— Этот чертов ребенок отгрыз пуговицы, — сказал он.

— А как она?

Улыбка сделалась живее.

— Прекрасно, — довольно произнес он, но спохватился, провел рукой по мышиного цвета волосам и добавил: — А что ей станется… Хочешь кофе?

— Если с пирожным — давай.

Тони нахмурился.

— Сейчас их делают машины, — сказал он, — на каком-то складе в Бромли. Они пахнут так, что мы тут начинаем подозревать: старые добрые времена еще не закончились.

— Тогда не буду. — Я присела на край его стола и заглянула в монитор. — Ничего себе цифры. «Стрит таймс» ударилась в постмодернизм?

Тони отвернул монитор.

— Бухгалтерия, — резко произнес он. Больше ничего объяснять ему было не нужно. Я прекрасно понимала, что такое бухгалтерия, почему и выбрала себе соответствующую профессию.

— Имя Мартин Маллой тебе о чем-нибудь говорит? — спросила я.

Тони зевнул.

— А где прелюдия? Предварительные ласки? — произнес он усталым голосом. — Раньше ты, по крайней мере, делала вид, что собираешься дать мне что-то за мою бесценную информацию. — Он снова зевнул. — Ты, надо полагать, решила, что со мной можно не церемониться, раз нас сослали в Годдерс-Грин?

Я пожала плечами.

— Мне нечего предложить. Дела еле идут.

— В каком направлении? В гору или вниз?

— Последнее.

— В таком случае… — Тони нажал на клавиатуре кнопку, и компьютер загудел. — До чего шумные эти новые технологии, — пожаловался он. — Проверим, не потерялась ли наша база данных во время переезда. — Он двумя пальцами быстро пробежался по клавиатуре. — Маллой, — громко произнес он. — Мистер Мартин Маллой.

Я смотрела, как Тони, прищурившись, смотрит на экран, пока нажатием какой-то кнопки он не остановил поток информации.

— Кажется, я вспомнил его, — сказал он. — Это был интересный случай.

«Выходит, это его настоящее имя, — подумала я. — Действительно, интересный случай».

— Мартин, он же Мышка Маллой, — сообщил Тони.

— Мышка?

— Это намек на его рост. Никогда с ним не встречался, и, судя по всему, рост у него немалый.

— Это точно.

— Еще это намек на то, что он никогда не разговаривал с полицейскими. — Глаза Тони снова забегали по экрану. — Этот Маллой — гений в цифрах, — сказал он. — Когда он первый раз попал на передовицы, бульварная пресса попыталась сделать из него безумного ученого. Но он в эту игру играть не стал, и они в конце концов оставили его в покое.

— А с чего это вдруг о нем вообще заговорили? — спросила я.

— Маллой был связан с ист-эндскими бандитами, — пояснил Тони. — Их банда грабила банки. Ну, ты знаешь, как это — у нас в последнее время не Лондон, а настоящий Нью-Йорк. Ходили разговоры, будто полиция вышла на Маллоя, чтобы он навел их на больших людей. Он этого не сделал, и кто-то решил во что бы то ни стало затащить его в суд. Полиция в конце концов отстранилась от этого дела, убедив налоговое управление прижать его за уклонение от налогов.

— Уклонение от налогов.

Тони усмехнулся.

— В ногу со временем идут, да? Дело гроша ломаного не стоило, но присяжные видели только то, что перед ними здоровенный парень, к тому же черный, который отказывается отвечать на вопросы. Короче, впаяли ему по полной. Грустно, но, судя по тому, что здесь написано о его физических данных, в тюрьме у него проблем не должно было возникнуть.

Я вспомнила его шрам и задумалась.

— Женщины в деле участвовали? — спросила я.

Тони щелкнул по другой кнопке.

— Тут не упоминается. — Он еще раз прокрутил текст на мониторе и, ничего не обнаружив, удалил его. — Если хочешь, я могу это проверить.

— Если будет время.

Тони снова зевнул.

— Хорошо. Я свяжусь с тобой…

Не закончив предложение, он уткнулся в компьютер. На этом разговор со мной был закончен. Тони не хотел меня обидеть, просто он всегда был таким: правила вежливости для него не существовали. Но я знала, что, если ему что-нибудь удастся раскопать, он про меня не забудет. Да и, кроме того, кто я такая, чтобы отрывать человека от дел? И я ушла, оставив его заниматься бухгалтерией.

Или попыталась это сделать. Я забыла, как Тони любил делать длинные паузы в разговоре.

— Кейт, — произнес он, когда я подошла к двери.

Я обернулась.

— Нашла бы ты себе другую работу, — сказал он.

Пожав плечами, я ушла.



Вечер я провела в одиночестве, если не считать моего саксофона. Хотя я в его компании не чувствовала себя одиноко. Я только недавно поменяла в нем пружины и провела несколько часов, заново узнавая его диапазон и проверяя свои силы.

Обычно музыка помогала забыть о работе, но не в этот раз. Пока я играла блюз, меня не покидал образ человека по прозвищу Мышка. Я видела его таким, каким он предстал передо мной в кабинете: яркая одежда, грустные глаза — человек, которого лишили дома и упрятали в тюрьму за уклонение от уплаты налогов. Я почувствовала сострадание к нему, мне стало жалко, что я не поверила ему, что не расспросила подробнее. «Вот за это я и любила эту работу, — подумала я. — Поэтому я буду больше всего скучать, когда мне придется закрыть дело». Не так часто приходится встречаться с великанами, которые разыскивают своих социальных работников, чтобы поблагодарить за приобщение к литературе. «Наверное, эта Тельма — необычная женщина, — подумалось мне. — И наверняка подоверчивее меня. Нужно было мне вести себя приветливее. Нужно было постараться».

Я тряхнула головой, переключилась на быстрый южноафриканский тауншип-джаз и выбросила из головы жалость. В конце концов, это Тельма, если она существует, социальный работник, а не я. Я попытаюсь ее разыскать, и это все, что я могу сделать. У меня и своих проблем хватало, мне нужно было думать о том, как не потерять свое дело.

Я не заметила, как заиграла блюз.



Едва проснувшись, я почувствовала жару. Это была та жара, которая приходит в Лондон каждые тринадцать лет. Я раскрыла стоящий в прихожей шкаф, в котором хранилась одежда, купленная на всякий случай, и осмотрела небогатые запасы. В конце концов, решив наплевать на все, я надела обтягивающую черную хлопковую юбку, тоненькую розовую футболку и сандалии на ремешках. Зная капризы английской погоды, я прихватила жакет.

Розовая футболка уже начала терять свой первозданный непорочный вид, когда я прибыла по адресу, который мне дал Мартин Маллой.

Здание выделялось на фоне соседних домов, как одуванчик среди травы: небольшое приземистое полушарие с красно-желтыми стенами — отрада для глаз между серыми кирпичными громадинами. Чем-то оно напоминало палатки-шатры шестидесятых годов, только в современном исполнении, и являло собой продукт программы городского совета по децентрализации своих служб для удобства населения.

Население (в основном это были женщины и дети), которое толпилось в большом зале с узкими наклоненными окнами, смелость архитектурных решений, похоже, совершенно не впечатляла. Оно и понятно: здесь было ужасно душно, и, несмотря на то что само здание выглядело весело, внутри оно было крайне неудобным. Когда я спросила, где мне найти дежурного социального работника, мне было предложено присесть и подождать. Я осторожно опустилась на красный пластиковый предмет, который был привинчен к полу и сильно смахивал на мусорное ведро с большими отверстиями.

— Это не кресло, а наказание господне, — сказала женщина, сидевшая слева от меня. — Посидишь час и задницы не чувствуешь.

— Наш Джонни однажды застрял в таком, — подхватила женщина справа. — Пришлось вызывать пожарных, чтобы вырезали его оттуда. Естественно, потом меня сделали виноватой. — Она протянула руку и шлепнула Джонни, который, похоже, был не против повторить приключение с пожарными.

— Мисс Байер, — позвал голос.

Меня провели в маленькую комнату, где было ужасно душно, горела лампа дневного света, стояли стол и два стула. За столом сидела женщина немного за тридцать. Она улыбнулась и показала мне на стул. Когда я села, женщина почти скрылась из виду за горами лежащих на столе бумаг.

Она сдвинулась вправо, вытащила из одной кипы картонную папку и раскрыла ее перед собой. Я увидела, что внутри лежат чистые листы бумаги. Женщина нахмурилась, повернулась и из большой, размером с рюкзак, сумки достала толстую ручку. Ручка ей понадобилась для того, чтобы перенести мое имя, которое я вписала в бланк, на первый листок в папке.

— Я слушаю вас, — деловым тоном произнесла она.

— Я ищу человека, — сказала я.

Женщина пристально посмотрела на меня, увидела, что я не шучу, и захлопнула папку.

— Послушайте, мисс Байер, — четко произнесла она. — У нас есть определенный набор функций, которые мы и выполняем. Я вам скажу сразу, мы не занимаемся поиском пропавших людей. Почему бы вам не обратиться в полицию? Нам с ними не очень везет, но вы можете попытаться.

Складки, появившиеся на ее лице, выдали ее агрессивное настроение. Она выглядела уставшей, несмотря на то что рабочий день только начался.

Я улыбнулась:

— Тяжелое утро выдалось?

Она поморщилась.

— Если б только утро…

— Тогда я не стану отнимать у вас время, — сказала я. — Я ищу Тельму Парсонс.

На лице женщины промелькнула тревога, вспышка чувства, которое она поспешила скрыть, спрятав голову за одной из кип. Когда лицо ее опять появилось, оно снова было вежливо-холодным. Я даже подумала, не причудился ли мне панический страх, который какую-то секунду назад появился в этих усталых глазах. Она вопросительно приподняла бровь.

— Тельма была социальным работником, — продолжила я, — и числилась в вашей организации. Работу свою она не любила, как и все вы, и нашла способ оставить ее. Она моя подруга, и я надеялась, что вы поможете мне ее найти.

Звучало это не очень убедительно, и я сама понимала это. Филипп Марлоу справился бы лучше. Но я же не Филипп Марлоу, верно? Я всего лишь частный детектив, живу в стране, где детективов не любят, и я женщина, а не мужчина.

«Но и эта женщина не испуганный свидетель, которому есть что скрывать, — успокоила я себя, видя, как просветлело ее лицо при упоминании о моей дружбе с Тельмой. — Она просто перегружена работой и пытается не поддаться разочарованию в жизни, которое несет с собой ее профессия. А вдруг это поможет?»

Не помогло.

— Мы никогда не разглашаем адресов наших бывших сотрудников, — сказала она. — И нынешних, кстати, тоже. — Она была хорошим работником, но недостаточно хорошим. Ее глаза сузились и, несмотря на показное равнодушие, неприязненно заблестели.

Я открыла рот, чтобы попробовать еще раз, но она кивнула головой в сторону двери, красноречиво давая понять, что мое время истекло. Папку она убрала в сторону и открыла следующую.

Когда я вышла за дверь, дорогу мне преградила женщина с двумя детьми: маленьким мальчиком и младенцем на руках. Старшего ребенка она ткнула мне.

— Вы не могли бы присмотреть за ним минутку? — сказала она. — Мне нужно малыша перепеленать, а на этих стульях сидеть невозможно.

И она с орущим младенцем торопливо ушла по коридору. Я посмотрела на оставленного ребенка.

Мальчишка был симпатичный, если не обращать внимания на текущие из носа сопли. Но я на это не могла не обращать внимания, поэтому достала из сумочки салфетку и потянулась к нему.

Мальчик отскочил прежде, чем я успела к нему прикоснуться. Я узнала его.

— Джонни?

Он вытер нос рукой и угрюмо кивнул. Я улыбнулась. Для меня это был подарок судьбы.

— Хочешь заработать пятьдесят пенсов? — спросила я.

Он окинул меня взглядом, явно решая, можно ли с меня взять побольше, и сказал:

— Фунт.

— Семьдесят пенсов?

— Фунт, — твердо повторил он, сложил на груди маленькие руки и, упрямо расставив ноги, стал ждать.

Пришлось мне принять поражение. Я присела рядом с ним и объяснила, что мне от него нужно. Джонни кивнул и, когда я закончила, протянул руку ладонью вверх. Я положила на нее железный фунт, который тут же перекочевал в его карман. Он снова кивнул.

Как и было договорено, я оставила его, зашла за угол и стала ждать.

Ничего не происходило. Я подождала еще — по-прежнему ничего. «Он меня обманул, — подумала я. — Наверное, Тони прав. Никудышный из меня детектив». Но вдруг из-за угла раздался крик, душераздирающий вопль. Ничего подобного я никогда не слышала. Крик прекратился, но через секунду возобновился с новой силой.

План сработал идеально. Я услышала, как с грохотом распахнулась дверь и женский голос произнес:

— Что случилось? — Это был голос женщины, из кабинета которой я только что вышла.

В ответ ей раздался еще один крик, но на этот раз со словами:

— Мой братик, — верещал Джонни, — братик! Он застрял!

— О боже! — пробормотала женщина.

Джонни снова заорал.

— Хорошо, хорошо, — сказала она, — я вытащу его, только ты можешь не кричать?

Они быстрым шагом вышли из-за угла, сначала Джонни, потом женщина. Проходя мимо меня, он издал еще один крик, и женщина, подтолкнув его, ускорила шаг.

Я двинулась в противоположном направлении и, зайдя за угол, побежала. Влетев в ее кабинет, я плюхнулась на ее место, схватила ее сумку и принялась рыться в ней, не забывая прислушиваться к тому, что происходило снаружи.

Это была не сумка, а какая-то бездонная пропасть, к тому же забитая самыми разными вещами. Я стала подряд доставать все, что попадалось под руку. Услышав, что крик прекратился и раздался громкий шлепок, я поняла, что времени у меня совсем не много.

Из сумки появлялись старые бумажные платочки, ключи, целая россыпь кредиток («социальным работникам могли бы и лучше платить», — мелькнуло у меня в голове) и недоеденная булочка. Все не то. Я снова запустила руку в сумку.

Я уже готова была сдаться, когда нашла то, что искала, — записную книжку, маленькую, в черной обложке. Но времени у меня уже почти не осталось — снаружи уже доносились шаги.

Открыла книжечку на букве «П». Фамилия «Парсонс» там не значилась. Шаги были уже совсем рядом.

Я открыла букву «Т» и увидела имя «Тельма». Одно имя, без фамилии. Только мне это не помогло, потому что под именем к странице был приклеен черный бумажный прямоугольник. Я попыталась его оторвать, но он был приклеен намертво. Не повезло. Шаги уже были у самой двери, поэтому я сделала то, что должна была сделать: вырвала страничку, записную книжку вместе с остальным мусором сгребла в сумку, повесила сумку на стул и бросилась к двери.

Там я столкнулась с ней.

— Ручку у вас забыла, — сказала я. — Когда-нибудь голову забуду.

Гнев сошел с ее лица, и, устало вздохнув, она закрыла за мной дверь.



В рабочем кафе через дорогу, с чашкой мутной воды, выдававшейся там за чай, я заняла один из столиков и стала изучать украденную страницу. Отодрать черную бумажку не получилось. Я попыталась, но только оторвала от нее уголок.

Я перевернула страницу. На обратной стороне едва заметно проступали слова, но расшифровать написанное было невозможно. Я поднесла листок к свету, и это не помогло. «Черт возьми, нужно что-то придумать», — подумала я.

Оставив чай на столе, я пошла в туалет. Там поднесла бумажку к висевшему над раковиной зеркалу. Надпись снова показалась, но по-прежнему оставалась неразборчивой. Тогда я достала из сумки ручку и, держа листок у голой лампочки, стала наводить видимые линии.

Времени это отняло немало, но, когда я закончила, на листке бумаги был четко написан адрес.

Чай все еще дожидался меня на столе. Положив рядом с чашкой несколько монет, я вышла на улицу.



Тельма жила в небольшом доме почти напротив футбольного стадиона. Все дома на этой улице были на одно лицо: невзрачные строения из тускло-серого кирпича с кружевными занавесочками на маленьких квадратных окнах, с садиками, невысокие ограждения которых не могли сдержать поток мусора от футбольных фанатов, и с грязными темно-красными крыльцами, которые когда-то, в другую эпоху, мылись каждый день.

Поднявшись по ступенькам к двери, я нажала кнопку звонка. Ответа не последовало. Из дома не доносилось ни звука. Я позвонила еще раз и опять безрезультатно. Я развернулась, чтобы уйти, и в эту секунду краем глаза заметила, как пошевелился уголок тусклой занавески. Я подождала, но ничего не происходило. Тогда я поняла, что делать. Я вернулась в машину, газанула погромче, чтобы было слышно в доме, и уехала оттуда. Обогнув квартал, я вернулась на ту же улицу и припарковала машину в стороне от ее дома, заглушила двигатель и приготовилась ждать.

Прошло два часа. Все это время я думала о своей работе. Вернее, о ее отсутствии. Я пыталась понять смысл того, чем я занимаюсь. Зачем варюсь в своей машине жарким летним днем, наблюдая, как утекают минуты и деньги, в ожидании появления недружелюбной Тельмы. Тони был прав. И Сэм тоже. Настало время идти вперед, время снова окунуться в настоящий мир.

Моя рука уже лежала на ключе зажигания, чтобы завести машину и уехать, когда я услышала шаги. Я тут же пригнулась и тяжело опустилась на пол. Приподняв голову, я посмотрела в боковое зеркало. Это была она, женщина с бывшей работы Тельмы. Она быстро прошла мимо моей машины, так близко, что я почти ощутила исходящее от нее волнение, и пересекла улицу, направляясь к двери Тельмы.

Дверь сразу открылась. Я смогла рассмотреть только край какой-то одежды голубого цвета, потому что женщина из социальной службы почти полностью заслонила от меня свою противницу. О том, что они были противниками, я догадалась сразу. Не надо было слышать их разговора, чтобы понять: он был бурным. Это было видно по жестам этой женщины, по ее напряженной спине, по тому, как она достала что-то из сумки и швырнула к двери, по тому, с каким видом она ушла, и по тому грохоту, с которым захлопнулась дверь.

Когда она проходила мимо меня, я снова пригнулась, но в этом не было необходимости, потому что, охваченная гневом, она шагала, не замечая ничего вокруг, и что-то бормотала себе под нос. В какой-то миг она остановилась и ударила себя по голове, ударила в прямом смысле — хлопнула себя изо всей силы ладонью по лбу. Я и за двадцать ярдов от нее услышала хлопок.

Потом она двинулась дальше. Когда она завернула за угол, я вышла из машины, но направилась не прямо к двери Тельмы, а, обойдя дома сзади, нашла ее калитку. Толкнула ее, та подалась. Замок на ней был совсем слабый и открылся от одного нажима.

Я прошла по узкой дорожке мимо полного мусорного ведра и небольшого домика, который, очевидно, раньше был туалетом. Подойдя к кухне, я, недолго думая, открыла дверь и вошла.

В нос ударил отвратительный запах. По бокам от раковины высились горы немытых тарелок. На полу стояли две миски, одна с остатками молока, другая — с кошачьим кормом, а на подоконнике были горшки с засохшей геранью. Солнце, вместо того чтобы питать цветы, выпило из них все соки.

Однако я бы не назвала эту кухню бедной. Она была нашпигована всевозможными микроволновками, кофеварками, автоматическими соковыжималками, наборами блестящих ножей из нержавеющей стали и прочей кухонной утварью последних моделей. «Взбесившийся идеальный дом», — подумала я, проходя через комнату в прихожую.

Оказавшись в узком коридоре, я обнаружила две закрытые двери. Я выбрала ту, что вела в комнату, в которой я видела шевеление занавески. Комната оказалась небольшой и грязной, хотя было видно, что мебель здесь подобрана со вкусом. Здесь находилась женщина лет тридцати пяти, облаченная в джинсы и голубую блузку с низкой талией. Тонкие светлые волосы безжизненно свисали по сторонам вытянутого лица. Она стояла рядом с маленьким старинным кленовым столиком и что-то на нем рассматривала.

Она повернулась и увидела меня, как только я вошла, но после этого замерла. Вернее, замерло ее тело, но не лицо. На этом бледном лице в считанные секунды сменилось несколько эмоций: сначала шок, потом страх и, наконец, покорность судьбе.

— Что вы здесь делаете? — вяло спросила она.

— Дверь была открыта, — сказала я. — Дверь в кухню.

— У вас ордер есть?

Я покачала головой:

— Я не из полиции.

Покорность начала медленно сменяться гневом.

— В таком случае я сама их вызову. — Она сняла трубку со стоявшего на столике телефона. Однако это движение как будто лишило ее сил. Так и не поднеся трубку к уху, она посмотрела на меня. — Что вам нужно? — На этот раз в ее голосе послышалось отчаяние.

Я подошла и заглянула ей за спину. На столике я увидела исписанные листы бумаги. На одном из них наискосок лежала копирка. Увидев, на что я смотрю, она одним движением руки смахнула бумаги на пол и впилась в меня взглядом.

— Меня зовут Кейт Байер, — сказала я. — Я частный детектив. Человек по имени Мартин Маллой нанял меня, чтобы найти вас.

— Мартин? — непонимающе повторила она.

— Вы навещали его в тюрьме.

Она явно вспомнила, о ком идет речь, лицо ее прояснилось, но тут же снова исказилось, однако на этот раз не от страха, а от веселья. Сначала она хихикнула, потом негромко засмеялась, а затем смех перерос почти в истерический хохот. Я стояла и слушала, как она смеялась мне в лицо, пока у нее слезы не потекли по щекам.

Мало-помалу смех утих. Она шмыгнула носом и вытерла глаза. Посмотрев на меня, она снова прыснула и отвернулась.

— Частный детектив, — пробормотала она. — Поверить не могу.

Я пожала плечами.

— Вас ищет Мартин.

— Пусть ищет. Я не хочу его видеть, — произнесла она так, словно поставила точку.

— Он просто хочет поблагодарить вас, — объяснила я.

Взгляд, который она бросила на меня, был полон презрения, но, как мне показалось, не в мой адрес, а в адрес Мартина.

— За то, что вы открыли ему мир литературы.

Она посмотрела на меня так, будто снова готова была засмеяться, но я не винила ее. Все это действительно звучало смешно. Если бы я не встречалась с Мартином Маллоем, я бы, услышав такое, тоже рассмеялась.

А Тельма встречалась с Мартином. Она не засмеялась. Она улыбнулась, но отнюдь не весело.

— Он тоже меня кое-чему научил, — зло произнесла она. — Тупая сволочь.

До сих пор я не осознавала своего отношения к этому делу или того, насколько важно мне было выполнить заказ Мартина Маллоя. Я просто действовала, не задумываясь. Сначала я увидела лежащую на полу копирку. Потом посмотрела на оставшиеся на столе бумаги, и для меня все встало на свои места. Быстрым движением я подошла к столу и выдернула ящик. Тельма была слишком удивлена, чтобы остановить меня, и мы обе посмотрели на пол, на рассыпавшееся содержимое ящика. В следующую секунду она бросилась на пол, закрывая его, но поздно. Я успела увидеть то, что ожидала.

— Это называется подделка.

Лежа на полу в окружении маленьких прямоугольных кусочков пластика, она посмотрела на меня горящими от злости глазами. Я вспомнила сотрудницу социальной службы и ее недавний визит в этот дом, вспомнила дорогую кухонную утварь. Все сходилось.

— Подделка кредитных карт, — сказала я, размышляя вслух. — А копирка вам нужна для того, чтобы снимать подписи.

Женщина лежала на полу, но не выглядела беспомощной. Она продолжала жечь меня взглядом.

— И что дальше? — выпалила она.

Я не ответила, но ей мой ответ был не нужен.

— А ничего, — продолжила она. — Вы же из добрых, верно? Помогаете людям. Я вижу это, потому что и сама когда-то играла в эту игру. Только все это ничего не дает.

— Кроме благодарности, — заметила я.

— Да кому она нужна, эта благодарность? — воскликнула она. — Спасибо в карман не положишь. Я за свою жизнь достаточно повидала таких Мартинов Маллоев, и больше с ними встречаться у меня нет никакого желания. Жертва системы — вот он кто такой. Идиот с добрым сердцем. Он даже сам рассказывал мне, как можно подписи подделывать, пока не понял, для чего я этим интересуюсь. А потом он еще имел наглость читать мне лекции, как будто это я в тюрьме сидела, а не он. Но я свой срок отбыла, отработала. Теперь я свободна. Я больше ничего никому не должна, и Мартину Маллою тоже…

Я понимала, что она права. Она выглядела так, будто могла и собиралась говорить часами, но мне не нужно было ее слушать. Я вышла из комнаты, прошла через коридор к парадной двери и ступила на залитый ярким солнцем двор. Дверь я оставила открытой, чтобы в дом попал свежий воздух. На душе у меня было тоскливо.



Мартин Маллой появился через два дня. Я ждала его в своем кабинете. Ничего другого мне не оставалось. За это время я так и не смогла избавиться от ощущения собственной бесполезности, которое охватило меня после встречи с Тельмой.

Дверь я не запирала, и на этот раз он не стал звонить. Он просто вошел и остановился передо мной.

— Вы нашли ее? — спросил этот великан с бесшумной походкой.

Я кивнула.

Когда он улыбнулся, лицо его расцвело, как яркий тропический цветок, который даже шрам не смог испортить.

— Когда мы сможем встретиться? — спросил он.

Я встала.

— Она не хочет вас видеть.

Не знаю, чего я ждала, — злости, сожаления или даже агрессии, но увидела лишь слегка разочарованный взгляд. Он кивнул и повернулся, чтобы уйти, но потом передумал.

— Как у нее дела? — поинтересовался он.

Я не знала, что ответить. Посмотрев в его теплые коричневые глаза, я вздрогнула. Вспомнив его улыбку, я поняла, что не хочу его расстраивать.

— У нее все хорошо, — солгала я. — Просто занята очень.

Зря я это сказала, Маллой не был доверчивым простачком.

— Не делайте из меня дурака, — произнес он голосом таким же твердым, как его могучее тело. — Я вам не ребенок.

Я снова опустилась на кресло.

— Простите, — сказала я, — мне не нужно было притворяться. У Тельмы далеко не все хорошо. Она занимается какими-то махинациями с кредитными карточками… И дела у нее совсем плохи, — добавила я быстро, почему-то чувствуя себя так, словно предала кого-то. Я отвернулась и посмотрела в окно на чистое голубое небо.

— Я чем-то мог бы ей помочь? — спросил он. — Она ведь мне помогала. — Голос его звучал грустно.

Я покачала головой и снова повернулась к нему.

— Я не думаю, что… — начала я.

Но его уже охватили мысли, и он не стал держать их в себе.

— Я понимал, что это глупо, — сказал он. — Я пытался объяснить ей, что такие люди, как мы, не имеют шансов в этой жизни. Я думал, если я бы с ней поговорил как свободный человек, она послушала бы меня.

Я вспомнила, какими словами Тельма отзывалась о нем, и не сдержалась:

— Эта дрянь не стоит того, чтобы ее спасали.

— Не говорите так, — ответил он. — Она просто запуталась. Не бывает таких людей, которые недостойны спасения.

Я кивнула, больше в знак того, что понимаю его чувства, чем соглашаясь. Выдвинув ящик стола, я достала его деньги, к которым еще не притрагивалась.

— Времени я почти не потратила, — сказала я, — так что хочу вам вернуть…

Он посмотрел на меня с улыбкой, но улыбка уже не была открытой.

— Оставьте, — беззаботно произнес он. — Там, откуда эти деньги пришли, их еще много. Это плата за молчание. За срок, который я отсидел. — Лицо его смягчилось. — Я видел, что Тельма была в отчаянии, — сказал он. — Поэтому и хотел поблагодарить ее. Я подумал, если хоть кто-нибудь скажет ей, как много она сделала для людей, это поможет ей, даст надежду. Наверное, я опоздал.

Я ничего не сказала. Что тут можно было сказать?

Но он еще не закончил.

— Вы посылали кого-то найти меня?

Я кивнула.

— Хозяин моей квартиры выставил меня на улицу, — сказал он. — Вам бы следовало знать, что никто не хочет иметь дело с заключенными. Особенно с такими, которые выглядят, как я. Зачем вы это сделали?

Я почувствовала, что должна сказать ему правду.

— Потому что я не была уверена, что вы на самом деле существуете.

Он кивнул, скорее себе, чем мне.

— Мне жалко таких людей, как вы, — сказал он снова, и снова так, будто разговаривал сам с собой. — Я пришел к литературе поздно. Но я могу то, чего не можете вы. Я различаю, где настоящая жизнь, а где вымысел.

Пожав плечами, я посмотрела на него, на огромного человека, одетого на этот раз в костюм, прошитый золотыми нитками, которые поблескивали, когда он двигался.

— Это не всегда просто, — улыбнулась я.

Заметив мой взгляд, он тоже улыбнулся, подошел ко мне, взял мою руку в свою огромную ладонь и легонько пожал.

— Я рад, что познакомился с вами, Кейт Байер, — сказал он. — Впустите солнце. Дышите полной грудью.

— Спасибо, — сказала я.

— Знаете, у вас положительный баланс на счету, — пожав плечами, произнес он. — Можете мне поверить — я ведь разбираюсь в цифрах. С работой у вас все наладится. Вы хороший специалист, вы ведь нашли Тельму, верно?

Из кабинета он вышел так же неслышно, как вошел в него. Я взобралась ногами на кресло, чтобы посмотреть, как он будет идти по улице, но так и не увидела его.

Я была в нужном положении, поэтому выполнила его совет.

Я открыла окна.

Это было трудно, но я смогла.

НИКОЛАС БЛЕЙК Этюд в белых тонах



Николас Блейк (его настоящее имя Сесил Дэй-Льюис) родился 27 апреля 1904 года в Ирландии. Образование он получил в Англии, где в Оксфордском университете вместе с Уистеном Хью Оденом и Стивеном Спендером стал зачинателем так называемой «новой» поэзии тридцатых годов. Окончив университет, он стал работать школьным учителем, пока в 1935 году не переключился на литературу. В 1968 году он был избран придворным поэтом Великобритании, так называемым поэтом-лауреатом.

В семнадцати из двадцати детективных романов, которые он написал под псевдонимом Николас Блейк, главным героем является сыщик-любитель Найджел Стрейнджуэйз. Много лет он рецензировал для журнала «Спектейтор» детективные произведения, которые называл «народным мифом двадцатого века». Николас Блейк умер в 1972 году.

~ ~ ~

— А погодка подходящая для этого времени года, — заметил Делец голосом сочным, как грудка жареного гуся.

Его сосед по купе, сидевший рядом с ним Парень из Глубинки, посмотрел на метавшийся за окном снег и ответил:

— Вам такое действительно нравится? Эта снежная буря никому ничего хорошего не принесет. Хотя смотря что вы имеете в виду, говоря «подходящая». Если взять статистику за последние пятьдесят лет…

— Ваша фамилия случайно не Джоуд,[44] сэр? — поинтересовался Делец, подмигнув остальным сидевшим в купе.

— Нет. Стайнзфилд, Генри Стайнзфилд.

Парень из Глубинки, рыжий мужчина, который сидел, плотно прижав руки к коленям своих коричневых твидовых брюк, мог бы сойти за какого-нибудь зажиточного фермера, если бы не долгий, спокойный и задумчивый взгляд, которым он обвел по очереди каждого из своих попутчиков.

То, что он увидел, не особенно его вдохновило. На противоположном сиденье слева направо размещались: Интересная Штучка, посчитавшая, что подмигивание Дельца было адресовано исключительно ей, и незаметно подтянувшая край юбки еще выше от колена; сухонький маленький человечек с волосами песочного цвета, который сопел и раздраженно ерзал, как кипящий чайник, и каждые пять минут смотрел на свои золотые часы, после чего встряхивал «Таймс» с таким хрустом, будто держал в руках пергамент; и Козырь, одетый как щеголеватый прощелыга, с дерзким, но неспокойным взглядом молодого преступника.

— А я Перси Дьюкс, — сказал Делец. — Для друзей просто Пи Ди. Оптовый торговец. К вашим услугам. Ну что, еще часа полтора, и мы будем за границей, а там привет, колокольчики — красавицы Шотландии![45]

— Колокольчики в январе? А вы мечтатель, — вставила Интересная Штучка.

— А вы шотландец? — спросила сидевшая слева от Стайнзфилда Умиротворенная Дама.

— Я англичанин снаружи. — Перси Дьюкс похлопал себя по отвороту серого пиджака, потом из-за пазухи вытащил фляжку с шотландским виски и сделал глоток. — И шотландец внутри.

Его хохот сотряс стенки вагона. Интересная Штучка захихикала.

— Вам это пригодится, если рельсы завалит снегом и мы тут застрянем на ночь, — сказал Генри Стайнзфилд.

— Вас часом не Вещим Вороном кличут, сэр? — Купе снова содрогнулось.

— Подобное никак не возможно, — сказал Непоседа. — Начальник станции в Ланкастере заверил меня, что поезд проедет. Хотя мы уже чертовски опаздываем. — Он в очередной раз взглянул на часы.

— Вот ведь какая забавная штука, — задумчиво проговорил Парень из Глубинки. — То, как мы думаем, будто можем замедлять или ускорять время, наблюдая за стрелками часов. Вы часто ездите этим поездом, мистер…?

— Килмингтон. Артур Джей Килмингтон. Нет, до сих пор только один раз приходилось. — Непоседа разговаривал с суховатым эдинбургским акцентом.

— Ах да, это было в прошлом месяце, семнадцатого числа. Помню, я вас тогда видел.

— Нет, сэр, вы ошибаетесь. Это было двадцатого. — Рот мистера Килмингтона снова сжался, крепко, как резинка на пачке юридических документов.

— Двадцатого? В самом деле? Это когда обворовали поезд? И, похоже, улов был совсем не плохой. Кстати, обворовали этот самый поезд. В нем везли рождественскую почту, и мешки испарились где-то между Ланкастером и Карлайлом.

— Боже мой, — сокрушенно вздохнула Умиротворенная Дама. — Куда мы катимся?

— Еще немного, и мы как раз докатимся до места преступления, сударыня, — сказал порывистый мистер Дьюкс. Поезд в это время медленно подъезжал к перевалу Шап.

— А я не видел, чтобы в газетах писали о том, где именно произошло преступление, — пробормотал Генри Стайнзфилд.

Дьюкс обратил на него вялый взгляд.

— Вы читаете все газеты?

— Да.

В купе неожиданно стало как-то неуютно. Лишь Козырь, лениво рассматривавший ногти, этого как будто не почувствовал.

— В какой газете вы об этом прочитали? — поинтересовался Стайнзфилд.

— Я об этом не читал. — Дьюкс постучал Стайнзфилда по колену. — Но что мешает мне использовать свой котелок? Да тут и не надо много думать. Если вы хотите сбросить с поезда почтовый мешок… То что? Правильно, поезд должен ехать медленно, а иначе мешок, упав на землю, может порваться. И между Ланкастером и Карлайлом есть только одно место, где поезд замедляет ход. Там, где дорога проходит через холмы Шапа. И медленнее всего он движется на подъезде к перевалу, как раз там, где мы сейчас находимся. Следите за моей мыслью?

Генри Стайнзфилд кивнул.

— Далее. Нужно быть круглым дураком, чтобы выбрасывать мешки где-нибудь посреди богом забытых болот, — продолжил мистер Дьюкс. — Если бы вы ездили по этой линии так же часто, как я, вы бы знали, что примерно за милю до перевала поезд проезжает по мосту, а под мостом проходит дорога. Тихая одинокая дорога, понимаете? Тут это единственная дорога, которая проходит рядом с железнодорожной линией. Вы выбрасываете мешки рядом с мостом, ваши дружки спускаются по насыпи на дорогу, закидывают их в машину, и поминай как звали!

— Из вас вышел бы прекрасный сыщик, — с придыханием произнесла Интересная Штучка.

Мистер Дьюкс довольно сложил руки на груди.

— А может, я и есть сыщик, — хрипловато рассмеялся он. — Может, я старый частный детектив, который умеет мозгами шевелить.

— Ох, не удивлюсь, если все так и было, — сказала Умиротворенная Дама. — В наши дни столько жуликов развелось.

Козырь, оторвавшись от созерцания ногтей, посмотрел на нее подозрительно, а мистер Килмингтон пробормотал что-то насчет того, что на железной дороге никто ни за чем не следит, а проводника нужно бы серьезно наказать.

— Проводник не может находиться везде одновременно, — заметил Стайнзфилд. — Я думаю, что он должен время от времени обходить вагоны и…

— Так пусть он этим и занимается, а не спит, запершись у себя в купе! — неожиданно резко воскликнул мистер Килмингтон.

— Вы что, это сами видели?

Тут подал голос Козырь. Говорил он с американским акцентом, которым разговаривают на Чаринг-Кросс-роуд.

— Ребята, если эта банда правда собиралась вывалить мешки у моста, как этот парень говорит, как они могли знать, когда проводника не окажется в почтовом вагоне? — Он смахнул пылинку с брюк своего яркого костюма в клеточку.

— Вы правы, — сказал Перси Дьюкс. — Я думаю, в поезде должны были работать два сообщника. Один под каким-то предлогом вывел проводника из почтового вагона, а второй тем временем занялся мешками. — Он повернулся к мистеру Килмингтону. — Вы что-то говорили насчет того, что проводник этого поезда спал у себя в купе. Если бы я был подозрительным человеком, если бы я был Шерлоком Холмсом, — он снова подмигнул попутчикам, — я бы сейчас крепко задумался о вас, сэр. Вы были на поезде в день, когда произошла кража. Вы ходили к проводнику. Вы обмолвились, что видели его спящим. Вы, случайно, не вызывали проводника для того, чтобы…

— Как вы смеете? Это возмутительно! — вскричал мистер Килмингтон. Его четкий голос даже стал хриплым от негодования. — Я бы посоветовал вам следить за тем, что вы говорите, и очень внимательно, если не хотите оказаться в суде. К вашему сведению, когда я…

Но что хотел донести до их сведения мистер Килмингтон, его попутчики так и не узнали, потому что поезд, который в это время уже начал осторожный спуск с перевала Шап, вдруг задребезжал и затрясся, как лихорадочный больной в бреду. Зашипели тормоза, потом с глухим звуком кулака, бьющего в подушку, паровоз зарылся в огромный сугроб, находившийся по ту сторону перевала.

Было только пять минут восьмого.

— Что это? — пронзительно вскричала Интересная Штучка, когда со стороны головы поезда послышалось истерическое пыхтение и шипение.

— Въехали в занос, надо полагать.

— Он пытается сдать назад. Бесполезно. Колеса скользят по рельсам. Вы только посмотрите! — Перси Дьюкс, высунув голову с подветренной стороны поезда, комментировал происходящее. — Ничего себе, я такого зимнего вида спорта еще не встречал.

— Проводник! Эй, проводник, — позвал мистер Килмингтон, но фигура в синей форме, на секунду заглянув в купе, поспешила дальше по коридору. — Нет, вы видели? Я буду на него жаловаться.

Генри Стайнзфилд вышел в коридор и открыл окно. Хотя вагон теоретически был защищен от ветра с этой стороны, пурга ударила ему в лицо снегом, словно ледяным кастетом. Он присоединился к группке пассажиров, которые вышли из своих купе и направились в сторону локомотива. Когда они туда добрались, из кабины спустился проводник. Он сказал, что причин для волнения нет, что, если прорваться через занос не удастся, к ним пришлют специальный локомотив, который отбуксирует их обратно в Пенрит, и что он собирается идти ставить туманные сигналы на линии сзади поезда.

Машинист попробовал было снова сдать назад, но при весе состава, при том, что ехать нужно было в гору, да по обледеневшим рельсам, учитывая, что весь паровоз был облеплен снегом, из этих попыток ничего не вышло.

— Нужно раскопать тележки, — сказал он кочегару. — Бери из первого вагона лопаты, а я прослежу, чтобы эти не позамерзали. — Он ткнул пальцем в сторону нескольких пассажиров, которые, как племя дикарей, скакали между сугробами и колотили себя по плечам.

Присоединившийся к ним Перси Дьюкс быстро стал душой компании. Черного от сажи кочегара он называл «снежком», своих компаньонов призывал копать не на жизнь, а на смерть и пророчил скорое прибытие целой стаи сенбернаров с бочонками бренди на ошейниках. Но после десяти минут тяжелого труда, когда были расчищены первые колеса тележек, стало понятно, что снежная масса сдвинула колеса локомотива с рельсов.

— Так не годится, Чарли, — сказал машинист. — Придется тебе идти назад к телефонной коробке и вызывать помощь.

— Это если провода еще не оборвались, — с мрачным видом ответил кочегар. — До коробки идти милю, не меньше, да еще в гору. Я, по-вашему, кто, капитан Скотт, что ли?

— По крайней мере, ветер будет дуть тебе в спину, приятель. Так что давай, отправляйся.