в спектакле, постоянно возвращаться и не уходить…

Он вскочил на ноги и с испугом оглянулся.

— В вашей семье кто хозяин?

Который час?

Он вынул часы и понял, что забыл с вечера завести их, и они теперь стояли.

— Чего?

Он захотел узнать время по солнцу, но мешала густая листва.

— Ну, я имела в виду, что когда в семье есть режиссер, то актер все равно под ним «ходит».

Он вышел на опушку. Лучи золотистого шара почти ослепили его. Диск обозначал около двух часов над горизонтом.

— Знаешь что? Я знаю одну пару творческих людей, которые друг о друге говорят так: «Мы оба пулеметчики. Вот только пулеметные ленты подносить некому». Иногда я ленту подношу. А иногда и Глеб подносит. Но кроме режиссера и артистки под одной крышей есть мужчина и женщина. И женщина должна понимать очень многое и владеть ситуацией.

— Когда вы познакомились с Панфиловым, вы его выбрали или он вас?

Первой мыслью Ричарда Дарка было, что он проспал слишком много времени.

Он сделал глупость напиться и лечь спать потом.

— Даже не знаю, как сказать… Мы познакомились на съемках фильма «В огне брода нет». Послушай, зачем тебе это?

Это могло иметь неприятные последствия. Может быть, Борласс с шайкой уже прошли, оставив его одного. Два часа, по крайней мере, после рассвета — достаточно для возвращения из миссии. Заезжали ли они на место свидания?

— Ну интересно же.

Мысль эта встревожила его; он не знал, что делать. Если товарищи переехали равнину, то ему оставалось только последовать за ними. Но это могло быть опасно. Кто знает, не было ли за ними погони? Очень может быть, что ограбленные колонисты гнались за хищниками, обремененными добычей.

— У него были замечательные артистки, которых он «пробовал» до меня. А меня, собственно, он раньше в «Морозко» видел, но не заинтересовался. Ему Ролан Быков обо мне говорил, и еще кто-то… А у меня было потрясение от этого человека, от Глеба. А потом были истории, которые говорили, что это — судьба.

Он знал, что Саймон Вудлей находится в степи и, вероятно, будет руководить преследователями. Ричард Дарк давно уже познакомился с искусством Вудлея как разведчика. Может быть, и погоня уже проехала! Тогда он вдвойне рисковал оставаться на этой обнаженной равнине.

— В общем, я поняла: вы в него втрескались, а он — нет.

— Два часа дня! Возможно ли? Надо проверить.

И, прикрыв глаза ладонью, он взглянул на небо, измеряя еще раз пространство между желтым диском и темной линией горизонта.

— Нет, — сказал он весело, — еще не прошло двух часов. Я испугался напрасно, они еще не проехали.

— Я не знаю, влюбился он в меня или не влюбился, но мне кажется, что Глеб прежде всего был влюблен в эту историю, «В огне брода нет», и в свою героиню Таню Теткину. Худсовет фильма меня не утвердил: хотел других актрис. А Глеб почувствовал — что я могу и чего от меня ждать.

Однако на него вновь нашло сомнение.

— Скажите, а вы способны на безрассудные, неожиданные поступки?

— Каким образом убедиться? Конечно, этого нельзя сделать, оставаясь здесь, тем более, что я умираю от жажды. Еще полчаса этой адской жажды, и я не выдержу. Где же взять воды? На этой бесплодной равнине нет ни капли, только в реке, но я не смею ехать по этому направлению. Что же мне делать? Даю им еще полчаса, без сомнения, они приедут прежде. А потом я отправляюсь на условное место. Не знаю, впрочем, найду ли я дорогу. Проклятая лошадь, она так шумит, что слышно за десять миль.

— Ты думаешь, я скромная? Я неожиданная. Я и для себя бываю неожиданной, и для Глеба. Он иногда меня не одобряет. Ему, например, нравится, когда у меня элегантный стиль в костюме, когда все скромно, но очень изысканно. Когда линия и силуэт говорят сами за себя, чрезмерностей не бывает.

— А вам хочется нарушить?

Он возвратился к месту ночлега и отогнал мух; лошадь на некоторое время успокоилась.

— Хочется. Я решила и купила себе сюртук: он мне понравился. Да, мне хочется иногда необычное надеть.

Ричарда Дарка мучила жажда, и он не в состоянии был больше переносить ее. Он снова вышел из рощи, и еще раз посмотрел на солнце. Это заставило его сердце забиться сильнее. Золотистый диск казался ближе к горизонту. Солнце не подымалось, а опускалось. Он принял запад за восток. Был вечер, а не утро.

Его охватил страх, когда он увидел свою ошибку. Он был уверен, что Борласс и шайка проехали, как и преследователи.

— А слабо пойти на дискотеку?

— Какого же черта я буду здесь делать? — спрашивал он себя. — Если я попытаюсь переехать равнину, то могу попасться Саймону Вудлею и его товарищам, и это для меня будет равносильно смерти. Я не могу ожидать пощады от этого подлого охотника. Если же я останусь здесь, меня замучит проклятая жажда.

— Не слабо. Я говорила сыну: «Возьми меня на дискотеку». Мы однажды пошли с Лиечкой и Аллочкой (актрисы Ахеджакова и Будницкая. — М.Р.). И, как это говорится, — дискотировали? Я ведь очень люблю танцевать. Мне жаль, что меня мама не отдала в балет. Не получилось.

Через час оно сядет, а до тех пор я должен крепится.

— А в артистки отдала вас мама-ботаник?

Он вернулся к лошади, посидел там, снова вышел на опушку и так делал до тех пор, пока не село солнце.

Он знал, что сумерки продлятся недолго, и отправился готовить лошадь.

— Она не спорила. Она мне только посоветовала, как читать на вступительных серьезное стихотворение «Я помню чудное мгновенье»: до этого на всех экзаменах я читала только смешное. «Дочка, а ты попробуй читать с закрытыми глазами». Я попробовала. «Вот так и читай», — одобрила она. Я помню, что, когда я это проделывала во МХАТе, там все умирали от хохота.

Наконец, он выехал из рощи. Луна еще не взошла. Было уже довольно темно, он смело мог продолжать путь. Он знал, что надо было держать на север или почти на север. При отъезде путеводителем ему служил край кеба, где зашло солнце, и где было еще светло; запад находился у него слева, и поэтому он ехал с уверенностью.

Но вскоре горизонт принял серый цвет и слился с землей.

— А слабо влюбиться?

Дарк смотрел на звезды и искал Большую Медведицу, но туман, поднявшийся над равниной, закрыл это северное созвездие.

— Если встречу мужчину достойнее Глеба, не слабо. Пока не встретила. Думаю, и не встречу.

Он потерял ориентир и остановил лошадь. На небе сверкало множество звезд, но он не был настолько знаком с астрономией, чтобы ими руководствоваться; ему были знакомы только Большая и Малая Медведицы, которые, как нарочно, на этот раз были закрыты туманом.

Серебристый свет месяца, появившийся вскоре, несколько успокоил его. Странно! Этот свет, кроткий и нежный, как сама невинность, словно пробуждал в его совести сильнейшие угрызения. Он, однако, думал не о своих преступлениях, а только о том, как бы выпутаться из беды.

— Когда вам плохо, что вы себе говорите, как успокаиваете?

Луна указала ему дорогу. Он пустил лошадь вперед.

— Пытаюсь как-то из этой горькой ложбинки потихонечку выползти. С молитвой, думая, что, может быть, я обиду чем-то заслужила. И ситуация послана для того, чтобы я поняла что-то про себя. И тогда надо простить этого человека, который обидел.

Но вскоре одна вещь привлекла его внимание.

— Есть ли у актрисы Чуриковой запредельная мечта из области фантастики?

Пугаться было нечего: встретились стая степных волков, собравшихся, без сомнения, вокруг трупа лани или газели.

— Есть всякие фантазии, которые я не могу осуществить. Это даже неприлично, дурной тон. Ну, например, когда я вижу какого-нибудь такого человека с лысиной, мне хочется его поцеловать в лысину, наговорить хороших слов. Мне хотелось бы входить в стену. Вот, пожалуй, еще летать. И, конечно же, мне хотелось бы предвидеть будущее. Так хочется…

Любопытство не заставило бы его свернуть в сторону, но волки были на самой дороге.

А ктой-то там из наших в «Самоваре»?

— Что бы это могло быть? — спросил себя Ричард Дарк и поехал к предмету, казавшемуся очень небольших размеров.

Сегодня это даже немодно — говорить об эмиграции, выжимая из темы скупую русскую слезу и тоску по березкам и отеческим гробам. На вопрос «А почему вы уехали?» давно привычно-равнодушно отвечают: «А захотел и уехал». В конце концов какая разница, где человек живет. «Земля везде тверда», — сказал Бродский, подтвердив это собственной судьбой. Интересно другое: как живет? Как выживает, приспосабливается, мимикрирует, превращаясь из гомо советикуса в нормального человека, живущего на другой социально-экономической почве. Тем более интересно, как это происходит с людьми, уехавшими из России в свое время: а) не самыми бедными и гонимыми, б) в зените славы, хлебнувшими вдоволь народной любви.



Вот Нью-Йорк, угол 52-й улицы и 5-й авеню, ресторан «Самовар» — заведение с противоречивой репутацией в эмигрантских кругах, такой же противоречивой, как и сами эти круги. Посмотрим



А КТОЙ-ТО ТАМ ИЗ НАШИХ В «САМОВАРЕ»?

Подъехав ближе, он вдруг испустил такой крик ужаса, что волки разбежались во все стороны.

Меню из русского ресторана — Эмигранты плачут не под «Вечерний звон» — Евреи про оленей не поют — На Бродвее жонглируют только деньгами — Тайны съемок товарища Сталина



Но им нечего было бояться, потому что прежде чем крик его затих на равнине, всадник ускакал в карьер, словно дьявол уцепился за хвост его лошади.

В «Самоваре» все как у русских — пахнет едой, накурено и громко разговаривают. По узкому заведению, напоминающему широкий вагон-ресторан с богатым интерьером, ходит хозяин Роман Каплан с внешностью «из недобитых белых офицеров»: узкое лицо, короткая, ежиком, стрижка, черный френч — то ли Керенский, то ли барон Врангель. Время от времени он подсаживается за какой-нибудь столик или разговаривает с пианистом. В тот вечер в «Самоваре» играл композитор Александр Журбин.

В то же время голос, как бы выходивший из земли, закричал ему вслед:

— Я играю здесь несколько раз в месяц. Ну и что? Все уважающие себя американские музыканты играют в ресторанах. Мне это даже в кайф.

— Убийца! Убийца!

И вжаривает что-то из репертуара 30-х годов.

Александр Журбин: выехал в США вместе с семьей в 1985 году. По его словам, небогат, но живет среди богатых — на верхнем Манхэттене, и всего два квартала отделяют его от Мадонны, Мерил Стрип, Исхака Стерна. Одно время Журбин держал единственный русский театр «Блуждающие звезды», занимавший свое скромное место в Нью-Йорке. Но содержать труппу оказалось делом тяжелым, и он ее распустил. Семья Журбина тоже при деле. 18-летний сын Лева — студент самой известной американской консерватории «Джулиард Скул». Он уже получил семь национальных премий как композитор. Играет на альте. Пишет компьютерную музыку. Жена Журбина, Ирина Гинзбург, работает на русском телевидении. Член Российского союза писателей (она поэт и переводчик) зарабатывает авторитет и на жизнь астрологическими программами.