Первое сентября было сумбурным и суматошным, все разглядывали друг друга, искали перемены, обменивались впечатлениями по поводу каникул.

Оля в шумных разговорах не участвовала, была словно в стороне, в себе, в своих мыслях. Девочки поглядывали на нее с интересом и пытались выведать правду у Али. Та молчала.

С Олиной любовью все было неплохо, Леннон писал короткие письма и пару раз в неделю звонил. В те дни Оля не выходила из дома, карауля телефонный звонок.

А вот дома у нее все было ужасно. Родители разводились. Валера уходил к любовнице, молодой танцовщице из их же ансамбля. Катя рыдала, проклиная мужа и разлучницу. С той она, разумеется, была знакома. И было понятно, что из коллектива ей придется уйти. К тому же начался раздел имущества, и вот это было страшно. Мало того, что делилась квартира, – делилось все, от чайной ложки до горы того, что притаскивалось с гастролей. Делилось грязно, нехорошо. Сначала застукали Валеру, когда тот вывозил потихоньку барахло среди ночи. Потом отомстила Катя, в его отсутствие продав оптом какому-то узбеку в полосатом халате рулоны тканей и несколько магнитофонов. Деньги, естественно, Катя присвоила.

Олины родители били посуду, стоял постоянный ор, соседи вызывали милицию, Даша пряталась в туалете, Оля, тщетно пытаясь убедить родителей угомониться, не выдерживала и сбегала из дома. Софья жалела ее и предлагала пожить у них, пока все устаканится.

Зареванная Оля объясняла, что если ее там не будет, то Катя с Валерой точно поубивают друг друга.

«Как жалко девочку! – сетовала Софья. – Какие мелкие, ничтожные люди! Кошмар!»

Из-за всех домашних проблем у Оли начались головные боли, и, как это часто бывает, ее роман отошел на второй план. Какой уж тут роман, когда по дому летают тарелки!

К Новому году все успокоилось – квартиру наконец разменяли, и Оля с Катей переехали в соседний переулок, в маленькую двухкомнатную квартирку с окнами, выходящими в темный узкий двор. Валера отбыл в новый район, в Теплый Стан – далековато, зато квартира новая и просторная. У них с молодой пассией были большие планы.

После переезда Катя впала в отчаяние. Бродила по маленькой темной квартире, натыкалась на углы и неразобранные коробки, чертыхалась, безостановочно плакала, крыла бывшего и его молодую и пила. Сначала понемножку, по пару рюмок коньяку на ночь. А потом все больше и больше.

Бедную Катю уволили, а через два дня ее еле успели вытащить из петли – по счастью, из школы вернулась Оля.

Катю положили в больницу. Вернее, в лечебницу для психиатрических больных.

Оля навещала мать по воскресеньям. От Алиной помощи отказывалась – было ясно, что ей неудобно перед подругой.

Теперь они снова жили вдвоем с Дашей, только теперь все изменилось – денег не было, тоска – хоть вой.

Как-то Оля обронила, что с матерью, видимо, дело серьезное и вряд ли она вернется в прежнее состояние.

Аля растерялась и ничего не спросила, было неловко.

И как было жаль бедную Олю! Чтобы все так и сразу! Кстати, Леннон тоже пропал. Писать и звонить перестал – как отрезало.

Хорошо, что Оля не так страдала по этому поводу – просто было не до того.

Десятый класс обещал быть сложным: подготовка к поступлению в вуз, предчувствие новой, взрослой жизни.

Аля корпела над учебниками и размышляла, в какой институт подавать документы. Мечтала об университете, журналистике. Классная руководительница отговаривала:

– Ой, Добрынина, зря. Зря ты туда собралась. Во-первых, там одна золотая молодежь, а ты в этот коллектив не впишешься, ты у нас с другой планеты. Во-вторых, там же одни блатные, Аля, просто так никого не берут. Нет, есть, конечно, процент людей с улицы, но ничтожный – рабфак, отслужившие армию. И вообще – что это за профессия? Выбиваются и становятся звездами единицы – так, чтобы поехать иностранным корреспондентом за границу, например. Нужны огромные связи. А если их нет – будешь пописывать серые статейки в каком-нибудь затрапезном журнальчике типа «Заборы и калитки». Подумай о чем-нибудь попроще, Аля. С твоим аттестатом тебе все дороги открыты.

Жалко было расставаться с мечтой. Поделилась с Софьей. Та погрустнела:

– Твоя классная права, но я попробую.

Дней пять сидела на телефоне. Аля ни о чем не спрашивала, но видела, что Софья расстроена. Исчерпав все возможности, развела руками:

– Увы, Аля, не получилось. Может, и вправду в другое место?

Аля молча кивнула. Ну раз так, то она и думать не станет. К концу учебного года решит. Раз не получилось с мечтой, пусть будет все что угодно.

Оле было не до учебы. Неожиданно уехала в деревню Даша – тяжело заболела ее сестра. Катю то выписывали, то снова клали в больницу. Оля моталась к матери, готовила какую-то нехитрую еду, пыталась навести в квартире порядок, но все валилось из рук. Оля плакала, ненавидела весь мир, наплевала на учебу и, как сама говорила, превратилась в законченную психопатку.

Полногрудая, она похудела до неузнаваемости, старые знакомые не признавали в ней прежнюю Олю, балагурку, веселуху, острую на язык. Даже выражение лица у нее стало другим: пропали пышные, румяные, кокетливые щечки в ямочках, полные яркие губы сжались в тугую бледную полоску. Остались одни глаза – большущие, навыкате, ярко-голубые, когда-то блестящие, полные жизни, а теперь пустые, холодные, с какой-то недетской мукой во взгляде.

По вечерам Оля звала подругу. Аля понимала, что ей и скучно, и тоскливо, и невыносимо от одиночества. Со вздохом откладывала учебники и шла в Угловой переулок.

Ничего не комментируя, Софья провожала ее печальным и понимающим взглядом.

Новый год Аля с Олей решили отметить вдвоем. Софья, кажется, не обиделась, сказала, что позовет Мусю и Машу: «Мы уж как-нибудь, по-стариковски, не думай о нас».



С большим трудом Аля заставила подругу сделать генеральную уборку, и на окнах наконец появились занавески. Днем тридцать первого Аля притащила маленькую живую елочку, поставила ее в углу и нарядила.

Вернувшись из больницы от Кати и увидев елку, Оля села на стул и, закрыв лицо руками, горько расплакалась.

Аля приготовила салат оливье, селедку под шубой и жареную курицу. Софья дала сухой колбасы, коробку конфет и бутылку шампанского.

Стол Аля накрыла в комнате, с трудом отыскав скатерть и остатки сервиза – он тоже был поделен пополам – и вытащив из обувной коробки хрустальные бокалы.

Включили телевизор, сели за стол, с горем пополам, залив скатерть и стулья, открыли шампанское, и Аля подняла бокал:

– Чтобы все наконец наладилось, Олька! И все прошлое ты забыла как страшный сон! Ну вспомни, как было у меня! Хоть вешайся, правда? А ничего, все наладилось. И у тебя все наладится!

– Нет, Алька. Мы выпьем за тебя. Если бы не ты и не Софья, я бы вслед за Катей, в петлю.

Аля охнула и зажала ладонью рот. А потом закричала:

– Да как ты смеешь! Я маму похоронила, бабу Липу! Я никогда не знала отца! Мы каждый день считали копейки! Без своего жилья, без всего, в чужом городе! А ты? У тебя есть и мать, и отец. Даша тебе всю жизнь сопли подтирала! Денег всегда у вас было завались! А мне баба Липа из своего платья кофточки шила! Я о сандалиях мечтала, понимаешь? Потому, что в резиновых кедах все лето бегала! Ноги прели, зудели, а куда денешься? И ты будешь мне говорить? Ну развелись твои родители, и что? Ты что, сиротой осталась? Без угла и денег? – Аля кипела праведным гневом. Еще чуть-чуть, и, кажется, они поссорятся. Как жаль, прямо под праздник, за час до Нового года! И все напрасно: и Алины салатики, приготовленные с такой любовью, и бутылка сладкого шампанского, которое так хотелось попробовать. Да и подарок Оле, любимой подруге, – маленький кожаный кошелечек, самый обычный, из галантерии, который Аля расшила блестящими шариками из старых Софьиных бус.

Отведя глаза в сторону, Оля молчала. Повисла неловкая, тревожная тишина. Кажется, она обиделась.

«И правильно сделала, что обиделась, В такие минуты говорить человеку подобные вещи! Стыдить его и упрекать? Ах, какая же я дура!» – думала Аля, готовая броситься перед подругой на колени и вымаливать прощение.

– А ведь ты права, – тихо сказала Оля. – Во всем права. Только у каждого свое горе, Алька. И каждый мерит по себе. По своим силам, понимаешь?

Сглатывая слезы, Аля проговорила:

– Прости меня, Олька. Проехали?

Кивнув, Оля отерла ладонью слезы, улыбнулась и махнула рукой:

– Ну что, выпьем?

Глотнули от души и тут же закашлялись. Пузырьки щекотали горло. Включили магнитофон, где бесновались «Бонни М», и подскочили танцевать. Подпевали, нет – орали в голос. И им было так весело, так легко, что казалось, в их жизни и вовсе не было проблем.

Накружившись и наоравшись, плюхнулись за стол и набросились на еду. Оля в блаженстве прикрывала глаза – как же вкусно, Алька! Сто лет не ела такой вкусноты!

Выпили еще по бокалу и, покачиваясь, стали наряжаться и краситься, как индейцы перед сражением. Нарядились в Катины платья, нацепили бусы, цепочки и кольца. Смеялись, как сумасшедшие, болтали какие-то глупости, клялись друг другу в вечной любви, обещали никогда, ни при каких обстоятельствах, не расставаться. И всегда-всегда друг друга прощать, что бы ни случилось в их жизни.

Уснули к трем часам, измученные и охрипшие, упали на кровать не раздеваясь и, обняв друг друга, тут же, в секунду, уснули.

Перед тем как провалиться в сон – ой как кружится голова! – Аля успела подумать, что забыла про кошелек. Ну ничего, завтра утром! Успеется.

Аля проснулась первой от громкого и хриплого сопения в нос.

И еще от кисловато-сладкого, почему-то безумно противного запаха. Открыв глаза, она увидела Олино лицо – блаженное, умиротворенное, с блуждающей улыбкой. Такой Олю она не видела очень давно. Встав на ноги, пошатнулась. Голова раскалывалась и гудела, как колокол. Невыносимо хотелось пить. На неверных ногах Аля добрела до кухни и резко открыла кран. При виде воды ее замутило. Но, напившись, она почувствовала, что стало чуть легче, и она принялась за уборку.

Оля проснулась спустя пару часов и с громкими охами и ахами, стонами и причитаниями позвала Алю.

Увидев друг друга, девочки рассмеялись.

Напившись крепкого и очень сладкого чаю, слегка оклемались, снова улеглись в постель и принялись болтать.

– Ты знаешь, – сказала Оля, – а она ведь не из-за Валеры беснуется.

– В смысле? – не поняла Аля.

– В смысле не из-за того, что он ее бросил. Она из-за денег беснуется, из-за добра. Все причитает: «Возили-возили – и что? Теперь все пополам? Пахали как проклятые, тащили на своем горбу, на сухарях и на кипятке там сидели, а сейчас его суке достанется?»

Аля молчала.

– Не веришь? – Оля посмотрела ей прямо в глаза. – Ну скажи, зачем мне врать и очернять собственную, пусть плохую, но родную мать? Знаешь, она такой кондуит вела – вернее, они оба вели. Куда все записывали, все по пунктам вносили. Ты бы это видела! «Колготки в сеточку, десять пар. Помада перламутровая, двенадцать газырей. Презервативы японские, двадцать штук. Кассеты, тампоны, вазелин для промежности». Да-да, вазелин для промежности, пять банок! Что, не смешно? Вот и я об этом. Знаешь, толстенная такая тетрадь в клеенчатом переплете. Они с ней носились как с писаной торбой. Прям книга судеб, ни больше ни меньше. И по очереди в ней торчали. А потом Катя ее спрятала, сперла, чтобы он не забрал. Валера искал, да не нашел. И очень переживал, веришь? Прямо за грудки ее тряс: «Где тетрадь?» Катя не отдала, ну он и отстал. А она так радовалась, что тетрадь у нее! Как будто клад нашла. И сидела там часами, представляешь? Читала и вскрикивала: «Ах сволочь! Ах гад! Ах подонок!» Я эту тетрадь хотела выкинуть, но тут такое началось… Лучше тебе не рассказывать. В общем, не по мужу она рыдала и не по разрушенной семье. А по добру своему сраному, понимаешь? Что его доля той девке достанется. Вот что ее и добило. А ведь знаешь, – Оля задумалась, – а она ведь раньше нормальной была. Я еще помню. Плохо, но помню.

Не копила говна, не прятала. Подарки хорошие делала родне своей, знакомым. Нет, жадной она не была. И что с человеком стало? Валера всегда был жуковат, я это помню. Но она нет. Точно нет. – Оля смахнула слезу. – А знаешь, они ведь любили друг друга, я помню! Совсем сопля была, а помню, как целовались в прихожей, обжимались на кухне. И куда все делось, а, Аль? Неужели так всегда? Твои родители, мои? Какой ужас, да? Как посмотришь или послушаешь… Я думаю, да никогда я замуж не выйду! Никогда! Зачем мне такие муки, к тому же еще добровольно?

– Влюбишься и про все забудешь, – хрипло сказала Аля, – самой будет смешно.

– А я не влюблюсь! – рассмеялась Оля. – Я что, идиотка?

* * *

Зимние каникулы прошли отлично. Девочки ходили в кино, в кафе-мороженое, шлялись по магазинам, особенно полюбив шляпные отделы. Это была идея Оли – часами стояли у зеркала, примеряли шляпки и прыскали от смеха. Оле шло почти все: шляпы и шляпки с полями, маленькие таблетки, пилотки, клош, котелок, канотье. А Але почти ничего.

– У тебя лицо под платок, – говорила Оля. – Слишком незатейливое.

Скучающие продавщицы, и сами не дуры развлечься, спустя час выгоняли девиц – непорядок!

Вечером сидели у Оли дома и болтали. О чем могут болтать девчонки? Конечно же, о любви.

Аля призналась, что по-прежнему любит Максима, все так же мечтает о нем и уверена, что когда-нибудь они будут вместе.

– Уверена? – переспросила Оля. – Ну тогда ты, подруга, полная дура! Забудь про него. Забудь навсегда. Некоторые вроде тебя влюбляются в артистов. Фанатки такие безумные. Ключевое слово – «безумные»! Ну а потом это проходит.

Аля ничего не ответила. Зачем убеждать человека в том, в чем он ничего не смыслит?

Девятого января, в последний день каникул, позвонила Софья и сказала, что умерла Муся.

Аля полетела домой. Еще на лестничной клетке сильно пахло сердечными каплями. Софья лежала у себя.

– Нет, я все понимаю, – всхлипывала она, – все мы старухи, пора. Но понимаешь, Муська – моя молодость, мое самое счастливое и беззаботное время – словом, вся моя жизнь.

Аля кивала, гладила Софью по руке и уговаривала поесть.

Похороны были назначены на послезавтра. Оля вызвалась с ними. Вечером притащилась Маша и принялась готовить поминальный стол.

В восемь утра под окнами просигналило такси.

Загородный морг оказался малюсеньким, похожим на домик дядюшки Тыквы. У ворот стояла небольшая кучка людей.

Аля выискивала глазами Максима – тот стоял поодаль от компании и курил, прислонившись к стене.

Подошли поздороваться. Аля сразу узнала Аллу, Мусину дочь, мать Максима. Алла была красавицей, и сразу стало понятно, на кого похож Максим.

Синеглазая Алла о чем-то оживленно беседовала с подругой.

Рядом с ней стоял молодой, высокий, сутуловатый мужчина в модной дубленке. На его лице были написаны смертная скука и раздражение. Отчим Максима, догадалась Аля.

Чуть поодаль стояли пожилые мужчина и женщина, явно восточного вида, парочка перепуганных и довольно облезлых старушек в драных мехах и штопаных перчатках.

Наконец их пригласили внутрь. Муся лежала такая молодая и красивая, что все остолбенели. Ярко-рыжие волосы разметаны по плечам, бледное и очень спокойное лицо, на губах – или Але показалось? – застыла чуть заметная слабая улыбка.

Начали прощаться.

Первой подошла дочь. Погладила мать по руке, поправила цветы у изголовья и отошла. Потом мимо гроба прошла Аллина подруга, ее муж и муж самой Аллы. Никто не задержался ни на минуту. Следующие были восточные люди. Полная женщина в кружевной черной шали громко всхлипнула и почему-то с испугом посмотрела на мужа.

Максим стоял у стены, сплетя ногу за ногу и смотрел в пол.

Софья растерянно посмотрела на Алю, потом на Аллу и наконец подошла к гробу. Нагнувшись и гладя покойницу по рукам, она что-то шептала, то плача, то улыбаясь сквозь слезы, поправляла Мусины волосы. Поцеловав ее в лоб, она отошла.

Аля и Оля, переглянувшись, подошли попрощаться.

Маша, громко причитая и осеняя Мусю крестом, бормотала молитвы.

Наконец отошла и Маша.

Повисла тяжелая пауза.

Все оглянулись на Максима.

Он оторвался от стены и медленно, словно нехотя, подошел к гробу. Он смотрел на свою бабку, и на его лице было написано недоумение. Потом он скривился, закашлялся и зажал рот рукой. Но от гроба не отошел. Как бы раздумывая, он все же наклонился к покойной и дотронулся до ее руки. Что-то шепнул, попытался улыбнуться, но получилось некрасиво, криво. Максим быстро вышел на улицу.

В крематорий ехали в одном автобусе.

Алла снова болтала с подругой. Аллин муж спал, прислонившись к окну. Пожилая пара тоже дремала, положив головы на плечи друг друга. Маша, откинув голову и открыв рот, периодически всхрапывала, но тут же просыпалась и испуганно оглядывалась.

Софья и Аля сидели рядом, Аля держала ее за руку. Оля сидела вместе с Максимом и тихо о чем-то говорила. Гроб с Мусей стоял в конце автобуса, подрагивая на ухабах и кочках.

В крематории все закончилось быстро, в несколько минут.

– Конвейер, – шепнула Оля. – Ну и правильно, нечего снова-здорово.

Все с облегчением вышли на улицу, на свежий морозный воздух, уступив место следующим провожающим.

Алла курила и приглашала всех «помянуть маму» в кафе неподалеку.

Маша осуждающе пробухчала:

– Ишь, в кафе ей! А дома накрыть, по-людски?

Софья от предложения отказалась:

– Спасибо, мы сами, все приготовлено. Извини, Алла, но мне тяжело. Да и вообще хочется лечь.

Уговаривать Алла не собиралась и, кажется, даже обрадовалась. Аля видела, как она подошла к сыну и что-то стала ему выговаривать. Максим затушил окурок ботинком и подошел к Софье, что-то спросил. Аля видела, что он смущен.

– Разумеется, – услышала она Софьин ответ. – Ты мог бы не спрашивать.

«Он едет к нам! – догадалась Аля, стесняясь своей радости. – К нам, домой, мы будем вместе!»

Оля с усмешкой глянула на подругу.

Вошли в дом, и женщины принялись хлопотать. Стол был скромным – стопка поминальных блинов, деревенских, на дрожжах, толстенных, дырчатых и кисловатых. Миска с крупно покрошенным винегретом, Машино творение. Селедка, толсто нарезанная колбаса и отварная картошка.

Бутылка кагора, естественно, принесенная Машей, и бутылка водки – из Софьиных запасов.

Сев за стол, все поняли, что здорово проголодались. Не чокаясь, выпили за светлую память Муси.

Аля, вытаращив глаза, увидела, что Оля тоже выпила водки.

Максим ел много и жадно, Софья с жалостью смотрела на него.

В конце поминальной трапезы всем стало понятно, что Максим здорово пьян. Он обвел глазами собравшихся. Глаза были мутными, больными, несчастными.

– Ну все, – обреченно проговорил он. – Теперь я остался один. И никому я больше не нужен.

– Иди, парень, ложись! – сказала Софья. – Да и я лягу. Устала. День был тяжелым. Вместе с Муськой я похоронила и свою молодость. Иди в комнату Али. И держись. Аля моя гораздо младше тебя была, когда осталась одна. И ничего, выдюжила.

Красная, Аля не поднимала глаз.

Как ей хотелось крикнуть ему: «Ты не один, я с тобой! И лично мне ты не просто нужен – мне ты необходим!»

Софья Павловна вздохнула:

– Досталось вам, дети. Слишком рано досталось. Но ничего, это тоже закалка. А ты сейчас где?

– Где придется, – отозвался Максим. – То там, то здесь. И везде паршиво. Сейчас на дачу уеду. Хотя и там жуткая тоска без Муси.

Оля, чуть покачиваясь, пошла домой – назавтра ей надо было ехать за Катей.

Маша уехала к себе, пробурчав: «Вы мне все надоели». Аля убирала со стола и мыла посуду. В голове крутилась одно: «Он здесь, в моей комнате. Рядом, только протяни руку!»

Все перемыв и убрав, она села на стул, почувствовав, как сильно устала.

Потом, словно что-то вспомнив, подлетела к зеркалу, ужаснулась своей бледности, достала из комода заветную красную пластиковую коробку. Серые тени на веки, голубые слишком заметны. Тушь на ресницы. Румяна на щеки. Нет, слишком ярко! Стерла. И клубничный, сладкий и липкий, немного подсохший блеск на губы. Распустила волосы и залюбовалась собой. Вот и пригодилась заветная коробочка!

Софья вряд ли заметит, зрение у нее неважное. А вот Максим – наверняка. Села в кресло и принялась ждать. Чего? Да того, что он проснется!

Потом подскочила, бросилась на кухню, достала из холодильника три сморщенных яблока и принялась за шарлотку. Он проснется и захочет чаю! Наверняка захочет! А тут – нате вам, теплый пирог!

Забыв про усталость – и куда она делась? – Аля крутилась на кухне. Когда Максим проснулся, было почти девять вечера, пирог давно остыл.

Аля, увидев Максима, залилась густой краской. Он шумно умылся, прошелся по квартире, присвистнул:

– Ничего себе, вот это хоромы! Я все забыл, а ведь был в детстве с Мусей. Вы теперь тут с Софьей вдвоем?

Аля кивнула.

От пирога он отказался:

– Не хочу, извини.

Быстро оделся – и был таков. На прощание коротко бросил «пока».

В изнеможении Аля опустилась на стул. Потом ушла к себе и, не раздеваясь, легла. Подушка еще пахла им! Менять наволочку Аля не стала и, уткнувшись в нее носом, заревела.

Ну а потом уснула. Сказался тяжелый день.



Софья понемногу приходила в себя. Подолгу рассматривала старые фотографии, смеялась и плакала. Рассказывала Але про молодость и про их с Мусей детство. Казалось, воспоминания ее отвлекали.

Началась школа, самая длинная третья четверть. В их класс пришла новая девочка – Света Николаенко. Света была красоткой и еще – очень загадочной, почти все время молчала, с усмешкой и превосходством поглядывая на одноклассников. Пошли слухи, что она с родителями только вернулись из длительной заграничной командировки, вроде бы из Америки. Света ни с кем не стремилась сдружиться, ни к кому не подкатывала и вела себя так независимо, что это обескураживало не только учеников, но и учителей.

Оля поглядывала на Свету, и в ее глазах загорался интерес.

Аля видела это и ревновала.

Обычно из школы возвращались вместе, всегда поджидая друг друга на улице. Как-то раз, выскочив на школьный двор, Аля подругу не увидела.

– Лобанову свою ждешь? – Неподалеку стояла Волкова. – Не жди, не дождешься. У нее новая фаворитка – новенькая! Минут десять назад вместе смылись. Лобанова твоя торопилась, оглядывалась. Кажется, пряталась от тебя! – И, ухмыльнувшись, Волкова гордо пошла вперед.

«Смылась?», «Оглядывалась, пряталась?» Нет, глупости! Такого точно не может быть! Волкова врет и завидует.

Пришла домой и тут же позвонила Оле. В трубке орала музыка.

– Что-что? – переспросила Оля. – Почему ушла? Да просто так! Есть очень хотелось! Одна, конечно, одна! А с кем мне быть?

И тут Аля услышала голос Светланы – капризный, немного томный:

– Оль, ну ты где?

Оля быстро бросила трубку.

Зачем? Зачем она врет? Почему так некрасиво сбежала? Почему скрыла, как вор, как преступник? За что?

И Аля горько заплакала. Это была не просто обида – это было предательство. Теперь они почти не общались. На переменах Аля сидела в классе, а Оля гуляла со Светкой по коридору. Из школы они уходили вдвоем.

Аля совсем потеряла покой – от унижения и обиды. По ночам не спала – так было тошно. Тошно и одиноко без Оли.

Софье ничего не рассказала – знала ее реакцию.

К тому же было ужасно стыдно, что с ней так поступили. Значит, дала повод.

Однажды, в самом конце марта, выйдя из школы, Аля увидела Олю. Кажется, та ждала именно ее.

Аля пошла домой, Оля пристроилась рядом. Шла и поглядывала на Алю. О чем-то спрашивала. Аля отвечала односложно «да», «нет», не очень вслушиваясь в вопрос.

Оля проводила ее до самого дома.

– Подожди, Алька, – умоляющим тоном сказала она. – Послушай, пожалуйста!

Аля остановилась у подъезда.

– Чего тебе?

– Прости меня, а? Я же вижу – ты в страшной обиде!

– В обиде? – переспросила Аля. – А ты? Ты бы не обиделась на моем месте?

– Не знаю. Вполне возможно, что нет.

– А я обиделась, да! Потому что ты меня предала. Потому что вела себя как воровка – все втихушку. А сейчас? Чего тебе надо? И где твоя замечательная Светлана?

– Да дура она. Ну и вообще мне надоела.

– А мне ты. Достала до самых печенок! – И, резко развернувшись, дернула входную дверь.

На лестнице разревелась. Зря она так. Теперь Оля ее точно не простит. Как бы не так – Оля позвонила тем же вечером и предложила пройтись.

Аля ни секунды не ломалась и тут же сказала «да». Ей показалось, что на том конце провода усмехнулись. Нет, показалось! Такого не может быть. В общем, в тот вечер они помирились. И первую ночь Аля крепко спала.



В школу Оля приходила хмурая и раздраженная. Катя вела себя тихо, но от этого было не легче. Оле приходилось готовить, убирать квартиру, стирать и гладить. Оля костерила Дашу, что та ее бросила, жаловалась на Катю и говорила, что мечта у нее одна – свалить из дома.

– Переезжай к нам, – предложила Аля.

Оля покрутила пальцем у виска.

– А эта? Куда я ее дену? Она же хуже ребенка. Ну и влипла я, подруга. Даже не представляла, что такое могло свалиться!

Олю было безумно жалко. Максима тоже. И Аля впервые подумала, что она счастливее многих.



Наступила весна, ранняя, дружная. Моментально, за один день, распустились листья на деревьях, и торопливо вылезла свежая, светло-зеленая травка. В воздухе пахло свежестью, надеждой, предчувствием новизны.

В субботу рано утром, наврав что-то Софье, Аля поехала в Кратово.

Подойдя к знакомому дому, остановилась – сердце выпрыгивало из груди. Зачем она приехала? Кто ее звал? Возможно, Максима вообще нет на даче. А если и есть, вряд ли он ей обрадуется. А если он… не один? Об этом она не подумала. Нет, конечно, она придумала наивную легенду – была рядом, у подружки на соседней станции. Вот и заглянула. А что тут такого? Ведь они знакомы, правда? Решившись, открыла калитку: была не была. Не сбегать же сейчас, когда она здесь. Да и вообще, хватит быть такой трусихой! Правильно говорят – за свое счастье надо бороться. Вот она и борется… ну, как умеет. Медленно шагая к дому, твердила про себя: «Я приехала тебя поддержать! Я приехала, чтобы тебя поддержать!»

Окна были открыты – значит, он там! Поднявшись по ступенькам, постучала в дверь. Из комнаты доносилась музыка. Постучала громче. Обмирая от страха, крикнула:

– Эй! Есть кто живой! Максим! Это я! Аля Добрынина, внучка Софьи Павловны!

Спустя минут пять дверь отворилась, и на пороге появился Максим. Хмурый, со спутанными отросшими волосами, с голым торсом и в джинсах. Босой. Уставившись на нее словно на привидение, сквозь зубы выдавил:

– Ты? Откуда?

Она что-то залопотала, понесла какую-то чушь про друзей, что живут поблизости, про то, что просто так, на всякий случай.

Он оглянулся назад, в темноту дома, окинул ее тяжелым взглядом и с нескрываемым раздражением выдавил:

– А тебя не учили, что надо предупреждать, А-лев-ти-на? Не объяснили, что в гости без приглашения неприлично?

Опустив глаза, Аля, готовая провалиться сквозь землю, молчала.

– Занят я, понимаешь? Занят! Ну и вообще… У тебя что, крыша поехала? Весеннее обострение? Ты вообще чего приперлась, подруга детства? Я не один, понимаешь?

Не дослушав, Аля бросилась прочь. Выскочив из калитки, побежала дальше, по улице. Дальше, дальше. Бежала не разбирая дороги. Подальше от него. От этой дачи.

Так ее никогда не унижали. Ну и правильно, сама виновата.

В пролеске, ведущем к станции, она споткнулась об торчащую корягу и упала лицом вниз. Лежала долго, подняться не было сил. Лежала и ревела в голос, громко, с подвываниями, с всхлипами.

Поднявшись, увидела, что лицо и колени разбиты в кровь. Дрожащими руками достала из сумки зеркальце, никак не могла открыть створку, а когда открыла, увидела себя во всей красе и заревела еще сильнее, еще громче: разбитые в кровь губа и бровь, из которых текла кровь. Черное от земли лицо, вперемешку с зеленым соком свежей травы, песок в растрепанных волосах, песок на зубах. На секунду стало смешно: ну и видок. Не дай бог, на станции или по дороге попадется милиционер. Точно заберут в каталажку.

Села на землю, кое-как оттерла послюнявленным платком лицо, отряхнула одежду, налепила на кровоточащие колени листки подорожника и пошла на станцию. Болело все: лицо, разбитые локти, зудящие колени, грудная клетка. Зубы и те болели. Потрогала, пошатала – все вроде на месте. Хоть за это спасибо. Только кому?

Шла и ревела от жалости к себе, от своей глупости, от отчаяния, от обиды. От унижения. Вот это было страшнее всего.

В поезде встала в тамбуре, отвернувшись, уткнулась лицом в стекло, только бы никто не видел, не разглядывал, не задавал вопросов.

Приехав в город, после долгих раздумий, все же взяла такси – в таком виде ехать в метро было немыслимо.

Из автомата у дома позвонила Оле.

Сказала, что упала, разбилась, домой идти неохота, Софья поднимет панику.

– Можно к тебе хотя бы на пару дней?

– Приходи. Только… у меня тут тоже, как понимаешь, не рай. Катя в ремиссии, но… Ладно, сама все увидишь.

Открыв дверь, Оля застыла на пороге, внимательно разглядывая подругу, с иронией спросила:

– Один вопрос – от кого бежала?

– От себя, – тихо и серьезно ответила Аля и взмолилась: – Пожалуйста, не спрашивай больше ни о чем!

В доме странно пахло.

– Принюхиваешься? – усмехнулась Оля. – Ага, тухляком воняет. Она прячет продукты, а потом забывает. А нахожу по запаху. То котлету сховает, то куриную ногу. Вот такие у нас, подруга, дела. Не жизнь, а каторга. Тюрьма, Алька. Знаешь, она макароны считает! В смысле, макаронины! Отсчитывает: «Шесть палок себе, шесть мне. Вари, – говорит, – наедимся». Масло покупать не разрешает, скандалит – только маргарин. На рынок ходит к закрытию и клянчит то помятый помидор, то скукоженный огурец, вялую картошку, увядший укроп. Капустные листья подбирает – те, что продавцы обдирают и в ящик выкидывают. Семечки рассыпанные собирает в кулек. Куриную кожу выпрашивает. И тащит все это домой! Заходит, и глаза от счастья горят, светятся: «Смотри, что я принесла! Я же добытчица. Без меня мы бы пропали!» Как тебе, а? А деньги-то есть, Аль. Небольшие, конечно: ее пенсия по инвалидности, мои алименты. Да, и еще! В комиссионку повадилась! Соберет мешок говна – старых лифчиков, трусов, тряпок полудраных, обувь раздолбленную – и вперед! У нее не берут, гонят прочь. А она скандалит, рыдает, на колени становится. Вот так и живем.

– А где она сейчас? – осторожно спросила Аля. – Дома?

– Шляется. Бизнес свой делает. В комиссионки ломится. Ее отовсюду гонят, все ее знают, а теперь новое придумала – ездит по Подмосковью, по всяким деревням, и пытается продать свое барахло. Там иногда прокатывает. Ладно, хватит об этом, вечером увидишь сама. Так что с тобой приключилось? Где это ты так?

Аля покраснела:

– Да так, случайно. Споткнулась, упала.

– Ну да. Объяснений не будет? Ладно, дело твое. – Она внимательно посмотрела на Алю. – Только как ты пойдешь на экзамены и на выпускной? Ладно, дермаколом замажем. Софье звонила?

Софье Аля наплела с три короба, мол, нужно заниматься, готовиться к экзаменам, помогать Оле.

– А может, лучше у нас? – осторожно спросила Софья. – Там ведь больная женщина.

Но Софья есть Софья, ни на чем не настаивала, не давила, не ставила условий.

Оля сказала с неприкрытой завистью:

– Счастливая ты! Бабка у тебя – высший класс! Другая уже на крик бы сорвалась. А эта: «Делай как знаешь, ты уже взрослая, способна принимать решения». Золото, а не бабка!

Аля не возражала. Что правда, то правда.



Катя появилась к вечеру. И, честно говоря, Аля еле смогла скрыть свое удивление и даже испуг. Олина мать стала похожа на старую девочку – да-да, именно так. Тоненькая, хрупкая, как подросток. Волосы заплетены в косичку, на лице блуждает дурацкая улыбка больного человека. Короткая юбчонка, видавшая виды кофточка без нескольких пуговиц. На ногах носочки и стоптанные башмаки. Через плечо большая холщовая сумка с полустертыми немецкими буквами, надпись не разберешь. И запах. Густой запах давно не мытого тела, помойки, болезни, затхлости.

На Алю она внимание не обратила, как будто ее не заметила.

А вот к дочери бросилась:

– Олька! Смотри, сколько сегодня добыла! – И торопливо стала выкладывать из баула сморщенный, засохший с концов кабачок, две жухлые свеклы, пучок желтой зелени, засохший, покрытый плесенью батон. Что-то еще и еще. Аля, что бы не смущать Олю, вышла из кухни. Зашла в Олину комнату и плотно закрыла дверь.

Кошмар. Кошмар и ужас. Она вспоминала прежнюю Катю, немного томную, важную, красивую, накрашенную и нарядную, сладко пахнувшую французскими духами. Боже, что горе и болезнь делают с человеком!

Но больше, чем Катю, ей было жалко любимую подругу.

Как жить? Самая молодость, самое счастье и легкость, самая беззаботность и свобода. И такое…

Она вспоминала свое знакомство с Олей – веселой, остроумной, немного циничной. Вспоминала прежнюю жизнь их семьи: красивые шмотки, импортные вещи, холодильник, набитый деликатесами. И полная, безграничная свобода! Родителей почти никогда нет дома, Даша исполняет любые прихоти, денег полный карман.

Как быстро, почти мгновенно, все может измениться! Какие выкрутасы, какие сюрпризы выкидывает жизнь! И от этого становится еще страшнее, еще печальнее.

Спали, обнявшись. Аля пыталась найти слова утешения, но Оля ее резко остановила:

– Перестань, хватит. Что может измениться? Да, ее можно было бы держать в больнице. Но для этого нужны деньги. Много денег, понимаешь? Взятка главврачу – мне намекнули. А так – держите дома, она социально не опасна, что тут поделаешь, мать есть мать, это ваш крест. А откуда у меня деньги, Аль? Позвонила папаше – тот разозлился: «У меня ребенок родился, я все честно поделил, алименты плачу, иди работать. Ну и вообще, оставь меня в покое! У меня своя жизнь и своя семья. А до этой чокнутой мне вообще нет никакого дела». Ты представляешь? – Оля всхлипнула. – Дела ему нет! А ведь прожил с ней семнадцать лет! Хорошо ли, плохо, но прожил! Меня родили, спали в одной кровати. А сейчас ему нет никакого дела! Сволочь. Но я это всегда знала. Помнишь, я тебе говорила?

Аля кивнула.

– Ладно, – вздохнула Оля, – давай спать, подруга. Завтра рано вставать. Какие же мы все-таки с тобой несчастные, – хлюпнула она Але в ухо.

Аля промолчала. Если честно, сейчас ей совсем не казалось, что она такая несчастная.



Домой Аля вернулась через два дня, когда болячки немного подсохли и густой слой дермакола вполне их прикрыл.

Ночью лежала без сна, думая об Оле. Как она сдаст выпускные? Как будет поступать в институт?

И вдруг осенило.

Но стало так страшно, что пробил холодный пот. Нет, нельзя, невозможно. Но ведь ближе Оли у нее никого нет! А она сможет помочь! Да не просто помочь – решить все проблемы!

И все, все. Все муки совести на свалку! Все решено, и она это сделает.

На следующий день, когда Софья ушла на почту за пенсией, она вытащила из комода лаковую китайскую шкатулку, где лежали Софьины украшения. Перебрала их, рассмотрела внимательно и, долго раздумывая и сомневаясь, наконец решила.

Взяла брошку-звезду с пятью острыми гранями, очень похожую на маленький орден, густо усеянную бриллиантами и рубинами, завернула ее в салфетку и спрятала в портфель.

Утром, при встрече у подъезда, протянула Оле салфетку и сказала:

– Это тебе.

Оля развернула салфетку и уставилась на драгоценность.

– Ты что, спятила, Алька? Это ж такая старинная ценность! А Софья знает?

– Да, конечно, знает! Она сама дала мне эту… фигню! – беспечно ответила Аля. – Да на фиг она ей? Куда ее носить? А здесь хоть для доброго дела послужит. Ладно, побежали! И так опаздываем.

Как хотелось поскорее закончить этот ужасный разговор и это кошмарное вранье. Хотелось вообще провалиться сквозь землю и исчезнуть навсегда.

Все еще растерянная и ошарашенная, бледная как полотно, Оля догнала ее и взяла за руку.

– То, что ты человек, я знала. Но бабка твоя! Повезло тебе, Алька! Золотая у тебя бабка! Нет, не золотая – бриллиантовая! Как эта звезда.

Аля прервала ее:

– Ну хватит об этом! Давай прибавь шагу! Первый – английский. Знаешь же, какая Тамара зараза!

Сбежали со второго урока, руки тряслись от нетерпения и от страха. А если их арестуют? Вдруг решат, что звезда краденая? Ох, не дай бог!

Приехали на Арбат, в скупку. У входа остановились.

– Нет, – сказала Оля. – Туда мы не пойдем. А вдруг заметут?

Аля согласилась:

– Сама об этом думаю.

– В общем, так, – решительно продолжила Оля. – Едем в больницу, напрямик к главврачу и отдаем звезду ей. Она же не дура, поймет, что за вещь. А с продажей и деньгами связываться точно не будем.

– А если она, ну эта твоя главврачиха, вызовет милицию?

Оля рассмеялась:

– Вот этого ты точно не бойся! Она, эта Евгения Ивановна, та еще сука! Сама вымогает без всякого стеснения. Она намекала, я тебе говорила.

Поехали в больницу. Серое здание, плотный забор, закрытый вход, у которого скучал дежурный милиционер.

Оля показала Катины выписки, построила глазки и назвала имя, отчество и фамилию главврача.

Их пропустили.

На третьем этаже мрачного, странно тихого заведения располагалась администрация. В маленьком предбаннике сидела секретарша и болтала по телефону. Увидев девочек, сморщила недовольную гримасу.

– Евгения Ивановна у себя. А вам назначено?

– Можно подумать, у вас тут очередь из ста человек, – дерзко ответила Оля.

– А как вас представить?

Оля назвала свою фамилию.

Через минуту они зашли в кабинет.