- Очень странное ощущение, - признался Штрумпф. - Мне позарез нужен этот предмет. Я не успел его схватить. Я точно знаю, что должен был взять его, но почему-то не взял. Наверно, просто не успел.
- Так, так.
- Мне без него не жить, - больной внезапно разволновался.
- Ну, что же тебе еще делать, придется жить.
- Нет, я не могу, - с отчаянным упрямством повторил Штрумпф. - Лучше бы я его вовсе не видел. Теперь я не успокоюсь, пока не заполучу его в руки.
Мухтель занес было ручку, чтобы записать услышанное в книжечку, но ничего писать не стал. Он в некотором раздражении убрал книжку и воззрился на Штрумпфа.
- Ты верен себе, - сказал он сердито. - У тебя все, не как у людей. Уж лучше бы ты сказал, что не увидел вообще ничего. А у тебя получается, будто мелочь просыпалась за подкладку.
Штрумпф беспокойно заелозил руками по одеялу: в другой бы раз Мухтель подумал: обирает себя, очень и очень скверный признак. Но Штрумпфу было лучше, и он был занят машинальными поисками недостающего предмета.
- Попробуй его описать, - посоветовал Мухтель.
- Нечего описывать! - раздраженно крикнул тот. - Он мелькнул и пропал. Такой из себя... - Штрумпф сделал из пальцев нечто вроде беспомощной козы, бредущей в гору. - Короче, я не помню.
Стараясь скрыть разочарование, Мухтель, в котором снова заговорил лекарь, счел нужным предостеречь его от чрезмерных волнений.
- Воздержись от эмоций, любезный друг, - посоветовал он, поднимаясь с постели и делая шаг назад. - Не то ты очень скоро вернешься в края, откуда я тебя с изрядным трудом выдернул.
Взгляд, которым наградил его Штрумпф, привел Мухтеля в недоумение и заставил задержаться. Бледное лицо коллеги смотрело искательно и в то же время проказливо, с хулиганством в уме.
- Может быть, это не так уж и плохо, - задумчиво предположил Штрумпф. Это был очень важный предмет. Мне он нужен. Я вовсе не против ненадолго вернуться и прихватить его с собой.
- Ты бредишь, - улыбнулся Мухтель. - Конечно, ты этого не хочешь. Знаешь, что это было? Ты повстречался с типичной, заурядной структурой из собственного подсознания. В аналитической психологии давно описаны округлые, самодостаточные образования, которые символизируют, так сказать, внутреннюю цельность, аналог внешнего божества. Тебе повезло натолкнуться на собственное Я, законченное и умиротворенное, так что вполне понятно, что ты мечтаешь обрести его вновь.
- Может быть, - не стал спорить Штрумпф. - Но мне от этого не легче. Я должен вернуться и забрать ту вещь. Нельзя ли это как-нибудь устроить?
Мухтель покачал головой:
- Вероятно, на тебе сказываются мои снадобья. Как ты себе это представляешь? Ты хочешь, чтобы я ввел тебе что-нибудь нехорошее, а после спасал? Или, может быть, даже спасать не нужно?
- Отчего же не нужно, - нахмурился Штрумпф. - Я говорю о риске в разумных пределах. Ты видел японский фильм про любовников? Где душат? Он попросил, она придушила - сначала немного, так, чтобы ему понравилось, но тому все было мало, и вот она задушила его насовсем. Вот и мне бы хотелось чего-то похожего, чтобы нырнуть, но сразу же вынырнуть, с трофеем.
- Мы не в Японии, - Мухтель взирал на Штрумпфа с растущей тревогой. - И не в кино. Мы почти в анатомическом театре. Ты хочешь, чтобы я вступил с тобой в любовную связь и задушил галстуком? Я не ношу галстуков, знаешь ли. Всегда пожалуйста, но без галстука ничего не получится.
- И колготок не носишь? Жаль, я так на тебя рассчитывал, - огрызнулся Штрумпф. - Хорошо. А не мог бы ты на минуту отключить свои аппараты?
- Мог бы, но это ничего не даст. Ты думаешь, они тебя лечат? Ошибаешься. Они за тобой наблюдают.
- Ну, выдерни капельницу и вставь обратно...
- Ты положительно рехнулся, - разгневанный Мухтель повернулся к больному спиной. - Я не сделаю ничего подобного. Когда ты выпишешься и отдохнешь в санатории, возьми себе билет в Голландию. Поезжай туда, и там тебя убьют быстро и безболезненно. У них это разрешено. А у нас нет. Моя любовь к эзотерике велика, но не настолько.
Все это Мухтель говорил, отвернувшись от Штрумпфа и делая вид, будто занимается каким-то тумблером, совсем не требовавшим его внимания. Просьба коллеги была слишком дикой, чтобы Мухтель боролся с соблазном - нет, соблазн реален при наличии возможности, но Штрумпф предлагал заведомо невыполнимое дело.
- Тогда оставь меня, - Штрумпф чуть поерзал, поудобнее устраиваясь в постели. - Мне нужно подумать.
Недовольный Мухтель переборол преступное искушение, покинул палату и побежал к служебному лифту. На бегу он поправлял сбившийся колпак и пытался избавиться от сосущего беспокойства: что-то было не так, что-то могло случиться. Добежав, куда хотел, Мухтель нажал кнопку вызова и стал раскачиваться на пятках. Когда захрипели двери, он чуть не упал, ибо успел отклониться достаточно далеко, застигнутый страшной догадкой. Не обращая внимания на обманувшийся в ожиданиях подъемник, он бросился назад. В палате интенсивной терапии его ожидало ужасное зрелище: Штрумпф, успевший освободиться от электродов, иголок и мочеприемника, тяжелой трусцой, совершенно голый и беспомощно грузный, бегал вокруг кровати. Тяжелый живот колыхался в полном отчаянии, лицо посинело, дыхание с клокотанием вырывалось из приоткрытого рта.
- Стой! - Мухтель думал, что ахнул, но вместо этого крикнул кладбищенской вороной. - Что ты делаешь! ...
Послушный Штрумпф немедленно сел на постель и начал заваливаться. Мухтель метнулся к дефибриллятору.
- Сюда! Сюда! - звал он, путаясь в аппаратуре.
Штрумпф кашлял, Штрумпф терял сознание.
Мухтель, видя, что дело плохо, плюнул на технику и решил действовать по старинке. В палате уже суетились разные люди, щелкая переключателями, наполняя шприцы, готовя клеммы, заряжая системы для внутривенного возрождения. Мухтель же, уподобившись гейше из недавно помянутого Штрумпфом кино, действительно оседлал бездыханное, расползшееся пузо и начал делать дыхание рот в рот. \"Вот, не зарекайся\", - подумал он, вспоминая галстук с колготками. Надув застывшие легкие, Мухтель сложил из кистей увесистую птицу и возложил на сердце Штрумпфа; птица стала энергично приседать, норовя переломать ребра. Тем временем подручные уже отводили мертвому руки, погружали в глубокие, похороненные под толстым слоем белого мяса, вены крупнокалиберные иголки; еще что-то делали, и неизвестно, что помогло, но Штрумпф ожил. По черному экрану побежал радостный и легкий зеленый змей; Мухтеля оттеснили, прицелились в Штрумпфа маской. Мухтель, отирая пот, слез на пол и отошел, наблюдая за реанимационным мероприятием.
Через два часа напряженных трудов пациент окреп достаточно, чтобы вступить в переговоры с лечащим врачом.
- Какая же ты скотина, - обратился к нему лечащий врач. - К тебе что приставить персональный пост? Связать тебя? Ты хочешь меня под монастырь подвести?
- Брось, - слабо вымолвил Штрумпф. - Ты знаешь, зачем я это сделал.
- \"Знаешь\"! - передразнил его Мухтель и помолчал, напрасно стараясь погасить в себе любопытство. - Ну? - спросил он в конце концов, грубо и с наигранным равнодушием. - Какие успехи?
- Я почти схватил его, - Штрумпф порозовел от волнения. - Он выскользнул у меня из пальцев. Из-за тебя. Ты слишком поторопился меня оживить.
- Извини, - язвительно сказал Мухтель. Его сарказму не было границ. Больше не повторится. Никакой искусственной вентиляции, перед смертью не надышишься. Ты лучше не томи, ты давай, описывай свое сокровище.
- Круглое, - беспомощно и виновато ответил Штрумпф. - Немножко мягонькое. Верткое. Вывернулось, будто в сито.
- Ну, так нечего пальцы делать на том-то свете, - наставительно сказал Мухтель. - Означает ли это, что ты не успокоишься на достигнутом?
В глазах Штрумпфа образовалось нечто такое, от чего ему стало неловко, как если бы он отдавил лапу верному псу. Мухтель увидел, что Штрумпф готов снести любое унижение, любую насмешку.
- Послушай, - вздохнул Мухтель. - Может быть, тебе хватит рауш-наркоза? После двух клинических смертей я ни за что не поручусь, я иду на безбожную авантюру. Если меня застанут за этим занятием, мне конец. Ты играешь на самых тонких струнах моей души. У меня нехорошее предчувствие. Если раньше я имел дело лишь с путешественниками, которых впору называть красными следопытами, то сегодня я ощущаю себя черным. А ты? Это богопротивные мысли.
- Дело не в названии, - нетерпеливо возразил Штрумпф. - Какая разница, как назваться? Помоги мне, и я сделаюсь твоим вернейшим сторонником. Ты знаешь мои возможности. Мне, может быть, удастся даже выхлопотать тебе специальное помещение под лабораторию.
Мухтель сломался.
- Мы будем эфирными следопытами, - он пошел на компромисс. - Проклятье! Я даже не могу дать тебе на подпись бумагу, чтобы ты расписался за ответственность.
Штрумпф не обратил на его слова никакого внимания.
- Рауш-наркоз не годится, - ответил он с нездоровой уверенностью. - Это не смерть. Дай мне еще побегать или введи какую-нибудь дрянь, от которой у тебя есть противоядие.
Мухтель отмахнулся от глупости:
- Никакой дряни не будет, - заверил он алчущего Штрумпфа. - Пожалуй, от наркоза я тоже откажусь. Гимнастика - вот лучшее средство для души и тела, ты был прав, хотя и действовал по наитию. Что ты предпочитаешь пару раз присесть или один раз отжаться?
План кампании захватил его быстро и легко.
Он оглянулся, устрашившись мысли, что кто-то слышит его слова. Но в отделении было пусто: сестра, понадеявшись на доктора, отлучилась, и ее место, отделенное от коек пластиковым экраном, пустовало. Мухтель настороженно присмотрелся к бессознательной старушке, которая снова сбросила с себя одеяло. Считая, что в отделении пусто, он имел в виду персонал, не заботясь об этой старушке, но в таком опасном предприятии важно все, и он даже приблизился к безнадежному, погибающему существу, склонился над ним и ковырнул ногтем дряблое веко.
- Бог забыл бабку, - подал голос со своей постели Штрумпф. - Не хочет прибрать, мучается человек.
- Да? - рассеянно отозвался тот. - А по мне, так он очень внимательный.
Мухтель вернулся к товарищу и постоял молча, разглядывая его исподлобья.
- Отжиматься надежнее будет, - робко предложил Штрумпф. - Я плохо отжимаюсь.
- Нет, - не согласился Мухтель. - Тебя придется переворачивать, ты застынешь ничком. Это очень тяжело. Знаешь, сколько в тебе весу? Лучше уж ты приседай, прямо на постели. Тогда упадешь на спину, и я успею все сделать.
- Хорошо, - послушно сказал Штрумпф.
- Ты уж не оплошай, - строго предупредил его лечащий врач, незаметно превратившийся в проводника. - Другого случая не будет. Ты не удочка, чтобы закидывать тебя по десять раз.
Он помог коллеге вторично выпутаться из проводов и шлангов - торопясь, но не забывая придавать видимость самочинного буйства, чтобы после, случись неприятность, списать событие на какой-нибудь скоротечный психоз, результат кислородного голодания мозга.
- Давай быстрее, - прошептал он, - пока не пришли.
Штрумпф с большим трудом присел на корточки, сделавшись похожим на огромную жабу. Ему было неудобно, мягкая постель пружинила.
- Я упаду, - пожаловался он.
- Я тебя подстрахую, - успокоил его Мухтель, нервничая. - Начинай, не затягивай.
Штрумпф осторожно выпрямился, на полпути, с полусогнутыми ногами, замер, присел, стал выпрямляться вновь. Глаза его округлились, он весь шатался, у него дрожали колени.
- Смелей, смелей, - прошипел Мухтель.
Коллега присел другой раз, третий. Четвертый ему не удался; видя, что история вот-вот повторится, провожатый повалил его на подушку и завис, выжидая, когда жизнь выскользнет из холодеющего рта. Сам того не замечая, Мухтель чуть занес руку, будто думал поймать увертливую душу в кулак. Но вдруг опомнился, схватил обмякшее запястье, принялся выщупывать пульс. Жила умерла. Тогда Мухтель привычно взгромоздился на тело, вернул усердную птицу - теперь настал ее черед приседать: жизнеутверждающими качками, в противовес гибельным приседаниям Штрумпфа. Время неслось, а Штрумпф все лежал, не подавая надежд. \"Погибнет кора, - ужаснулся Мухтель. - Запущу сердце, а коры не будет. Хорошо, если глазами покажет. А если и глазами не получится?\"
В это мгновение Штрумпф начал хрипеть.
- Ну же, сюда, ко мне, - взмолился товарищ, халат которого давно прилип к разгоряченной спине.
Штрумпфа разобрал кашель.
- Это... это... запретный плод! - простонал он. - Никак не дается; ни взять, ни рассмотреть! В нем страшная тайна, секрет жизни и смерти! Мне нужно обратно, пусти! ...
- Нет уж, - отдуваясь, возразил Мухтель. - С меня достаточно. Мы спокойно осмыслим... этот опыт... попросим гипноз...
Но Штрумпф впал в буйство. Он стал метаться, сбивая на пол предметы, лежавшие на тумбочке; зацепил стойку с раствором, ударил Мухтеля по лицу. Тот отпрянул, и Штрумпф воспользовался моментом: проворно перевернулся на живот, уперся кулаками в матрац и попытался отжаться. Мухтель обхватил его, беря в зажим, но было поздно, тот вновь хрипел, улетая за таинственным плодом. Мухтелю стоило колоссальных трудов вернуть его на спину. Лицо следопыта почернело, зрачки закатились, словно спрашивали у темечка, долго ли им томиться в неизвестности.
- Ах ты, чтоб тебя, - просипел Мухтель, вытирая лицо рукавом, но свое, а не штрумпфово.
- Чтоб меня... верно, - из уст Штрумпфа вдруг вывалились связные слова. - Чтоб... меня... уцепил... взял... Оно у меня... получилось... Это... знаешь что? Посмотри... в горсти... надо же... загробная тайна...
Отзываясь на слабое движение, Мухтель покосился на правую руку следопыта. В ней что-то было. Прервав массаж, он поднял кисть и скривился:
- Что ты такое говоришь! Это же яблоко! Ты все тут перевернул, это гостинец из твоей передачи. Неужели забыл? Яблочков! яблочков тебе принесли райских, вон раскатились... Ты, должно быть, яблочко прихватил и не заметил...
Но Штрумпф уже успел замолчать навсегда.
- Ничего в нем нет запретного, - пробовал пошутить Мухтель. - В передачах разрешается...
Пальцы разжались. Маленькое, зеленое, и наверняка кислое яблоко выпало и побежало прятаться под соседнюю кровать. Там оно остановилось, неподалеку от других яблок.
май 2003