Я зашел в спальню, чтобы предъявить тебе результат, но ты спала и снова улыбалась, как дитя. Наверняка тебе снился кто-то из именитых блондинов.

Всю ночь я трудился на кухне. К утру у меня было не меньше десяти граммов драгоценного порошка.



Сергей Николаевич щупал мою голову с тем же критическим рвением, с каким некоторые покупатели выбирают первый в сезоне арбуз. Затем он сдал прядь моих волос на срочный анализ. Он вырвал волоски лично. В ожидании результата мы пили коньяк. Сергей Николаевич курил сигару и сверлил меня подозрительным прищуром. Несмотря на прохладный комфорт его кабинета, мне было жарко, как бойцу, ползущему по минному полю под шквальным огнем.

Сергей Николаевич нюхал и перечитывал результаты анализа. Там говорилось, что предъявленный образец является натуральным, воздействию краски не подвергался никогда. Сергей Николаевич взъерошил солому на голове и повеселел.

— Сколько у тебя осталось порошка?

— Порошка уже полпробирки. На большее не хватило исходного материала.

— Ты герой, сынок. Сработаемся.

— Нужны деньги на предварительные исследования, тесты, — напомнил я.

— Все хотят денег, и никто не думает о максимизации прибыли компании. Какие еще тесты? Результат у тебя на голове. Деньги есть только на пробную партию да на маркетинг. Я рискую. Можешь поэкспериментировать на брюнетках из бухгалтерии. Они хотели перекраситься в блондинок. Зачту им как бонус за кропотливый труд. Договоримся так: выждем две недели, если за это время не умрешь и все еще будешь блондином, пускаем препарат в производство.

Он поднял мою зарплату в три раза — и мы ударили по рукам.

Через две недели я не умер. Обнаружив, что я превратился в блондина, ты стала гораздо ласковее. Мы все еще не могли позволить себе виллу на море, зато арендовали симпатичный домик в пригороде в хорошем районе, где проживали страховые эксперты и программисты из популярных социальных сетей. Сергей Николаевич сменил стиль общения со мной: из «сынка» повысил до «партнера».

Несколько дней никто не обращал на наш препарат внимания. Потом пошли пробные покупки. Через месяц мы порвали рынок. Улицы наводнили блондины и блондинки. Огромную партию продукта закупили коробейники из Китая. Сергей Николаевич выделил мне комнату под лабораторию с заданием «намутить еще чего-нибудь». Вдохновленный успехом, я создал несколько модификаций препарата для превращения наших потребителей в брюнетов, шатенов и даже рыжих.

Однажды в середине дня прямо в лаборатории я потерял сознание. Помощник оттащил меня на диван, поплескал водой в лицо, убедился, что я пришел в себя, и отправился искать что-нибудь покрепче воды. Я прислушался к собственным чувствам. Вокруг пупка по коже разрасталось странное тянущее ощущение. Словно на пупок щедро плеснули клей «Момент» и он расползался во все стороны, мгновенно засыхая на теле. Я сорвал в себя рубашку. Мой хилый торс быстро покрывался прочной розовой хитиновой коркой. Ее разрастание остановилось, только добравшись до шеи. Я постучал по образовавшемуся панцирю. Никаких болезненных ощущений. Сидит как влитой. Розовый фон был прошит замысловатым бежевым узором.

Мой помощник вернулся с бутылкой дорогой водки, которую раздобыл у маркетологов. С тех пор как продажи рванули вверх, они постоянно что-то праздновали. Помощник уважительно потрогал мой панцирь.

— Новый вид татушки? — спросил он.

Я специально подбирал глупого помощника. Не хотел, разрабатывая рецепты, иметь за спиной головастого наблюдателя. Я дал помощнику сложное задание, чтобы не лез с вопросами в ответственный момент, и позвонил в бухгалтерию. На меня снизошло неожиданное озарение. В бухгалтерии ответили, что те самые сотрудницы, на которых по наущению Сергея Николаевича я опробовал прототип нового продукта, в данный момент находятся на больничном. По слухам, у них замысловатая аллергия.

Хитиновый панцирь не беспокоил. Для верности я натянул поверх рубашки джемпер, купил цветы и отправился навестить больных девушек. Сейчас не важно, что именно и в каких выражениях они мне высказали. Они тоже догадались. Я как умел уболтал новоиспеченных блондинок, чтобы не спешили с военными действиями.

Сергей Николаевич пребывал в отличном расположении духа. В последнее время у него всегда было отличное настроение. Лишнего слова не говоря, я задрал рубашку.

— Похоже, мы зря тогда отказались от предварительного тестирования продукта. Есть осложнения, — пояснил я. — У ваших сотрудниц из бухгалтерии те же эффекты. Хитиновая грудь — сильное зрелище. Вся личная жизнь под откос. Они собираются судиться. Через месяц-другой на нас начнут подавать в суд первые покупатели продукта. Как известно, скупой платит дважды.

— Не спеши, партнер, — Сергей Николаевич икнул. — Вряд ли коросту сразу свяжут с нашим продуктом.

— Не сразу, но связь найдут, — холодно отрезал я. — А ведь я начал работу над препаратами, корректирующими форму носа и длину ног.

Сергей Николаевич ожил.

— Продолжай работу. Хорошее начинание. А с коростой можешь что-то сделать?

— Я в этом кровно заинтересован. Таблетка будет. Но как поступить с сотнями тысяч потребителей? Надо изъять препарат из аптек. Впредь следует вести себя умнее и осторожнее. Мировая практика говорит, что на разработку нового продукта в фармакологии требуется от пяти до десяти лет и много миллионов в твердой валюте — значит, так и есть.

Мне показалось, что Сергей Николаевич впал в транс. Позже я понял: так в голове босса обычно зреют бизнес-идеи.

— Партнер! — воскликнул он в припадке коммерческого экстаза. — Все отлично! Все гораздо лучше, чем я думал! У препарата есть побочные эффекты? Лучше не придумаешь! Мир будет у наших ног. А сейчас ничего из продажи изымать не станем. Пока есть ажиотаж, надо давать людям то, что они хотят. Завтра они могут потерять интерес. Побочные эффекты означают только то, что мы создаем новый спрос, продолжаем держать публику на крючке. Другими словами, поступаем мудро и дальновидно. Когда все покроются коростой, к нам же и прибегут за лекарством. Важно к этому моменту получить препарат-противоядие.

— Это цинизм, — возразил я. — Нас будут ненавидеть.

— Только если признаемся, что всему виной наш препарат. Но признания не будет никогда. Какая разница, что послужило причиной болезни? Люди захотят просто вылечиться. Они будут благодарны нам. Они будут благодарны каждому, кто их вылечит. Важно своевременно перенаправить их негативный интерес в нужное русло. Завтра же запущу в таблоиды пулю о новой эпидемии, которая возникла, предположим, в Конго. Надо заказать несколько статей экспертам, рассыпать информацию по блогам… Не помешает горячее ток-шоу.

Сергей Николаевич вошел в раж. Он зигзагами бегал по кабинету, тер ладошки и нервно хихикал.

— Предположим, первыми заболели конголезские рыбаки…

— Вы уверены, что в Конго есть рыбаки?

— Рыбаки есть везде. Не придирайся к мелочам, партнер. Детали можно потом доработать. Я спасаю твою шкуру и репутацию, а ты всем недоволен. Лучше придумай название для новой болезни.

Я постучал пальцем по розовому панцирю. Хорошие идеи в голову не приходили. В глубине души я понимал, что Сергей Николаевич прав. Я тоже не хотел скандала, потому что боялся потерять тебя.

— Чувствую себя, как креветка… — вздохнул я.

— Креветка? Не пафосно. «Крабовый грипп» — вот как мы назовем новую эпидемию. Первыми заболели крабы, потом от них заразились конголезские рыбаки — и понеслось…

— В Конго водятся крабы?

— Когда люди покроются коростой, им все равно будет, водятся в Конго крабы или нет. Когда людям предъявляют виноватых, им становится спокойнее.

Я понял, что Сергей Николаевич готов тотчас грохнуть миллионы на распространение в массах сомнительной легенды. Он вообще готов был потратиться на что угодно, кроме предварительных тестов.

— Таблетка — за тобой. Не подведи, партнер, — деловито констатировал он. — Идея с формой носа тоже хороша. Пора подумать о коррекции целлюлита и веса. Скоро лето. Такой препарат разлетелся бы вмиг.

— Требую двадцать процентов с продаж, — твердо сказал я. — И ни сантимом меньше.

— Правила прежние, партнер, — ласково напомнил Сергей Николаевич. — Удиви меня. А потом поговорим о деньгах.



Хитиновый панцирь обсыпался несколько часов. Я подбирал хрупкие осколки по всему дому. Таблетка подействовала, но на душе скребли кошки. Все издания мира, Интернет и телевидение третью неделю кричали о «крабовом гриппе». В гостиной плавали голограммы конголезских рыбаков. С трагическим выражением на мужественных лицах они рассказывали о полчищах больных крабов. Могу догадаться, где новостные программы раскопали этот сюжет.

Ты лежала на диване и наблюдала, как я сосредоточенно скребу ногтем живот.

— Бедненький, — говорила ты. — Тоже подхватил эту заразу?

Через месяц мы извели «крабовый грипп», но появилась другая напасть — «аризонская чесотка», из того же источника, что и прежняя эпидемия.

Моя фотография украсила обложку «Форбс». Европейская ассоциация фармацевтов выбрала меня человеком года. Всемирный конгресс эпидемиологов выдал памятную медаль «За спасение человечества». Каждый день мой порог обивали хедхантеры из крупнейших фармацевтических корпораций мира. Сергей Николаевич повадился называть меня братом и поднял мою долю в доходах от продаж до тридцати процентов. Он стал удивительно щедрым. Ведь его компания превратилась в мирового лидера на рынке корректирующей фармакологии.

Эффект от приятных событий был смазан тем, что у меня выросла третья почка. Две недели в лаборатории, новая таблетка — и почка рассосалась. Зато на пятках появилась шерсть. Пришлось повозиться. Борьба с шерстью затянулась на три недели. Я спал в носках, чтобы ты ничего не заметила, и с ужасом прислушивался к организму. Какой на этот раз будет расплата? Побочный эффект не замедлил проявиться, но вопреки сложившейся традиции оказался приятным. Сама собой подкачалась мускулатура. Хилый от природы, я возмужал телом. Я немедленно переправил изобретение Сергею Николаевичу.

Ведущие корпорации мира отчаялись переманить меня и положили глаз на моего помощника. В итоге он сбежал. Я перекрестился — этот дурень мне безумно надоел. На замену беглецу я переманил из бухгалтерии тех двух искусственных блондинок. Свидетелей своих ошибок надо держать ближе к телу. Мы с ними были в одной лодке. К тому же они впали в медикаментозную зависимость от меня и не планировали предавать в ближайшие лет сто.

Я зарекся принимать собственное зелье, однако было поздно. Я так напичкал себя химией, что она пропитала меня насквозь, вписалась в обмен веществ и принялась жить своей жизнью, откалывая то один фокус, то другой. Я изобретал и принимал все новые и новые порошки, таблетки, мази, инъекции. Я знал, что так не может продолжаться вечно. Я теряю контроль, вряд ли смогу удержать свой прежний облик. Наступит день, когда я не узнаю себя в зеркале. Я никогда не был красавцем, не испытывал восторга по поводу своего лица или сложения. Я хотел лишь немного подправить, улучшить исходный материал, но не был готов совершенно расстаться с индивидуальностью. Я был как самоубийца, который нажал курок, но в краткий миг, когда пуля приблизилась к сердцу, раскаялся в собственной поспешности.

В те дни я был слишком сосредоточен на себе, чтобы заметить, как неуловимо, но неуклонно меняется мир вокруг.



— Знаешь, кто такие натуралы и переделы? — спросил однажды Сергей Николаевич. Он пригласил меня на деловой обед в дорогущий загородный ресторан. Я давно вел жизнь лабораторного затворника и впервые с тех пор, как избавился от шерсти на пятках, вышел в люди. Мы пили раритетное красное вино и давились экологически чистой олениной. На сцене цыгане (половина — блондины и блондинки) распевали старинные романсы. Впрочем, странно выглядели не только артисты. В каждом человеке была своя хоть мелкая, но погрешность. У кого-то уши висели до плеч. Побочный результат изменения формы носа. Упаковка наших таблеток — и через месяц пройдет. Кто-то был лыс, как коленка. Если это не собственный дефект, скорее всего, мы имеем дело с результатом медикаментозной подтяжки ягодиц. Помогает наша мазь. Три дня — и пустыня покроется первыми ростками. А вот чешуя на запястьях выводится с трудом. Инъекции плюс таблетки, да еще обязательное посещение солярия в течение четырех месяцев. Чешуя появляется как результат одновременного применения корректоров цвета глаз, размера груди и окружности бедер. Встречается только у женщин. В медицине описана как главный симптом «амстердамской лихорадки». Обычно дамы прятали этот симптом под браслетами. Но находились те, кому чешуя нравилась. Они отказывались от лечения, покрывали ее разноцветным лаком и выставляли изъян напоказ.

— Натуралы и переделы? — рассеянно удивился я. Я как раз обдумывал, как избавиться от тика. Простенький побочный эффект, но до чего неприятный…

— Натуралы — это такое общественное движение потребителей, которые ратуют за сохранение своего исходного облика, — терпеливо принялся объяснять Сергей Николаевич. — Движение возникло стихийно, но быстро навербовало сторонников в среде влиятельных людей. Они инициировали парламентское расследование деятельности нашей компании. Нашли в Академии наук профессора, который выдвинул версию о нашей связи с «крабовым гриппом» и «аризонской чесоткой». Не человек, а скала. Я пытался к нему подъехать, но старичок не продается. Он зол на нас за то самое средство для повышения потенции. Ты должен помнить…

— Значит, он сам не без греха.

— В том-то и дело. Ему подсыпала юная жена, а когда пошли последствия, созналась. Он жаждет нашей крови.

— Этого следовало ожидать. — Я меланхолично отправил в рот кусок оленины и непроизвольно подмигнул Сергею Николаевичу.

— С натуралами невозможно договориться. Моя цель — заболтать проблему. Пока профессору никто не поверил, я решил действовать и организовал партию «переделов», принципиальных сторонников изменений своего внешнего вида. В таком деле важно действовать из-за кулис. Я нанял одного молодого пиарщика и поручил ему возглавить новое народное движение. Я рассчитывал просто подчеркнуть, что в приличном обществе существует плюрализм мнений. О вкусах не спорят. Реальность превзошла ожидания. Нашлось два миллиона сторонников нашей идеи, а за границей и того больше. Они хотят изменять себя во что бы то ни стало, просто так, из любви к искусству. Натуралы и переделы схлестнулись не на шутку. Доходит до уличных столкновений. То натуралы бьют переделов, то переделы устраивают засаду на натуралов. Обе стороны оправдываются борьбой за будущее человечества. Натуралы обозлились, и теперь грядут парламентские слушания. Я уже получил уведомление. Меня замучили комиссии, делегации, проверки. Мне это не нравится. У меня есть идея. Пока не внесли какие-нибудь поправки в законодательство, надо выпустить на рынок новый препарат — универсальный корректор внешности. Назовем его «Вечное движение». Он должен провоцировать непрерывные изменения в организме человека. Пусть один день будет в крапинку, а другой в цветочек Каждое утро сюрприз, каждый день — праздник. Партия переделов уже обратилась ко мне с такой инициативой.

— Зачем нам это надо? — оторопел я.

— Если все вокруг начнут непрерывно изменяться, связь между приемом наших препаратов и побочными эффектами, а также связь между нашей компанией и эпидемиями потеряется. Причинно-следственную связь невозможно будет восстановить в таком хаосе изменений. Универсальный корректор, конечно, со временем запретят, но дело будет закрыто. Брат, дерзай, вся надежда на тебя. Сделаешь?

— Босс, очнитесь. Вокруг и без того не осталось ни одного нормального человека. Кроме разве…

Я вспомнил тебя, дорогая.

— Замечаю, вы также не избежали искушения, — продолжал я. — Худели с использованием нашего патентованного порошка «Пушинка»?

— Удобно, — с наигранной легкостью согласился Сергей Николаевич. — Брат, я безуспешно худел пятнадцать лет. А с «Пушинкой» раз — и готово.

— Вы знали цену этого удобства. Могли бы себя пожалеть. Теперь лечиться и лечиться. Пора остановиться. Давайте закроем компанию, поделим деньги и разбежимся.

— Даже не предлагай. Брат, в этой компании вся моя жизнь.

Дорогая, Сергей Николаевич не просто прохиндей. Он прохиндей с принципами.

— Брат, в этой компании не только моя жизнь, но теперь и твоя. Даже не мечтай спрыгнуть. Твоя главная задача — «Вечное движение». Не подведи.

Ты лежала на диване и играла в виртуальный сквош. Волан летал по комнате между твоей аватаркой и голограммой популярного актера-блондина. Возможно, это он и был, выделил время между съемок, чтобы романтично перекинуть тебе волан из-за океана. С некоторых пор ты стала престижным контактом — жена фармацевта-миллионера, без пяти минут нобелевского лауреата.

Я решительно выключил компьютер.

— На самом интересном месте! — возмутилась ты.

— Собирайся. Мы срочно уезжаем. Навсегда. Прямо сейчас. Нас не догонят.

Ты подняла на меня роскошные бесчувственные глаза.

— Я не замечала, когда на твоих пятках выросла шерсть. Я молча терпела, когда из твоего хребта полезли иголки, как у ежа. Я делала вид, что ничего не происходит, когда у тебя появились жабры. Но твой тик сводит меня с ума. Я с тобой никуда не поеду. Кстати, отныне у нас разные спальни. Я от тебя устала. Ты всю кухню загадил своими колбами. Будь пусиком — смешай мне молочный коктейль и включи компьютер.

Я оценил ситуацию. Тебя не сдвинуть с дивана. Передо мной лежало самодовольное, совершенное животное. Ни одного изъяна. Жуешь с утра до вечера, а талия по-прежнему шестьдесят сантиметров. Тебе не понадобились таблетки и порошки — просто нечего исправлять. Ты получила совершенство в дар от природы без малейших жертв и потерь. Все, что я натворил в жизни, я сделал ради тебя, а ты осталась не при делах, такая же недоступная и простая, как в тот день, когда мы впервые встретились. Тебя ничем не проймешь. Ты вполне довольна собой. Чтобы тебя любили, тебе даже не надо вставать с дивана. Закомплексованный мир за стенами нашего особняка стремительно пополнялся уродцами, которые мечтали стать красавцами, а ты — главная виновница безумия — отлежалась в стороне, на диване. Я на пупе вертелся, принял собственный яд, чтобы заслужить минуту твоего расположения. Ради чего? Теперь еще и разные спальни.

Я кипел от обиды и понимал, что любил бы тебя в любом обличье, под маской любого несовершенства или уродства — настолько застрял в моем привязчивом сознании твой вполне довольный собой образ. А ты, что бы я ни делал, как бы ни шлифовал свою внешность, всегда будешь видеть только хилого очкарика, которому было позволено обслуживать твой комфорт. Это несправедливо. Ты обязана разделить с человечеством его страдания — особенно мои страдания. В конце концов, если станет совсем плохо, я всегда могу дать тебе спасительную таблетку.

Я отправился на кухню. Мы могли менять особняки, но по привычке я всегда превращал кухню в лабораторию. Да, я действовал в состоянии аффекта. Поэтому на создание нового препарата ушло буквально двадцать минут.

— Я жду коктейль! — Твой капризный голос звенел от нетерпения. — Ты умеешь что-нибудь делать быстро?

— Умею! — весело отозвался я и плеснул получившийся состав в бокал с клубнично-молочным шейком. Я решил ударить по предмету твоей гордости.



Твои прекрасные, длинные, совершенные ноги стали короче на десять сантиметров.

Два дня я ждал, когда ты это заметишь. На третий день ты решила погулять и стала натягивать джинсы. Четверть часа с недоумением рассматривала, как они собрались у ступней гармошкой. Потом ты сняла джинсы, надела шорты и ушла подышать. Когда вернулась, за тобой катился робот-курьер с целой кипой новых джинсов. Через неделю их пришлось выкинуть, так как твои ноги вернулись в рамки исходных параметров. В тот момент я решил, что ошибся с дозировкой.

К разработке следующего средства я подошел более серьезно. За ночь ты прибавила килограммов пятнадцать, однако осталась равнодушна и к этой неприятной метаморфозе.

— Тебе следует чаще вставать с дивана. Ты безобразно растолстела, — я решил подчеркнуть твои недостатки. Честно говоря, килограммчики смотрелись на тебе шикарно.

Ты пожала плечами, вцепилась зубами в пиццу и углубилась в виртуальный каталог яхт.

Через два дня от лишних килограммов не осталось и следа. Я точно знал, что ты не принимала никаких таблеток, не морила себя голодом, не истязала физическими упражнениями. Я запустил мобильную вебкамеру, чтобы круглосуточно следить за тобой. Она бесшумно летала за тобой как муха, фиксируя все события. Слежка не принесла новостей. Ты лежала, бродила в сети в поисках развлечений, изредка колдовала с пультом климат-контроля или вызывала к дивану холодильник. Мистика.

Я решился на радикальный шаг. Подмешанный в колу порошок вызвал рост синих грибов в твоем декольте.

— Странно, спим в разных комнатах, а я все равно от тебя заразилась, — прокомментировала ты.

Грибы завяли и отвалились к концу дня. Все мои усилия разбивались о твое мраморное совершенство. Я решил, что из-за стресса теряю квалификацию, и взял тайм-аут.

За экспериментами я как-то упустил, что Сергей Николаевич заказывал универсальный корректор. Когда он принялся напоминать о себе двадцать раз на день, я быстро склепал для него «Вечное движение». К этому времени я поднаторел в создании новых препаратов. Творческий процесс занимал несколько дней, а дух безответственности, привитый Сергеем Николаевичем, освобождал фантазию.

— Какие побочные эффекты? — деловито спросил Сергей Николаевич.

— Понятия не имею, — равнодушно ответил я. — Вам не кажется, что для людей, принимающих наши средства, побочные эффекты — не самое главное?

Революционный продукт, не имеющий аналогов и противопоказаний, поступил на рынок в трех вариантах — капсулы, микстура с мятным вкусом и аэрозоль. Сто активистов партии «переделов» получили «Вечное движение» бесплатно. Остальным пришлось выложить круглую сумму, что не смутило потребителей. Через неделю после начала продаж мы расширили производство.

На сей раз побочные эффекты удивили даже меня. Трансформации внешности происходили спонтанно. Они могли застать человека где угодно — дома, на работе, на улице, в транспорте, в ванной или в постели. Обычно трансформации сопровождались выбросом воздушной пены приятного зеленого оттенка, без запаха и вкуса (кто-то решился попробовать). Пена отмывалась с тротуаров, стен, предметов и кожи окружающих людей с трудом. Я думал, нас живьем съедят, но многие потребители нашли такой побочный эффект забавным. В конце концов, зелень — оптимистичный оттенок. Начало очередной трансформации человек определял по бодрящему покалыванию в носу. Некоторые начинали чихать. Так окружающие узнавали, что пора спасаться бегством. Нам казалось, общество быстро приноровилось к этому продукту.

Мы поспешили с выводами. Вскоре в нашем офисе появились люди в гражданском. Род их занятий легко опознавался по печати государственной ответственности на лицах. Делегацию возглавлял высокий господин под сорок по имени полковник Зверев, явный натурал. Он предъявил нам столь серьезные документы, что мне даже сейчас страшно об этом упоминать.

— Если откажетесь сотрудничать, мы к утру закроем вашу шарагу навсегда, — сразу предупредил он.

— Я сам хотел предложить вам наши услуги, — нашелся Сергей Николаевич.

— Из-за ваших таблеток совершенно невозможно заботиться о национальной безопасности — ловить преступников, шпионов, экстремистов, — заявил полковник предвзятым тоном.

— А по отпечаткам пальцев, запаху, индивидуальному узору на роговице глаза, мозговым волнам? — удивился Сергей Николаевич.

— Ваш последний универсальный корректор часто меняет все узоры на теле, да и мозги тоже. Про запах даже вспоминать не будем.

Это стало для нас открытием. Полковник Зверев ненавидел нас так, что едва дышал.

— Если вы не изобретете новый способ идентификации людей…

— Понял, понял… Горский, изобретения — это по вашей части, — грамотно перевел стрелки Сергей Николаевич. Теперь полковник Зверев устремил суровый взгляд на меня.

Я фармаколог, а не инженер. На минуту мне показалось, что пора под любым предлогом делать ноги из проекта. Полковник словно прочитал мои мысли. Возможно, Зверев по опыту знал, что паническое бегство — первая реакция на знакомство с ним.

— Даже не думай.

— Совсем не думать? — попытался пошутить я.

— Поступим так. Я дам в помощь тебе несколько толковых специалистов. Будете пахать день и ночь, но чтобы через месяц сделали устройство для оснащения спецслужб. Иначе мозги вышибу, и проблема раздумий отпадет сама собой. Лично я считаю, что вашу антинародную деятельность давно пора… — далее этот неприветливый человек разразился гневной аргументацией в духе правоверного натурала.

Так я принял участие в разработке генетического дешифратора. Я придумал способ, позволяющий в измененном организме вычислять исходный генетический след. Получилось громоздкое устройство, по виду напоминающее клоунское оружие для игры в пейнтбол. Не слишком удобно, зато позволяло определять злоумышленника в полевых условиях. Все бы ничего, но кандидат в злоумышленники при включении дешифратора начинал испытывать адские муки — ломило кости, звенело в ушах, поднималось давление. Теоретически в процессе идентификации некоторые могли погибнуть.

— По ходу доработаем, — махнул рукой полковник Зверев, и нас временно оставили в покое.

Мне удалось стянуть один из первых генетических дешифраторов. Он украсил стену нашей гостиной. Приятно чувствовать себя не только фармакологом, но и оружейником. Я даже стал подумывать, не реализоваться ли мне и в этом направлении.

Так что, дорогая, не шути с дешифратором. Вполне можешь остаться вдовой, а я еще планирую тебе пригодиться. К тому же я оформил завещание в пользу благотворительной организации «Все на защиту жертв фармакологии». Где тогда возьмешь средства для существования? Придется вставать с дивана — сплошные хлопоты.

В те дни, когда я искал рецепт для перекрашивания твоей кожи в какой-нибудь смешной цвет, во внешнем мире развивались катастрофические события. У ворот компании образовались круглосуточные пикеты. «Преступных фармакологов — к ответу!» — кричали натуралы. «С лица воду не пить! Свободу быть такими, какими мы можем стать!» — туманно отвечали переделы. Хакеры-натуралы регулярно атаковали наши порталы продаж. Хакеры-переделы изобрели вирус, превращающий любой сайт в наш рекламный баннер. Натуралы подожгли наш склад готовой продукции. Переделы вычислили зачинщиков и насильно накормили их универсальным корректором. Вышел большой скандал. Некоторые работодатели из числа натуралов стали увольнять сотрудников, принимающих наши препараты. Переделы объявили бойкот продукции таких компаний. Обе стороны непрерывно подавали друг на друга в суд.

Подлинная война началась, когда мы выбросили на рынок изысканную модификацию «Вечного движения» — корректор, позволяющий еженедельно менять пол. К слову, я был против. Нельзя покушаться на святое. К моему удивлению, потребители восприняли новинку с патологическим энтузиазмом.

Я понял, что конец неминуем и близок, когда поступили первые сведения о людях из числа фанатов наших таблеток, которые после длительного приема корректоров приобрели способность хаотично и непредсказуемо меняться уже без подпитки «Вечным движением». Можно спорить о терминах — способность это или очередной побочный эффект? Разве теперь это важно? В организме миллионов потребителей произошел перелом. Они постоянно и очень странно менялись, даже не принимая наших препаратов, даже если не хотели больше меняться. В сущности, мы создали новую расу с подвижной внешностью и характеристиками. Они сами не знали, какими и когда станут, и, кстати, более не были способны к зачатию и рождению детей. Упс.

Грянули парламентские слушания.

— Я намерен доказать, что в лице этих, с позволения сказать, фармакологов мы имеем дело с заговором против человечества! — орал профессор, которому юная супруга подсыпала наш порошок.

Со своего места Сергей Николаевич сдавленно улыбался президиуму. За его спиной шуршали файлами именитые эксперты и адвокаты нашей компании, которые больше ни в чем не были уверены.

— Если нет постоянного лица — значит, нет ответственности? Значит, все можно? — с ноткой достоевщины вопрошал профессор.

Злобный старичок был прав. Преступность увеличилась в разы, участились случаи стихийного мародерства. Полиция бегала по городам с недоработанными дешифраторами наперевес и силилась понять, где кто. Рухнули все системы идентификации и контроля. Правительство приостановило продажи наших таблеток вплоть до вынесения специального решения. В ходе парламентских слушаний в прямом эфире прозвучало предложение собрать всех переделов и переселить в специальные места компактного проживания. Это известие взорвало улицы. Повсюду вспыхивали стихийные драки между переделами и натуралами. В любой момент могла произойти глобальная стычка.

На своем джипе я пробирался по напряженным улицам к офису компании. Вчера я арендовал частный самолет. Хотел обмануть тебя предложением полетать над ночным городом, а на самом деле уже нарисовал в своем воображении маршрут, который унесет нас к далеким, симпатичным и, самое главное, необитаемым островам. Я только хотел напоследок почистить компьютеры в кабинете да слить в канализацию некоторые секретные реактивы из лаборатории.

Около офиса компании было непривычно тихо и безлюдно. По заляпанной зелеными пятнами автостоянке ветер гонял рваный пластиковый пакет. Я остановил машину, чтобы осмотреться. В примыкающих к офису компании переулках я заметил узнаваемые серые полицейские фургоны. В этот момент в небесах оглушительно застрекотало, на площадку перед входом в здание опустился вертолет. Из здания под руки вывели бледного Сергея Николаевича. За ним в окружении людей в штатском с непроницаемым лицом вышагивал директор по продажам. Несколько господ, о принадлежности которых мне страшно упоминать даже сейчас, направились, ускоряя шаг, в мою сторону.

Шальное решение — не всегда верное. Возможно, я поторопился. Я нащупал в кармане емкость с образцом новейшей модификации «Вечного движения» и, плохо соображая, что творю, высыпал в себя половину пробирки. Это очень много. Трансформация началась мгновенно.

Я выскочил из машины, обдал господ в штатском липким зеленым облаком и бросился наутек на всех семи конечностях. Надо было бежать в сторону арендованного самолета, но одна мысль, что с тобой придется распрощаться навсегда, отбивала желание жить.

Дорогая, ты лежала на диване. Помнишь? Жевала пончики, листала какой-то каталог.

— Доигрался? — ты подняла на меня прекрасные и беспощадные глаза. — К тебе пришли.

Из всех дверей полезли люди в камуфляже с генетическими дешифраторами в руках. От неожиданности очки свалились с моего носа. Впрочем, они больше мне не нужны. В ходе трансформации я приобрел соколиное зрение.

— Горский? — холодно обратился ко мне полковник Зверев (он возглавлял группу захвата). — Не делайте вид, что вы не Горский и зашли сюда случайно. Либо сами признаетесь, либо мы включаем дешифратор.

— У вас даже подходящих наручников для меня нет, — мстительно сказал я.

— Дорогой, к ужину вернешься? — крикнула ты нам вслед.



Я размышлял, сколько лет мне теперь дадут — тридцать или все пятьдесят? С конфискацией, полагаю. Я не стал спрашивать полковника Зверева, куда мы направляемся. В моей жизни наступила совершенная определенность. От этого почему-то стало легче.

Вертолет унес нас за город. Мы приземлились на аккуратной лужайке перед высоким, добротным и безликим, как казарма, особняком. Синие одинаковые ели сторожили дорожку к массивному крыльцу. Если это тюрьма, то очень комфортабельная.

Люди в штатском молча подняли меня на последний этаж и провели в роскошно обставленный кабинет. За палисандровым столом в кресле эпохи Людовика XIV сидел мохнатый белый кокон с удивительно знакомыми глазами.

— Убил бы тебя, — мрачно сообщил кокон.

— Вы кто?

— Табличку на двери кабинета прочитал? — кокон недовольно зашевелился. — Не узнаешь? Я проглотил твой дурацкий препарат.

— Зачем вы это сделали, господин президент? — грустно спросил я. — Вы были так прекрасны душой и телом. Мы равнялись на вас. Я еще могу понять, когда мои таблетки глотают другие… Но чего не хватало вам?

— Придержи язык, умник. Не надо меня учить. Дело обстоит так. Через неделю мне надо ехать на экстренный саммит по поводу всей этой заварухи с натуралами и переделами. Показаться на саммите в таком виде я не могу. Думай, пацан, думай. Здесь под землей оборудована лаборатория. Будешь там сидеть, пока не приведешь меня в нормальный вид. Тебя будут хорошо охранять.

Я догадался, что проведу под землей всю оставшуюся жизнь и надежная охрана станет единственным утешением. У меня зачесалось в носу. Я от души чихнул.

— Поберегись! — крикнул полковник Зверев и отважно закрыл собой хозяина кабинета. Очень вовремя — в спину полковника брызнуло облако зеленой пены.

Люди в штатском отпрянули от меня. Я вполне использовал шанс на спасение — выбил окно и вылетел вон. В результате очередной трансформации у меня выросли крылья, не слишком мощные, но достаточные, чтобы, как белка-летяга, перепрыгивать с дерева на дерево, с крыши на крышу. У границы города вертолеты, отправленные в погоню, окончательно потеряли меня. Они почему-то решили, что я прячусь среди деревьев, и кучно кружили над лесом.

С высоты птичьего полета я мог видеть мятежный город, весь в огнях локальных перестрелок, в зеленых дымках продуктов трансформаций. На улицах в жестокий бой сходились переделы и натуралы — так, на кулачках, решалась судьба мира.

Трансформация оказалась краткой. Я едва дотянул до дома. Крылья отсохли ровно в тот момент, когда я, пробив оконное стекло, ввалился в гостиную.

Ты лежала на диване. Качая тапочку на большом пальце ступни, мыслями — далеко, ты машинально поинтересовалась:

— Уже вернулся?

— На загородном аэродроме нас ждет самолет. Оставаться в городе слишком опасно — там бунт и поножовщина. За мной гонятся вертушки. Не надо собираться. Можешь идти в халатике и тапочках. Просто встань с дивана.

Ты сладко потянулась. Тапочка свалилась с пальца и громко стукнула об пол.

— Гедеон, в последнее время я перестала тебя узнавать, — ты начала издалека.

— Понимаю.

— Мы отдалились…

— Есть момент.

— …стали совершенно чужими. У нас разные интересы. Пора пожить отдельно. Я буду жить здесь, а ты… еще где-нибудь.

Я утратил способность и время спорить с тобой.

— Дорогая, не хочешь выпить твой любимый клубничный коктейль? Успокоишься, все обдумаешь. Вдруг ты поймешь, что я прав?

Она никогда не отказывалась подкрепиться. Люди в штатском побрезговали обыскивать меня, поэтому пузырек с остатками образца новейшей модификации «Вечного движения» уцелел.

Ты быстро выпила коктейль — наверное, проголодалась в отсутствие обслуживания. На последнем глотке ты удивленно поморщилась.

— Какой странный вкус!

— Наконец заметила, — не выдержал я.

Из-за огромной дозы трансформация не заставила себя ждать. Твои веки вывернулись на девяносто градусов, губы повисли алыми пузырями, а на затылке вырос третий глаз-перископ на ножке. Перископ тут же беспокойно завертелся. Ты впервые увидела себя со стороны.

— Что со мной?! Что ты мне подсыпал?!

— Мы, как Ромео и Джульетта, выпили один яд на двоих — дел-то. Зато справедливо.

Мне определенно не следовало вести себя так вызывающе.

— Синие грибы в декольте — тоже ты?

— Моя работа.

Это была гордость творца.

— Ты травил меня все это время!

Ты сорвала со стены генетический дешифратор — и мы побежали. Вернее, побежал я, а ты, стеная и размахивая пушкой, бросилась за мной.



Назовем вещи своими именами: это кризис отношений. По статистике, с кризисом сталкиваются девяносто процентов современных супружеских пар. Преодолеть кризис и сохранить отношения могут только те, кто действует сообща.

Те два часа, которые мы бегали по городу, я много думал. Мы все делали не так. Мы строили наши отношения на чистогане и агрессии, а надо — на бескорыстной любви и вере, что светлые дни обязательно наступят. Я вдруг все понял, я увидел возможность спасти наш брак и мир в целом.

Опусти дешифратор. Простим друг другу все. Настал момент истины. Твоя способность противостоять моим препаратам, уничтожать побочные эффекты, возвращаться к своему обычному совершенному облику после любых трансформаций — это нечто уникальное. В твоем организме содержится какой-то элемент, который отражает любые попытки изменить тебя, — другого объяснения нет. Ты — особенная, ты — избранная. Спасение человечества — в тебе. Нам следует срочно все бросить и изучить твой феномен. Я абсолютно уверен, что через некоторое время твой организм переработает корректор и все изменения исчезнут. Например, твои губы уже стали прежними. Я обязан разгадать эту тайну.

Что ты говоришь? Надо просто любить себя? Такими, какими мы родились? Это какой-то антикварный романтизм, дорогая. Не ожидал от тебя. Хорошо, предположим, что так и есть. Но всякая любовь (любовь к себе — не исключение) — просто химия. Я извлеку эту химию из твоего организма. На ее основе я создам спасительную вакцину для себя и всего человечества заодно.

После этого человечество просто обязано дать мне Нобелевскую премию и оставить в покое. Вдвоем, прихватив диван, мы уедем к зеленым райским островам, где будем жить в любви и согласии до конца дней своих такими, какими создал нас Господь.

…Сейчас подумал. С учетом твоих привычек… Вдруг у вакцины на основе твоей химии тоже будут побочные эффекты? Например, спасенное человечество полюбит себя, залюбуется, как Нарцисс, заляжет на диваны и больше никогда не встанет, чтобы палец о палец ударить даже для собственного прокорма?

Боюсь, и в этот раз у меня не будет времени для предварительного тестирования продукта.

Максим Хорсун

Обузданное всемогущество

Бог Ветра, Луны и Утренней Звезды, известный под именами Кукулькан и Кукумац, а также под прозвищем Экатль, на исходе первого дня своего пребывания в Палаткуапи соблаговолил проверить работу резчиков народа хопи. Аллея стел из красно-коричневого базальта вела от трехэтажного дворца правителя, в котором теперь жил Экатль вместе со слугами и рабами, к просторной площадке для тлачтли. Умелые руки мастеров-хопи, вооруженных инструментом из превосходной стали, обратили глыбы высотою в два человеческих роста в долговечные носители информации. Указательный палец, украшенный кольцом в виде двух сплетающихся в спираль змей, скользил по причудливым завиткам и изгибам: бог ветра придирчиво осматривал богатые рельефы, терпеливо перечитывал глифы, опасаясь, что жрецы могли допустить ошибки, цитируя его наставления и притчи.

Экатль занимался стелами в относительном одиночестве. Армия чиновников, слуг и телохранителей расположилась прямо на ступенях, ведущих на террасы Верхнего города. Приближаться к богу смертные не смели — на то был дан приказ, но все-таки они не упускали одинокую фигуру из виду: требовательному Кукулькану в любую секунду могло что-нибудь понадобиться. А Кукулькан, как всякий другой избранный второго поколения, был экспансивен, капризен и чуть-чуть инфантилен. Иногда его выводили из себя мелочи вроде едва заметного пятна какао на юбке жреца, за что целый город карался мором, а иногда избранный и небожитель был способен великодушно простить племенам братоубийственные войны и даже срывы сроков в возведении ступенчатых храмов. Все зависело от того, в каком настроении пребывал Экатль.

Тем жарким вечером бог ветра выглядел удовлетворенным: на белокожем лице, украшенном шелковистыми усиками и кучерявой бородкой, то и дело появлялась ласковая улыбка. В широко расставленных колючих глазах светились искорки самодовольства. После того как его золотая обитель возникла из сгустившегося утреннего света на центральной площади Палаткуапи, во дворце был затеян грандиозный пир. Сам правитель города, сладкоголосый и рыхлотелый Уомочинкин, прислуживал богу: подносил яства и прохладную воду. Насытившись и выслушав отчет Уомочинкина о делах в Палаткуапи, Экатль выбрал самых красивых и здоровых девственниц города. До того момента, пока солнце не опустилось за пирамиду с гробницей Ицамна, он с превеликим удовольствием обучал черноволосых красавиц житейским премудростям. И хотя ни к одной девушке Экатль не прикоснулся даже ветерком от своего чистого дыхания, он понял, что в каждой из них с этого дня прорастает зерно новой жизни.

…В то время, когда Экатль проверял правильность рельефов и глифов, на окраине города из черных предзакатных теней возник агатовый ковчег цицицими. Экатль в тот же миг почуял присутствие своих извечных врагов: на то он и был богом ветра. А ветер сразу наполнился гнилостным запахом сероводорода. Гиганты цицицими весь путь провели в барокамерах, и как только ковчег лег брюхом на маисовое поле, пассажиры без промедления выбрались наружу. Хопи падали ниц перед пришедшими на закате, а те были в полтора раза выше любого из смертных и прятали головы под шлемами, похожими на вместительные, начищенные до блеска медные котлы. Шлемы соединялись гибкими трубками с ранцами жизнеобеспечения, закрепленными за спинами гигантов. Цицицими носили облегающие одеяния из серебристой ткани. Из рукавов выглядывали мощные кисти рук, из узких штанин — босые ступни. Помимо прочего, цицицими были неравнодушны к побрякушкам из золота и платины: браслетам, которые они нанизывали на запястья и щиколотки, бусам и тяжелым кольцам. Как, кстати, и Экатль. Эта страсть к блестящему роднила всех избранных, сколь бы непохожими друг на друга внешне они ни были.

Предводителю цицицими понадобилось совсем немного времени, чтобы отыскать бога ветра. Он, не церемонясь, нарушил одиночество Экатля. Полсотни телохранителей кинулись к своему любимому Кукулькану, но один решительный жест заставил их замереть на входе в аллею.

— Будь ты проклят, качина — моя застарелая хворь! — гулко заорал гигант; его усиленный шлемофоном голос разнесся на всю округу. — Пусть сгниет твое семя!!!

— Голеад! Будь ты проклят! — Экатль с достоинством двинулся навстречу врагу. — Убирайся в ту дыру, из которой явился ты, недостойный!!!

— Не упади, мой старый-старый-старый враг… — Голеад осторожно обнял бога ветра. Экатль на несколько мгновений задержал дыхание: от предводителя цицицими непереносимо разило болотной гнилью. — И как принимают голопузые в этом Цикле?

— Не упади, Голеад! Голопузые есть голопузые, — ответил Экатль, кивая в сторону смертных. — Сколько ни учи, сколько ни карай, они все равно остаются наполовину растениями, из которых созданы. Но люди по-прежнему милы моему сердцу.

— Чувствую, ты прибыл сам. Это правда?

— Правда, — вздохнул Экатль. — Со мной лишь слуги и рабы. Избранных осталось слишком мало…

— …и все они — в Совете! — вставил Голеад.

— …а Множество — велико, — закончил Экатль.

— Да, мой мальчик. Множество — оно велико! — согласился цицицими.

Голеад поглядел на ближайшую стелу. Сквозь круглое оконце в его шлеме виднелись миндалевидные глаза без белков и крошечный бугорок с двумя щелками, который был у цицицими вместо носа.

— Обзавелся новой аллеей почести? Голопузые усердствуют во имя тебя, как будто видят в тебе единственного бога! — Он потрогал камень, точно испытывая его прочность. Потом прогудел с сомнением: — Мне кажется… мне только кажется, что здесь — всего лишь не очень красивая резьба.

Экатль поморщился: восприятием цицицими были чужды людям и качина куда сильнее, чем обменом веществ. И все же он принялся водить пальцем вверх и вниз.

— Наверху — двадцать составляющих жизни, видишь? На самом деле составляющих, конечно же, больше, но я приказал изобразить только главнейшие. Там, в середине, — живая клетка, вот ее мембрана, вот — структуры, а две змейки, сплетающиеся в спираль, — это носитель наследственной информации. Ловко придумано, верно? Я полагаю, что рисунки — куда надежнее и содержательнее слов на языке, овладеть которым в силах только избранные.

— Я мог бы догадаться и сам, — смутился Голеад. — Змеи, свивающиеся в двойную спираль, — это твой знак. Символ носителя наследственной информации и избранного-наставника. Проклятый шлем! Вижу не так хорошо, как хотелось бы. Да и глазам следует привыкнуть к этому яркому свету и извращенной прозрачности воздуха. К тому же камень не успел остыть и мерцает… Позволь! Составляющие жизни лепят…

— Гром, Молния, Быстрота и я. Но это лишь аллегория для смертных, Голеад. На самом деле я имел в виду водород, кислород, углерод и азот.

— Очень лестно, что ты не забыл изобразить на своих стелах и недостойных соперников — цицицими.

Экатль улыбнулся, демонстрируя покрытые золотой краской зубы.

— В этом мире ты от самого начала, равно как и я. Кто виноват, что жизнь в Доме Большого Отдыха появилась не в результате целенаправленного акта творения, а из-за извечного соперничества двух непохожих друг на друга избранных?

— Но почему здесь не изображена двадцать первая составляющая? Та, что отличает цицицими от вас, дышащих прозрачным воздухом?

— Если удача отвернется от меня и вы опять одержите победу… Эти стелы останутся навечно на пустой и мертвой планете. Быть может, когда-нибудь избранные качина вернутся сюда. Следуя руководству, начертанному на камне, они соберут все составляющие из элементарных частиц материи и воскресят жизнь.

— Пустые мечты! Если удача нам не изменит, — Кнуфу положил ладонь на бочкообразную грудь, — Дом Большого Отдыха навсегда останется собственностью цицицими. Мы изменим атмосферу, мы расселимся кланами по суше. Нет, мы не позволим качина вернуться.

Экатль вздохнул.

— Мой старый враг! — нараспев сказал он. — Если бы не эта проклятая двадцать первая составляющая, мы бы шли плечом к плечу, распространяя себя среди планет Множества. А так… мы топчемся от звезды к звезде.

— Не производители-цицицими начали это противостояние. Хотя… сегодня нам как никогда прежде необходимо пространство, чтобы размножаться. Два вида претендуют на одну среду обитания — не вижу в этом ничего предосудительного.

Огромный цицицими и всегда молодой телом качина вышли на площадку для тлачтли. Осмотрелись по сторонам, пощупали песок, что тонким слоем покрывал кварцитовые плиты под их ногами. Вечерний свет мерк на глазах, на площадку наползли тени от террас и пирамиды Ицамна, в основание которой был вмурован саркофаг с останками одного из первых избранных.

— Памятное место, — проговорил Экатль. — Здесь мы когда-то собирались, чтобы просто поиграть в мяч.



Ночь Кукулькан провел со жрецами. На верхней площадке ступенчатого храма рабы установили большой экран, на котором появлялись изображения планет и лун местной звездной системы. Сначала Экатль устроил своеобразный экзамен, на котором выяснил, что жрецы в достаточной мере помнят и осознают то, чему он учил их в час последнего пребывания в Палаткуапи — один Цикл назад. Двадцать самых бестолковых жрецов он лишил статуса и отправил на выкорчевывание джунглей и строительство дорог, где всегда недоставало рук. После Экатль рассказал о замысловатой механике колец седьмой планеты, которые, как известно, соприкасаются с верхним атмосферным слоем и по всем правилам давно должны были обрушиться на газовый гигант. Жрецы внимали раскрыв рты. Бог ветра не забыл еще раз напомнить о важности числа «двадцать». Диалект хопи был достаточно универсален, на языке смертных «двадцать» и «человек» звучали одинаково — «уиник», что только укрепляло взаимосвязь этих понятий. Светский календарь хааб состоял из восемнадцати месяцев по двадцать дней. А чтоб урок усвоился скорее, Экатль дал задание сделать ряд вычислений в двадцатеричной системе счета.

Когда солнце поднялось над крышами дворцов верхнего города, все жители Палаткуапи заполнили террасы, окружавшие просторную площадку для тлатчтли. Те, кому не хватило места, расположились на ступенях лестниц, поднимающихся к вершинам пирамид. На золотых носилках с великой осторожностью жрецы вынесли дымчатый кристалл высотою в три локтя. Хопи не сомневались, что почти невесомая друза — предмет священный, однако даже первые жрецы не ведали о ее истинной ценности. Это было единственное средство мгновенной связи на сверхдальних расстояниях — сгусток гиперматерии, существовавший одновременно в нескольких точках Множества.

Экатль сверился с измерителем времени, который он всегда носил на правом запястье: Совет Множества ждал начала событий.

На далекой планете, обращающейся вокруг двух солнц, под сводами дворца, чья красота и величие могли бы лишить смертного рассудка, зазвучал его вкрадчивый голос:

— Не упадите! Здесь Кукулькан, избранный, качина, сеятель семян жизни, учитель и покровитель.

С другой стороны к глыбе подошел, топая большими ножищами, предводитель цицицими.

— Не упадите! Здесь Голеад, цицицими, Гром и Молния, производитель, избранный, пропалывающий сорняки и изменяющий миры, согласно надобностям своего народа, — пропыхтел он в шлемофон.

Экатль продолжил:

— Поскольку переговоры качина и цицицими зашли в тупик, мы собираемся разрешить спор в тлачтли. На кону — планета, которая занесена в реестры Совета Множества под именем Дом Большого Отдыха. Планета лежит на пересечении основных межпространственных путей, ее населяют короткоживущие создания, произросшие из семян качина.

Для смертных грани друзы заиграли серебристым сиянием, и только. Экатль, Голеад и трое других цицицими услышали голос старейшины Совета:

— Не упадите, избранные! Мы ожидаем начала тлачтли с нетерпением, ибо наш день близится к завершению, а Множество — бескрайне, и неразрешимый вопрос о единственной планете должен разрешаться без привлечения членов Совета. Но, памятуя о ваших великих деяниях и страшась, что эти деяния могут стать еще более великими, Совет готов исполнить долг судий. Ибо нет для нас ничего более важного, чем спокойствие в мирах Множества.

Экатль был невозмутим, точно одна из тех статуй, что украшали храмовую пирамиду имени него самого. Ни словом, ни жестом бог ветра не подал виду, что насмешливые слова старейшины — дряхлого восьмирукого божка, плодящего пауков и скорпионов на всех мирах, где эта дрянь только способна прижиться, и больше ни на что не годного — задели его тонкую натуру. Он поднял руку, и в тот же миг жители Палаткуапи разразились ликующим ором.

На дорогу, ведущую к полю, вышла команда Экатля. Девятеро высоких, стройных, тренированных самим богом ветра хопи носили набедренные повязки, их длинные волосы были перехвачены широкими лентами, а локти, ключицы, колени и голени — защищены каучуковыми накладками. Жители города приветствовали команду своего покровителя, не жалея глоток. Грязные руки то и дело размазывали по разгоряченным лицам слезы счастья и умиления. Никто из смертных не обратил внимания, что команда Экатля ступает несколько заторможенно и что это оцепенение сходит по мере того, как спины и головы идущих на площадку нагреваются лучами солнца.

Голеад подошел к одному из хопи. Глаза цицицими превосходно видели в сумраке и были чувствительны к тепловому излучению, поэтому на залитой светом площадке от них было не так уж и много проку. Голеад упустил, что тело смертного покрыто не обыкновенной кожей, а мельчайшими чешуйками. Его привлекло иное: предводитель цицицими протянул лапищи, схватил хопи за голову и едва не выдернул ему веки, стремясь рассмотреть глаза игрока.

— Зрачки змеи! — пробасил он, обращаясь к Экатлю. — Что ж, мой мальчик, оказывается, ты не только исключительный учитель, но и способный ученик! Последнее поражение пошло тебе на пользу, и ты сделал верные выводы. Что же даровано этим голопузым? Кровь анаконды?

— Гибкость, рефлексы и сила речного удава. А кровь изменилась сама.

Цицицими отпустил дрожащего хопи, взмахнул руками, притопнул. На дороге показалась команда Голеада — девять смертных, отобранных из племени гордых тотонаков с согласия божественного покровителя их города. Этих обреченных Голеад содержал в наполненных воздухом вольерах на своей враждебной человеку планете. Великан занимался с ними так же усердно, как Экатль с хопи.

Тотонаки были приземисты и широкоплечи. Они брили головы, оставляя две узких полосы жестких волос вдоль темени. Их жилистые руки свисали ниже колен, а на пальцах поблескивали самые настоящие когти. Экатль заметил, что у тотонаков есть и клыки — их не скрывали тонкие и сухие губы. Кроме того, на коже этих людей проступали многочисленные пигментные пятна. Он не стал обсуждать с Голеадом характер улучшений команды тотонаков, он давно знал, что предводитель цицицими наделяет своих невольных слуг-людей генами ягуара.

Пришел черед пискливых дудок и звонких тамбуринов, обе команды вышли на поле. Жрецы вынесли высокую корзину, поклонившись, поставили ее перед Экатлем. Бог ветра опустил в корзину руку и под оглушительный рев жителей Палаткуапи вынул тяжелый мяч из плотного каучука. Мяч был окрашен в голубой цвет и символизировал планету, поставленную на кон. А смертные рукоплескали не умолкая. Им было невдомек, что их жизни висят на волоске; что, если команда Экатля проиграет еще раз, цицицими вернут Дому Большого Отдыха первозданный вид, потому что он нужен им таким — безжизненным с точки зрения смертного. Хопи было невдомек, что их мир принадлежал изначально цицицими, что благодаря вечному соперничеству и неконтролируемым опытам молодых избранных Дом Большого Отдыха обзавелся голубыми океанами и зелеными лесами, в которых раздольно и животным, и птицам, и гадам, и людям. Но на планете сохранились пассивные механизмы соперников качина, при помощи которых ситуацию легко повернуть вспять. Материк, на котором процветает Палаткуапи и другие города империи майя, покрыт непроходимыми джунглями, но производимый растениями кислород поглощают находящиеся там же жуткие болота. Если баланс сил сместится, болота навсегда отравят сероводородом воздух над континентом. Неизмеримые запасы тяжелого газа скрыты и под водой, в океанах, в которых на глубине процветают и эволюционируют создания, столь же близкие цицицими, как смертные люди близки качина. Не зная сна и отдыха, они ждут приказа своих покровителей, дабы выйти на поверхность и превратить в грязь и слизь то, что останется от любимчиков качина. Кажется, что Дом Большого Отдыха устойчив и нерушим, но достаточно одного толчка, чтобы перевернуть его вверх ногами. Равновесие хрупко, благополучие — иллюзорно; то, что смертные принимают за проявления стихии, на самом деле — действующие планетарные технологии тех, кому подчиняется материя и энергия. И не всегда ими управляют качина — учителя и защитники.

Для команды Экатля игра началась из рук вон плохо. Тяжелый мяч взлетел над полем, его принял головой старший игрок хопи. В момент, когда мяч соприкоснулся с переносицей смертного, все, несмотря на стоящий гам, услышали громкий хруст. Вообще, сломанные носы в тлачтли — дело обычное, но такая травма в самом начале состязания — это серьезное препятствие для стремящихся к победе. Старший игрок продолжал бегать по площадке, но с каждым ударом сердца он терял кровь и слабел на радость клыкастым тотонакам.

Игра шла по строгим правилам: до мяча запрещалось дотрагиваться кистями рук и ступнями, нельзя было позволить ему коснуться земли дольше, чем на мгновение. Очки терял тот участник команды, который не мог послать мяч на половину площадки противника. Особым шиком считалось забросить каучуковый шар в каменное кольцо, прикрепленное к опоясывающей площадку балюстраде.

Богам запрещалось помогать своим командам. Поэтому Экатль лишь ободряюще улыбался и пил воду кувшин за кувшином.

Игроки отбивали мяч бедрами, коленями, локтями, плечами. Они кидались навстречу шару и врезались в него бурыми от налипшей пыли лбами. Вскоре старшего игрока хопи унесли с площадки расторопные слуги. Но Экатль немного успокоился: у двоих из тотонаков были сломаны носы, а еще один не переставал выплевывать обломки зубов; песок на их стороне стал влажным от пролившейся крови. Цицицими переговаривались друг с другом, соприкасаясь сверкающими шлемами. Уомочинкин, городской правитель, взобравшись с ногами на каменную скамью, подпрыгивал вместе с мячом. Дымчатая друза переливалась на солнце — Совет Множества наблюдал за поединком команд.

Через непродолжительное время хопи забросили мяч в кольцо, а тотонаки лишились сразу двух игроков.

Глядя, как окровавленных людей-ягуаров уносят в тень, Экатль подумал о том, что качина с цицицими могли в своем противостоянии уничтожить планету и еще уйму миров Множества в придачу. Им была подвластна энергия элементарных частиц материи, энергия частиц света, энергия расширяющегося Множества и энергия времени. Если бы их конфликт вышел за пределы этой площадки, многим звездам пришлось бы погаснуть, а реке времени — выйти из берегов. Но им удалось обуздать собственное всемогущество и препоручить судьбу планеты двум командам игроков.

— В прошлый раз, Змей, ты проиграл, — обратился Голеад к богу ветра, — и я позволил матчу-реваншу состояться. Сегодня пришел мой черед просить отыграться.

Экатль сидел среди игроков своей команды. В его присутствии человеческие кости срастались сами собой, омертвевшие ткани оживали и восстанавливались. На бледные, почти зеленые лица хопи возвращался румянец, они моргали и чуть слышно шипели — человеческой речью игроки не владели.

— Голеад, Голеад, мой старый враг… — Экатль поднялся на ноги. — Между избранными все должно быть честь по чести. Если моя команда выиграет снова, ты уберешь из Дома Большого Отдыха свои сероводородные хранилища и всю дрянь, что расплодилась в них. Более того, ты положишь конец притязаниям цицицими на эту планету.

— Если только сможешь выиграть… — пробурчал Голеад. — Не падай! — бросил он на прощание и пошел к ковчегу: тяжелый, неповоротливый, разящий болотной гнилью. Вождь цицицими не желал видеть, как его людей-ягуаров принесут в жертву во славу Кукулькана и других избранных качина.

К Экатлю подбежал Уомочинкин. Бог прервал сбивчивые поздравления градоправителя:

— Твой народ обязан чтить этих людей как героев, и заботься о них, пока они дышат. При желании они станут выдающимися воинами и охотниками. Но потомства от них не будет — это кара на наши с вами головы… Я же отбуду до заката солнца, можешь перебираться во дворец.

— Когда ждать вашего возвращения, о повелитель?

— Как всегда — по окончании Цикла. Тогда вернусь я, вернутся цицицими, и снова состоится тлачтли с голубым мячом.

Уомочинкин не дожил до завершения Цикла, который, как известно, состоял из пятидесяти двух лет. Когда пришел срок встречать покровителя и учителя, хопи, возглавляемые внуком Уомочинкина, никого не дождались: ни Кукулькана, ни его извечных соперников — чудовищ цицицими. Над высокими пирамидами Палаткуапи гасли старые и вспыхивали новые звезды. Жрецы, взирающие на Множество через трубы увеличения, рассказывали о буйстве света и о летающих скалах, заполонивших пространство. Можно было подумать, что качина и цицицими надоело выяснять разногласия на игровой площадке при помощи каучукового мяча, и среди звезд разразилась самая настоящая война: наподобие тех, когда цаптеки рубят обсидиановыми топорами уэшоцинков, а хопи захватывают в рабство циукоаков. Трудно было поверить, что избранные, которым подчинялись законы мироздания, обратили свою исключительную мощь друг против друга. Впрочем, в это так никто и не поверил. Когда заканчивался очередной Цикл, в городах империи майя — в Палаткуапи, в Тикале, в Ксочикалько, в Тулуме, в Чичен-Ице и много где еще — ждали Кукулькана.

Но Бога Ветра, Луны и Утренней Звезды больше никогда не видели в благодатных землях, сотворенных им на континентах планеты, занесенной в реестры Совета Множества как Дом Большого Отдыха.

Александр Бачило

Настоящик

«Каждый сам за себя, один Бог за всех. Каждый сам за себя…»

Питон вдруг понял, почему эта фраза крутится в его прожаренных мозгах, как заевшая пластинка.

«Да я, никак, сомневаюсь?! — с веселым изумлением подумал он. — Это что же, выходит, мне их жалко?»

Он окинул быстрым взглядом из-под капюшона оба ряда сидений. Вагон был пуст, только на самом дальнем диванчике клевал носом седобородый человек в красной, с белой опушкой, шубейке и такой же шапке. Шапка совсем съехала на ухо, открывая тонкую полосу через висок — резинку, на которой держалась борода.

«Чего это он бороду нацепил? — встревожился Питон. — От кого маскируется?»

Он привстал было, зорко следя за ряженым, но сейчас же снова плюхнулся на место и мелко затрясся, будто в нервном припадке.

«Это же Дед Мороз, елки зеленые! Расслабься, бродяга! Праздник у них тут! Новый год, драть их за ногу!»

Отсмеявшись, он плотнее запахнул куртку, глубже натянул капюшон и, казалось, уснул.

«А может, и жалко. Как представишь, что тут начнется в скором времени, так и впрямь не позавидуешь им. Вон они какие — елочки наряжают, Деда Мороза водкой поят. Живут себе, о Барьере слыхом не слыхивали — ну и жили бы себе дальше. Что они мне сделали?»

Разомлевший Дед Мороз чихнул, досадливо сдвинул бороду набок, потер нос вышитой рукавицей. Шапка наконец свалилась с его головы, но он не проснулся, только озабоченно потянул на себя тощий мешок с подарками — целы ли — и снова захрапел.

«А с другой стороны — обидно, — подумал Питон, неприязненно косясь на спящего. — Сидят тут в тепле, в довольстве, сытые сволочи, фальшивые бороды привязывают, а Серега Бокорез — в пещере остался, с одной обоймой… Нет уж, пусть и эти кровью поблюют! И потом — какое мне дело? Деньги не излучают. Скину груз, заберу бабки, а там — хоть потоп. Каждый сам за себя, один Бог за всех».

Поезд с затухающим воем остановился. Питон поднял голову. За окном — ребристые стены тоннеля, толстый кабель под слоем пыли. До станции не доехали. В чем дело?

Впрочем, он уже знал — в чем…

— По техническим причинам поезд следует до станции «Печатники», — угрюмо прохрипел динамик.

— То есть как — «Печатники»?! — вскинулся Дед Мороз. — «Печатники» только что проехали!

Он ошеломленно захлопал глазами, оглядывая пустой вагон.

— Отличный костюм, — прогнусавил вдруг кто-то над самым его ухом.

Дед Мороз вздрогнул и обернулся. Человек в наглухо застегнутой куртке с капюшоном, надвинутым на лицо, поднял с пола красную шапку, выбил ее о колено, но хозяину не вернул. Поезд тихо тронулся и покатил, набирая ход, — в обратную сторону.

— А что случилось-то? — с фальшивой беззаботностью спросил Дед Мороз. — Авария?

— Авария, — кивнул человек, пряча лицо. — Придется помочь…

— Рад бы, но… — Дед Мороз поспешно повернул бороду, пристраивая ее на положенное место, — я ведь и сам на службе. Подарки детворе развезти надо, а водила сломался. Но не оставлять же детей без Деда Мороза!

Он сунул было руку в мешок, но в то же мгновение ощутил холодное прикосновение металла — незнакомец стремительно приставил к его лбу двуствольный обрез.