– Я у Левана сменю! – воскликнула тетя Марина.

– Леван – мой одноклассник. Что он, мне второй ключ не сделает? – парировал радостно дядя Сандро.

– Дядя Сандро, пусть ваша жизнь будет такой долгой, как мое терпение. Давайте вы будете здоровы. Но подумайте о девочке! Не надо пугать будущую мать ваших правнуков! Я уже не знаю, какого она нормального цвета – то ли бледная от нервов, то ли красная от слез. Она так быстро лицо меняет, что даже мне страшно становится. Вот, смотрите, опять белая. Нет, уже почти синяя. Зачем ей такие нервы в ее возрасте? Дядя Сандро, пусть Лика о своем муже, вашем единственном внуке, переживает, а я о вас буду переживать.

– Ты не сделаешь так, как я хочу, а она сделает, – капризно ответил дядя Сандро, – ты меня не любишь, а она любит.

– Дядя Сандро. Я вас очень люблю. Так люблю, что сама готова вас убить. Так красиво убью, что вам приятно будет, обещаю. Что вы хотите на своих похоронах? Я все сделаю. Клянусь своим здоровьем.

– Не верю. Ты таблетку выпьешь, вылечишься и сделаешь по-своему. – Дядя Сандро сделал вид, что обиделся.

– Хорошо, клянусь здоровьем Георгия.

– Какая ты злая женщина! Раньше такой не была. Зачем мне здоровье Георгия, моего единственного сына? Как ты можешь класться здоровьем своего мужа? Тебе его совсем не жалко?

– Так, дядя Сандро, я обещаю, что всех не явившихся на ваши поминки занесу в черный список. И все будут соблюдать очередность в тостах. Что еще вы хотите? Хотите лежать в тех ботинках, которые бабушка Соня терпеть не может? Так я вас в них лично обую. Хотите, чтобы волосы у вас были на голове, как в молодости? Хорошо. Я вам такой парик закажу, какого ни у кого не было. Все женщины будут вашим волосам завидовать. Я вам сейчас все пообещаю, но вы больше не будете умирать перед Ликой. Даже немножко. Передо мной умрите, хорошо?

– Хорошо, но есть еще одно условие, – обрадовался дядя Сандро.

– Нет, я все-таки вас сама убью. Прямо сейчас. Что еще? Давайте уже сейчас все мне скажете, и я пойду Георгию ужин готовить. Лика, прекрати плакать наконец. Ты уже икаешь от слез! Иди выпей отвар, который в моей комнате стоит. Нет, иди в подвал и принеси вина. Себе налей и мне! Дядя Сандро, из-за вас я не знаю, что мне помогает – отвар или вино? Мне чего больше в стакан налить? Лика, и принеси уже веник на длинной ручке – паутину надо снять! Пока идешь за веником, лук нарежь, зелень промой! – Тетя Марина закатила глаза. – Что ты застыла? Еще никто не умер! И я еще никого не убила! Дядя Сандро, дорогой, говорите уже свою волю! Лика, подожди, если дядя Сандро пожелает на свои поминки оджахури, так надо сбегать к дяде Карену… за мясом!

– Я хочу сидеть, а не лежать, – сказал дядя Сандро.

– Дядя Сандро, я сейчас быстрее вас умру. Лика, брось все – беги за мясом на оджахури. Скажи деде Карену, что я умерла, что меня дядя Сандро убил, пусть даст хороший кусок! Нет, сначала вина мне принеси! – Тетя Марина заламывала руки и хваталась за сердце. Бедная Лика то выбегала из комнаты, то возвращалась. – Дядя Сандро, где вы хотите сидеть? В списке, который вы Лике продиктовали, стула не было. Я читала!

– В гробу хочу. Вдруг я буду лежать, а на меня птица покакает? Прямо на лицо? Мне будет неприятно в помете лежать, – серьезно сообщил дядя Сандро.

– Это к деньгам, хорошая примета. – Тетя Марина опять возвела взгляд к небесам и схватилась за принесенный Ликой веник – начала обметать углы.

– Тебе совсем не интересно! Все, больше слова не произнесу. Молча умру. Пусть тебе стыдно будет, что ты последнюю волю не захотела послушать, – возмутился дядя Сандро и замолчал.

– Хорошо, дядя Сандро. Смотрите, я села и слушаю. – Тетя Марина отбросила веник и уселась в кресло.

– Ты записываешь?

– Зачем? Вы же сами говорили, что я такая злопамятная, что это единственное мое достоинство, – хмыкнула тетя Марина.

– Зачем мне какающие на голову птицы? Зачем мне деньги, если я уже умер? Я сидеть хочу в гробу.

– А если птица вам на брюки покакает, пролетая, или на голову?

– На лицо не хочу. Мне сон снился. Что я умер, лежу во дворе и птица мне прямо в рот накакала. Я проснулся, так противно во рту было.

– Так и мне было бы противно, если бы я столько чачи выпила. Нет, я бы в тот же вечер умерла. При чем тут бедные птицы? Дядя Сандро! Вы давно птиц, которые летают, видели? Откуда они у нас? У нас только курицы ходят. Да гуси. Но они никак не смогут вам в рот накакать.

– А если баклан с моря прилетит?

– Он что, с ума сошел, чтобы с моря сюда лететь? Или дверью ошибся? Так, бедная птица, если так сделала. Я ее пожалею и билет назад куплю. Даже лично на вокзал провожу и покажу, в какую сторону лететь.

– Вот! Ты опять! Все тебе шутки! Зачем так говоришь, будто я с ума сошел? Зачем над умирающим смеешься? Ты меня не любишь!

– Дядя Сандро, я вас так люблю, как вы не представляете. Смотрите, Лике уже совсем плохо от наших разговоров. Девочка опять цвет на лице сменила. Она уже зеленая стоит и пятнами пошла. А я сижу и вас слушаю. И не говорю девочке, которая от нас сбежать готова, чтобы осталась. Не забочусь о ней, как должна, как обещала ее родным. Вот как я вас люблю! Не хотите во дворе лежать, мы вас в доме положим. Птицы летать не будут. Я вам клянусь.

– Слушай, тогда мне душно будет. Столько народу в одной комнате! И я не хочу, чтобы люди в очереди стояли, чтобы в дом войти и со мной проститься. Тогда сначала ремонт надо сделать.

– Хорошо, дядя Сандро, я сделаю ремонт в той комнате, в которой вы захотите лежать, – согласилась тетя Марина. – Вот прямо сейчас и начну, чтоб вы были здоровы, моя невестка перестала думать, что она хамелеон, а я не сошла с ума в этом доме.

– А помнишь, как хорошо было на поминках Реваза? Как красиво! Тоже так хочу! – вспомнил дядя Сандро.

Тетя Марина застонала и пошла на кухню под предлогом, что если она сейчас не выпьет кофе, то умрет раньше, чем дядя Сандро перечислит все свои пожелания.

Лика не знала, идти ли ей за свекровью, отнести в кладовку веник на длинной ручке или остаться приглядывать за неумирающим дядей Сандро. Но в конце концов решила проявить уважение к старости и осталась.

– А что было на поминках Реваза? – спросила она из вежливости.

– Ох, девочка, так красиво было, ты не представляешь. – Дядя Сандро начал рассказывать, будто только и ждал этого вопроса. – Новый год был. Невестка Реваза Лара украсила для детей вишневое дерево. Елку откуда взять? А вишня старая, красивая. Вот она и развесила гирлянду на вишне, игрушки повесила, чтобы детей порадовать. Весь город хороводы водил вокруг их вишни. Дети толпами собирались. Реваз Дедом Морозом был. Сидел под вишней и стучал палкой. Так и умер. Как красиво умер! Я так ему завидовал. Реваз лежал в гробу под этой самой вишней. Огни сверкали, переливались. Мне очень понравилось.

– Дядя Сандро, чтоб вы были еще сто лет здоровы. – В комнате появилась тетя Марина. – Реваз умер не под вишней. Зачем он стал бы детей пугать? Он посидел немного, а потом пошел в дом – ел, пил себе на здоровье. Веселый был. Потом спать пошел и только после этого умер!

– Вот я и говорю – как красиво умер! Даже поесть и выпить на дорогу успел! Но ведь вишня горела на его поминках? Так сверкала, что лампы не надо было тянуть на удлинителе, – продолжал рассказ дядя Сандро. – Реваз такой красивый стал, что все женщины плакали и принцем его называли. Я тоже хочу быть принцем! Нет, если Реваз принцем был, я хочу королем лежать, то есть сидеть! Марина, скажи, почему все такие красивые были на поминках Реваза? Узнай у Лары, как она так сделала!

– Господи, пошли мне уже не знаю что, ты лучше знаешь, – прошептала тетя Марина в потолок и заприметила еще одну паутину. – Лика, дай мне веник уже наконец! – закричала она и, вновь принявшись сражаться с паутиной, продолжала рассказ для Лики: – Лара, бедная невестка Реваза, так с ума сошла от горя и ответственности – все ведь на ней, весь дом на ней. Как я ее понимаю, никто так не понимает, как я, что она забыла иллюминацию выключить на вишне. Дом у них маленький, а двор большой, поэтому гроб на улице поставили, чтобы все могли с дядей Ревазом проститься. Я тоже красивая, если в темноте. Георгий мне принцем кажется, если я глаза закрою и его не вижу. Тоже мне фокус. Дядя Сандро, я сейчас закрою глаза, и вы для меня королем будете! Вот, смотрите, я закрыла глаза и прямо вас королем представила! Или вы забыли, как пришли на свидание с бабушкой Соней и она вам так понравилась, что еще вчера хотели на ней жениться? А потом увидели свою невесту утром и не узнали? Мимо прошли. Вы забыли, а бабушка Соня до сих пор помнит и простить вам не может! Мужчины… Лика, дочка, если мой ненаглядный сын попросит, чтобы ты свет выключила, так ты меня позови! Я все лампы вам в спальню принесу, прожектор поставлю, чтобы он видел, какая ему красавица досталась!

– Марина, а почему Реваз в красном костюме лежал? Скажи мне! Тоже хочу в красном костюме! Но ты же меня в черный обрядишь, никого не послушаешь, – не сдавался дядя Сандро.

– О чем речь? Конечно, выпьем, – улыбнулся Олег. – Если автоинспекция остановит, придется заплатить штраф. Всего лишь. Но я очень рад вас видеть, поэтому поддерживаю ваше желание.

– Дядя Сандро, чтоб вы опять были здоровы! Разве вы забыли или сейчас делаете вид, что вы голову вместе с памятью потеряли? Так я вам напомню! Бедная Лара! Что она тогда пережила? Дядя Реваз лежал в черном новом костюме, красивом. Так вы выпили и стали требовать, чтобы в гроб положили костюм Деда Мороза! Мол, дяде Ревазу приятно будет день своей смерти вспомнить на том свете. Еще и всех остальных убедили, что так и надо сделать. А вдруг там холодно будет? Или ждать придется долго, пока пропустят в рай? Вдруг очередь из праведников выстроится? Поэтому дядя Реваз лежал в костюме, а сверху вы его красным кафтаном укрыли.

Старый архитектор, который явно страдал от одиночества, нашел благодарного слушателя в лице Олега, и художник услышал много занимательных историй из жизни городской интеллигенции при царе, во времена НЭПа и военного коммунизма, а в особенности при Сталине.

Когда старик упоминал его имя, то нервно вздрагивал. Похоже, товарищ Сталин так въелся в мозги людей его эпохи, сколько залил им сала за шкуру, что они будут бояться его и в гробу, подумал Олег.

– При чем здесь я? – возмутился дядя Сандро. – Все были согласны! Разве есть запрет класть в гроб умершего дорогую ему вещь? Разве Рустему не положили в гроб его любимые нарды, чтобы он на том свете мог играть? Или Гии не положили кинжал из его коллекции, чтобы он над кроватью повесил там? Почему Ревазу нельзя? Все сказали, хорошо ему будет.

Рассказал Леонид Константинович и историю своей дружбы с дедом Олега. Нужно отметить, что художник слушал его, открыв рот. О многих фактах из жизни деда он понятия не имел.

– Все, кроме бедной Лары, которая не знала, что со своими бедными нервами делать. Вам хорошо, всем хорошо, дяде Ревазу хорошо, а бедную Лару отваром не могли отпоить. Так без сознания лежала, что дядя Реваз должен был встать и свое место ей уступить! Помните? Или опять тут не помните?

А когда старый архитектор по ходу разговора коснулся фамильных традиций семьи Радловых, Олег перебил его и спросил:

– Слушай, если ты мне сейчас бороду вспомнишь, то не надо! – рассердился дядя Сандро. – Какая ты все-таки злая женщина стала. Девушка такая добрая была, а теперь злая, все помнишь. Я забыл, а ты помнишь. Реваз забыл, так ты ему на том свете напомнишь. Зачем тебе такая память, скажи? Женщина должна плохо помнить. Повернулась – и забыла. Тогда и она счастливая женщина, и ее муж – счастливый мужчина.

– Скажите, вам что-нибудь известно о моем прапрадеде?

– Как, разве тебе ничего не рассказывали?

– О, дядя Сандро, считайте, что у меня памяти совсем нет, – воскликнула тетя Марина. – Но скажите мне, зачем вы Ревазу бороду прицепили? Разве он вас об этом просил? Или вы хотели, чтобы он чесался на том свете под бородой? А о Ларе, когда она увидела своего свекра в бороде, вы подумали? Лара решила, что ей свекра подменили. Вы что, фокус-покус решили показать? Лара ушла на кухню за мясом, оставив любимого свекра в приличном виде, а когда принесла тарелку, так вы забыли, где оказалось то мясо? Правильно, на земле. Собаки и кошки до сих пор помнят тот день – так хорошо покушали, как никогда. Лара как мимо гроба прошла, как увидела бородатого мужчину, так ей так плохо стало, что до сих пор в себя прийти не может. Как тогда в обморок упала, так до сих пор там лежит. Как вспомнит, так и ложится в обморок. Хорошо еще детей успели увести. О детях вы подумали? А если бы внуки Реваза увидели в гробу не любимого дедушку, а Деда Мороза?

– Ну, моего деда вы хорошо помните. Из него лишнего слова клещами не вытянешь. Мать, скорее всего, знала о прадеде очень мало, а отец все обещал, обещал рассказать полную историю нашей семьи, да так и унес фамильные тайны в могилу. Он умер внезапно… погиб. Авиационная катастрофа.

– Сочувствую тебе, сиротинушка. Мне ли не знать, как это тяжело – потерять родных в юном возрасте…

– Ох, зачем ты так все рассказываешь? Неправильно рассказываешь. Тебя послушать, так Реваз такой бедный был, а совсем не счастливый. Я умру сейчас, встречусь с ним на том свете и спрошу, что он думает. Потом тебе передам.

– Короче говоря, я кое-что знаю, но в общих чертах.

– Что ж, тогда слушай. История очень занимательная. А начинается она от твоего пращура, немецкого живописца Готфрида Кнеллера по прозвищу Годфри…

– Дядя Сандро, я вас очень люблю, только не надо ко мне приходить после вашей смерти! Давайте вы будете приходить к тете Нино, пусть покоится с миром. А я ничего не скажу бабушке Соне. Клянусь. Вам же всегда нравилась тетя Нино!

– Постойте! – воскликнул Олег. – Годфри… Тот самый?!

– Кому не нравилась Нино – покажи мне хоть одного мужчину в городе! Такая красавица была! Зачем она себе в мужья этого выбрала, не хочу вслух произносить его имя. Он виноват, что она так рано умерла, точно тебе говорю!

– Да, мой мальчик, да. Гениальнейший портретист, баронет, придворный художник короля Англии и правителя Нидерландов Вильгельма III, принца Оранского – твой прямой родственник по мужской линии. Это его портрет царя Петра Алексеевича в рыцарском облачении считается каноном, не раз воспроизведенным в гравюрах. Оригинал находится в Гемптонкорте, близ Лондона, я сам видел, а копии Белли – в Эрмитаже.

– С ума сойти… – Олег был поражен до глубины души.

– Вот, дядя Сандро. Вы к тете Нино ходите там в гости. Ко мне не надо. Я вам обещаю – если вы умрете в Новый год, я достану костюм Снегурочки и вас как Снегурочку похороню. Или кого вы хотите? Снежинку? Только сейчас лето! Давайте мы спокойно доживем до зимы. Очень вас прошу. Я сейчас вас не как невестка прошу, а как будущая бабушка ваших правнуков. Если вы не перестанете пугать Лику, она перепугает своего мужа, моего сына, вашего внука, и они ничего не смогут! И я сама ненадолго умру, чтобы устроить вам скандал на том свете. А потом воскресну и здесь всем расскажу, что вы там к тете Нино захаживаете!

– Гордись таким предком!

– Какая ты интрига!

– Я не могу поверить… Кто вам это сказал?

– Интриганка, – поправила тетя Марина.

– У твоего деда даже были документы, подтверждающие это родство. Я видел их собственными глазами. Но, как тебе, надеюсь, уже известно, в советские времена не принято было кичиться дворянскими титулами…

– Нет, ты не она, ты хуже. Ты сейчас шантаж мне делаешь!

– Да, я знаю…

– Правильно.

– Поэтому твой дед скрывал свое дворянское происхождение. А когда в тридцать седьмом году начались повальные аресты творческой интеллигенции, он то ли закопал эти бумаги где-то, то ли сжег… от греха подальше. Как-то так получилось, что больше на эту тему мы не разговаривали.



– Но насколько я знаю, имя Готфрида Кнеллера никогда не упоминалось в нашей семье. А такого просто не могло быть! Дед сказал бы мне. Он много чего говорил… И не боялся.

После того случая Лике запретили реагировать на умирание дяди Сандро. Даже если он на самом деле умрет, тетя Марина велела невестке не приближаться к дедушке и не пытаться вернуть его к жизни.

– Нужно сказать, что эта история – уж извини, мой мальчик, за прямоту – была не из тех, которыми принято гордиться. Если я не ошибаюсь, в 1698 году Кнеллер писал портрет датского короля Кристиансена V. Несмотря на достаточно солидный возраст, придворный художник английского короля был еще тем ловеласом. И как-то так получилось, что ему, хотя он и был женат, приглянулась близкая родственница Кристиансена, одна из принцесс. В общем, понятно… Годфри уехал в Англию, а бедная девушка осталась при своих интересах. Спустя девять месяцев она родила мальчика, которого назвали Хельги…

– Хельги?!

Но дядя Сандро не пал духом. Умерев еще пару раз на глазах у юной невестки, которая не смела ослушаться свекровь и из последних сил старалась «не реагировать», он решил действовать самостоятельно – бежал к соседям, чтобы вызвать «Скорую». Всех доступных способов связи с внешним миром, кроме живого общения, тетя Марина его лишила. Соседи тоже были предупреждены, что дядя Сандро «наказан», но всегда находился наивный ребенок, пугливая молодая невестка или юноша, воспитанный в уважении к старости, так что дядя Сандро «Скорую» вызывал без особых проблем.

– Да. Потом это имя станет в вашей семье традиционным. Между прочим, так звали и твоего прапрадеда.

– Это мне известно.

Подъезд к их дому был непростым – требовалось свернуть с главной дороги двумя домами раньше, упереться в тупик, свернуть, снова выехать на главную дорогу, которая уже не считалась главной и даже имела другое название. После этого оставить машину, вернуться пешком, повернуть за угол, и только тогда появлялась возможность попасть во двор. Номер дома не соответствовал ни логике, ни правилам нумерации. Впрочем, как и все дома на той улице и на многих других в городе. Четной и нечетной стороны здесь в принципе не существовало. После десятого дома мог идти тридцать второй, а после тридцать второго – семнадцатый или второй. Кажется, хозяин дома, как хоккеист или баскетболист, выбирал себе любимое число и объявлял, что его дом отныне и до конца времен теперь такой-то. Каждый же дом имел свой отличительный признак, по которому его могли найти местные жители. Бесполезно было спрашивать, как найти дом номер шесть по улице Ленина, потому что шестых домов имелось четыре, а улиц Ленина – три. Да, улица Ленина всегда во всех городах, городках и поселках городского типа была одна-единственная, самая главная. Но местные жители категорически не соглашались с таким делением, потому что именно свою улицу считали главной, а другую, признанную официально, самозванкой. Жители третьей улицы спорили и с первыми, и со вторыми – ведь их улица появилась раньше прочих, когда города еще и в помине не существовало, поэтому именно она заслужила право считаться главной. Да, улицы переименовывались сто раз, новые географические карты не успевали заменить старые, но местные жители отвергали современные названия, назначенную, согласно правилам, нумерацию и переспрашивали в подобных случаях: «Какая Ленина – теневая или солнечная?» Одна улица действительно стояла на солнечной стороне, а другая располагалась в тени деревьев. Третья улица называлась Первая Ленина, по, так сказать, историческому праву.

– Принцессу с новорожденным в качестве наказания отослали на какие-то острова (об этом есть запись в хрониках), потом она вышла замуж за немецкого дворянина, корабль которого выбросило штормом на берег острова, где уединенно жила принцесса. Его фамилия неизвестна. Что касается твоего прапрадеда, то это была удивительная и очень необычная личность…

Тут старый архитектор запнулся и смущенно прокашлялся.

Конечно, чаще всего дома знали по хозяевам: «Дом дяди Реваза», «Дом Гии». Но молодежь не хранила память предков, поэтому придумала свои ориентиры – «дом с зеленой крышей», «дом с забором», «дом с воротами». И даже если крышу перекрашивали в другой цвет, хоть в красный, он все равно оставался «домом с зеленой крышей». Забор менялся на ворота, ворота на забор, но кому до этого было дело?

– Кх, кх… Он был путешественником, объездил много стран. Но не это главное. Дело в том, что твой прапрадед обладал большими познаниями в магии. И они были получены не во время обучения, книжным путем, а даны ему от рождения. Дурная слава чернокнижника закрыла ему дорогу в высшее общество, и вынудила его покинуть Европу. Он перебрался в Америку. Как он там жил, практически неизвестно. Потом твой прапрадед возвратился в Старый Свет. На его удачу, к тому времени о нем уже почти забыли. Он поступил на воинскую службу, участвовал в сражениях, затем женился, сменил фамилию и поселился в России. Не могу не сказать о том, что твой прапрадед был еще и масоном, притом не из рядовых. Но в те времена масонство было модным поветрием среди дворянства…

Тетя Марина говорила, что такая путаница – вовсе не путаница, а защита. Незваный гость по дороге потеряется. Чужак точно дверью ошибется. А званого гостя хозяева сами встретят. Ну уж если кто-то из чужих проявит достаточно терпения, смекалки и упорства в поиске, значит, должен прийти. Значит, сама судьба привела этого человека.

Он – потомок самого Готфрида Кнеллера! Один из его предков – датский принц! А прапрадед – масон!

В новостройках, которые бурно разрастались в новой части города, удивительным образом сохранилась такая же чехарда с нумерацией. После третьего этажа мог идти пятый. А например, девятого, указанного на кнопке лифта, могло вовсе не существовать. Нельзя было доверять своим глазам – если казалось, что в доме двенадцать этажей, это еще ничего не означало. Если считать с улицы, то да – двенадцать. А если изнутри, то и десять могло выйти, потому что на двенадцатом жильцы устроили склад, одиннадцатый же шел между пятым и шестым. Потому что так захотелось людям, и они даже переставили кнопки в лифте. На все недоуменные вопросы ответ лишь один: «Слушай, тебе жалко, что ли?»

У Олега закружилась голова. Чувствуя, что вот-вот ему станет нехорошо, он быстро плеснул в бокал наливки и выпил.

Так что собравшийся умирать в очередной раз дядя Сандро перед смертью совершал марафон – бегом к соседям, чтобы вызвать «Скорую», потом на главную дорогу, чтобы встретить врачей.

Старый архитектор немного погрешил против истины. Наливка не была такой уж слабенькой, как он ее представил. А может, Олег чересчур дал волю эмоциям. Но, как бы там ни было, а в голове художника царил кавардак, и ноги стали ватными.

– Сюда, осторожно, скорее, здесь яма. – Дядя Сандро вел врача и фельдшера по дороге. – Уже почти пришли.

– Что с тобой? – встревожился старик. – Ты сильно побледнел.

Заведя врача в дом, дядя Сандро ложился на кровать и складывал на груди руки.

– Все в норме, – откликнулся Олег. – Это я перевариваю информацию.

– Где больной? – спрашивал врач.

– Ну тогда понятно… – Старый архитектор мягко улыбнулся. – Надеюсь, мой рассказ будет тебе только во благо…

– Как где? Я больной! – возмущался дядя Сандро. – Я умираю!

От старика Олег уезжал в каком-то странном настроении. Это была смесь удивления, смятения, гордости и почему-то страха. Его что-то сильно беспокоило, но что именно, он так и не мог понять.

Дядю Сандро внесли в черный список «Скорой», но всегда находилась молоденькая медсестра, которая в силу юного возраста не могла отличить одну улицу Ленина от другой, один шестой дом от другого, дом с «зеленой крышей» путала с «домом с воротами» и принимала вызов. Так что дядя Сандро радостно бежал встречать «Скорую», чтобы потом лечь на кровать и объявить, что умирает.

Какая-то мыслишка упрямо долбила в висок, однако в сети анализа она никак не попадала. Олегу даже начало казаться, что он упустил какой-то важный момент в повествовании старого архитектора. Художник так сосредоточенно об этом размышлял, что едва не въехал в задний бампер «джипа».

Нет, дядя Сандро умер не в одиночестве, когда уже никто ему не верил. Он вызвал «Скорую», встретил врачей, лег на кровать и после этого умер.

Ночью ему снились странные, фантастические сны: остров в северном море, сильный шторм, черные скалы и капитан парусника, который пытается спасти свое судно от неминуемой гибели.

* * *

Но все его потуги тщетны. Ветер рвет паруса, ломает мачту, и большая волна выбрасывает судно на берег. Из последних сил капитан борется с волнами, цепляясь за камни, ползет на сухое место – и теряет сознание.

Спустя какое-то время, когда к нему возвращается способность соображать, он видит, что над ним склонилась прекрасная фея, которая что-то говорит на незнакомом языке и ласково гладит его по лицу своей изящной ручкой.

В одном городке, скорее в поселке городского типа, затерянном в Центральной России – унылом, состоявшем из пятиэтажек, где жила очередная мамина знакомая, согласившаяся меня приютить, я поняла, что все люди одинаковые. Тетя Анжела точно так же молит небеса послать ей терпение, как и тетя Марина. Предсмертные желания бабы Веры мало чем отличались от желаний дяди Сандро.

И этим капитаном был он, Олег Радлов.

Баба Вера, в доме которой я жила, убеждала свою невестку Анжелу, управлявшую хозяйством и свекровью, сжечь ее после смерти.

Глава 21

– Анжела, никакого гроба! Давай ты меня сожжешь, как ты мечтаешь! – заклинала баба Вера.

… А спустя неделю сон начал сбываться. Только рифы, о которые разбился его корабль, оказались на русской равнине; от нее до северных морей ехать, не доехать, плыть, не доплыть.

– Баба Вера, я вас сейчас зарежу, потом утоплю, а только потом сожгу. Перестаньте делать мне нервы! – кричала Анжела, интонируя, почти как тетя Марина.

Fortuna fingit latratque, ut lubet[46]…

Почему он подошел к этому газетному киоску, Олег понятия не имел. Он практически никогда не читал прессу, удовлетворяясь тем, что все последние новости узнавал по Интернету.

Его не сильно волновали городские дела. Олега больше интересовал глобальный масштаб, различные мировые проблемы, а также необычные явления в природе и исторические загадки.

Олег купил местную газету-«толстушку» под странным названием «Кто?». Когда-то, в начале перестройки, она изобличала нерадивых хозяйственников, затем, во времена «Сухого закона», пьяниц и самогонщиков, потом переключилась на девиц легкого поведения и рэкетиров, и в конечном итоге, когда в стране завелось много денег, стала выводить на чистую воду чиновных взяточников.

– Анжела, зачем ты меня в землю хочешь? Ты ко мне придешь? Нет. Мой сын ко мне придет? Нет. Он к тебе не приходит после того, как со Светкой спутался. Ты думаешь, он про меня вспомнит? Остальные все на том свете. Зачем мне могила? Чтобы я там одна лежала и смотрела, как про меня все забыли? Ты будешь цветы сажать и ограду мыть? Я тебя умоляю. Тебе есть чем заняться. Мой сын или его Светка на родительский день ограду покрасят? Да я сама скорее из гроба встану и все покрашу. Эта Светка его еще та засранка. Намарафетится, прическу сделает, а в доме вечный срач. Анжела, сожги меня! Зачем ты меня так не любишь?

Нужно сказать, что главным редактором еженедельника был человек, совершенно лишенный чувства самосохранения. Он не имел ни семьи, ни квартиры. По крайней мере, официальной.

Главный редактор газеты «Кто?» был из редкой породы принципиальных правдоискателей.

– Я приду на вашу могилу. Намарафетюсь и приду. И Светку за волосы притащу, – отвечала Анжела.

На него несколько раз покушались, его пытались посадить за якобы неправдивую информацию, но каждый раз он представлял прокуратуре и суду убийственные факты. Мало того, он еще и дублировал их, потому что в российских провинциальных судах важные документы и другие вещественные доказательства имеют странную склонность бесследно исчезать.

– Один раз придешь, ну два. А потом? Выйдешь замуж. Что ты скажешь своему мужу? Поеду на могилу бывшей свекрови? У тебя в новой семье новые покойники появятся. Зачем тебе старые? Будешь думать, какую оградку вперед красить. Оно тебе надо? Сожги меня! Зачем ты меня так не любишь?

Обычно газеты Олег начинал читать сзади, с последнего листа, где печатаются различные интересные вещи типа анекдотов. Но на этот раз его почему-то привлекла первая страница.

– Баба Вера, давайте вы будете уже здоровы и помолчите! – кричала Анжела. – Санек, ты опять обосрался? Я тебе горшок на голову в следующий раз надену! Снеговиком будешь ходить! Обосранным, как моя жизнь. Ксенька! Помой брата! Я сейчас оторву твою голову и в телевизор засуну! Потом достану, и ты будешь ходить с квадратной головой! Выключи, мать сказала! Иди картоху почисть! Нет, я тебе сначала руки оторву и на место приделаю. Из жопы к плечам приставлю! Как ты белье повесила? Господи, картоха, что моя жизнь. Вся с глазка́ми. Тут выковыриваешь, там выковыриваешь, а жрать в результате нечего. Все в помойное ведро. Отковырки одни. Ксенька, я что сказала? Если ты оглохла, так я тебе кастрюляку на голову надену и половником стукну, вот тогда ты оглохнешь. Или я сейчас себе кастрюляку нацеплю, чтобы от вас всех оглохнуть.

Когда он расплатился с киоскером и посмотрел на газету более внимательно, то сразу понял, что именно бросилось ему в глаза, хотя он этого сразу и не осознал.

Анжела, которую муж бросил с двумя детьми и свекровью, успевала все – вкусно готовить, орать, таскать тяжелые сумки с продуктами, работать в ателье закройщицей, брать дополнительные заказы на дом, строчить по ночам с пулеметной скоростью на швейной машинке.

На первой странице газеты была помещена большая фотография мужчины в черной траурной рамке и обширный некролог, за который, естественно, заказчик заплатил хорошие деньги.

– Анжела, я уже проснулась! Дай мне заснуть снова или скажи, шо мне делать? – кричала соседка Катька, разбуженная стрекотом машинки.

Лицо мужчины Олег знал в деталях. Это был приснопамятный Ильяс Максудович, который позировал ему год назад.

«После непродолжительной тяжелой болезни скончался депутат Государственной Думы, всеми нами горячо любимый…» И так далее. В некрологе группа друзей и товарищей перечислила столько достоинств и доблестей Ильяса Максудовича, что его можно было немедленно канонизировать. Не говоря уже о безотлагательной установке памятника напротив мэрии.

– Рукав дострочить надо! – кричала в ответ Анжела, нимало не беспокоясь о том, что криком перебудит детей, свекровь и соседей. А орала она куда громче швейной машинки.

Художнику было наплевать на то, о чем шла речь в некрологе. Его смутило и сильно взволновало другое: а что если главная причина смерти молодого и крепкого мужчины, не страдавшего никакими хроническими заболеваниями, заключается в том портрете, что написал Олег?

– Если Славик проснется и начнет приставать, я тебя утром пришибу! Опять надрался и руки распускал, – кричала Катька.

Что если его таинственная и смертельно опасная сила не исчезла, как он предполагал, а продолжает воплощаться в портретной живописи?

– Это он тебя с Люськой перепутал, – хохотала в ответ Анжела.

Не находя себе места от сильного возбуждения, Олег сел в машину и поехал в редакцию газеты «Кто?». Он почему-то был уверен, что главный редактор еженедельника знает о смерти Ильяса Максудовича гораздо больше, нежели написано в некрологе.

– А то я сама не знаю, с кем он меня перепутал! Вот спасибо, глаза мне открыла окончательно. Еще поори так, чтобы Люська это услышала, а то она страдает поди по моему Славику. Заодно крикни, чтобы забирала Славика. Я его упакую ей в лучшем виде. В банку, как кильку, закатаю. Или в рассол с помидорами. Слушай, опять пять банок взорвались. Дашь мне свою закрутку? Или чего я не положила? Мне в потолок теперь смотреть? Чего я там не видела? – кричала соседка.

Редакцию охраняли. Дорогу Олегу преградила вертушка, перекрывающая вход в здание. В застекленной будке сидели два охранника; один из них спросил:

– Да заткнитесь вы обе уже! – отвечала криком другая соседка.

– Вы к кому?

– О, Валька, а ты не спишь, что ли? – радовалась Катька.

– Мне нужен главный редактор.

Во дворе начинали брехать собаки и орать дурниной коты.

– Вы договаривались о встрече?

– Нет. Но мне очень нужно…

– Уснешь тут с вами. Анжелка, умоляю, хватит. Утром рукав дострочишь, – кричала Валька.

– Извините, но главный занят. Позвоните секретарю, вам назначат время.

– Валька, твое платье строчу. Сама ж завтра придешь претензии выдвигать! – отвечала Анжела.

– А если у меня есть пропуск?

– Давай я послезавтра приду, только дай поспать уже. Только закемарила.

С этими словами Олег достал две зеленые бумажки по двадцать долларов каждая и показал их охранникам.

– Что, опять у малого зубы режутся? – кричала Катька.

Реакция парней была несколько иной, нежели предполагал художник.

– Да уже динозавр или людоед. Восемь зубов, грудь сожрал.

– Пропустить вас в здание мы все равно не сможем – не имеем права, – сказал охранник, стараясь не глядеть на соблазнительные дензнаки, – но у вас есть шанс договориться с секретаршей, позвонив ей прямо сейчас, – отсюда, с проходной.

– Не дороговат ли будет звоночек? – с иронией поинтересовался Олег. – Я могу это сделать и по своей мобилке. Причем почти бесплатно.

– Так дай ему мяса! Сколько можно сиську терзать? У тебя что, лишняя есть? Так дай мне. Я твою в свои подоткну, может, Славику понравится, – смеялась окончательно проснувшаяся Катька.

– Можете… – Охранник ехидно ухмыльнулся. – Только вряд ли у вас что-нибудь получится. По крайней мере, сегодня. Дня через два-три – возможно.

– Намек понял. А как насчет гарантии?

– Сколько надо, столько и буду. Уж лучше дите кормить, чем мужику давать. Я своему сказала – если он только дотронется, так еще одного рожу. Или пришибу на хрен. Присосался тут на днях, я чуть не взвыла. Теперь вообще от меня шарахается.

– Не волнуйтесь, за это мы отвечаем.

– Чего так? – ахнула завистливо Катька.

– Тогда держи. – Олег отдал деньги охраннику.

– Того. Я ж соски́ зеленкой намазала ровным слоем. Не знала, что мой вдруг полезет. Так утром смеялась, что обоссалась. Он утром с зеленым ртом встал. Пошел умываться, так перепугался вусмерть. Чуть не обосрался. Я ему сказала, что это точно от его гулянок. Так, мол, первые признаки проявляются. Уж не знаю, говорю, чего подхватил, может трипака, может, чего похуже. Вот и зелень на губах проступила. Все, кранты, считай. Ото рта вниз недолгая дорожка, скоро все и отвалится. Так он уже десять килограммов картохи натащил, мешок муки и лука два ящика загрузил. Извиняется.

– Момент… – Парень поднял трубку внутреннего телефона и тихо пробубнил несколько слов. – Все, – сказал он, просияв, и вернул трубку на рычаги. – Вам даже звонить не надо. Проходите. Только надо бы какой-нибудь документик…

– Этот подойдет? – Олег просунул в окошко членский билет Союза художников.

– И с кем он?

– Вполне, – ответил охранник. – Кабинет главного на втором этаже. По коридору прямо, затем налево. Четвертая дверь за поворотом.

– Да какая мне разница? Завтра еще морквы натащит, сахару мешок обещал достать и масла сливочного.

Олег поднимался по лестнице и с горьким скепсисом думал: «Даже в этом храме праведников от журналистики существует коррупция. Куда мы катимся? Это же надо, до чего дошло – взятки приходиться давать даже охранникам. Скоро и дворник не махнет лишний раз метлой, если жильцы дома не скинуться ему на бутылку».

– А если узнает, что у него ничего нет?

Секретаршей главного редактора оказалась плоская рыжая девица с большими глазищами, которые раздели Олега догола, едва он появился на пороге приемной. Особенно ее интересовало все, что ниже пояса.

– Так я марганцовкой в следующий раз обмажусь с ног до головы! Или опплюется, или просрется, – хохотала Валька.

«Сексуальная маньячка, право слово», – подумал художник, который не привык к таким откровенно цинично-оценивающим взглядам.

– Девки, а спички лишние есть? – спрашивала Анжела.

– Присаживайтесь. Сюда… Подождите, пожалуйста, минут пять, пока шеф не освободится, – сказала она, и уселась на свой стул-вертушку так, что Олегу стали видны не только ее ноги выше колен, но и прозрачные трусики.

– Есть, тебе зачем?

А, чтоб тебя! – думал рассерженный художник, пытаясь принять в кресле такую позу, чтобы перед его глазами не маячила соблазнительная картинка. (Но себе он все же вынужден был признаться, что ножки у этой рыжей девахи очень даже ничего; в отличие от груди, которая возвышалась двумя едва приметными бугорками).

– В глаза вставить, а то закрываются.

Наконец из кабинета главного редактора пробкой вылетел взлохмаченный тип в очках, показал в «голливудской» улыбке все свои зубы секретарше – они были у него желтые и большие, как у лошади, – и, включив форсаж, буквально растворился на фоне дверного проема.

– Все, Анжелка, давай сворачивайся. Что ты своим даешь, что они спят как убитые? Дай мне, я тоже посплю.

– Одну минуту, – сказала секретарша, вскакивая со своего насеста. – Я сейчас доложу… Как вас представить?

– На том свете отоспимся, – отвечала Анжела.

– Моя фамилия Радлов, – сухо ответил Олег и дал ей свою визитку. – Там все написано.

Эта присказка была не просто присказкой. Отоспаться, наесться досыта, не вкалывать, как проклятая, и в самом деле можно будет только на том свете. Но никто из женщин даже в мыслях не держал приблизить этот конец. Нельзя. Забот на этом свете по горло. Хотя бы часть успеть разгрести – детей на ноги поставить, стариков достойно похоронить, сына женить, дочь замуж выдать, внуков увидеть да успеть понянчиться. Ну и помельче – картохой запастись, мукой да сахаром затариться впрок.

Девица пробыла в кабинете главного редактора минуты две. Появившись в приемной, она широко распахнула дверь кабинета и сказала, глядя на Олега каким-то другим взглядом:

Каждый день с новыми заботами и событиями откладывал надежду отправиться на тот свет. Соль, лук, морква, свекла. Огурцы, помидоры, ягоды. Яблоки, вишня. Банки, закрутки, засолки. Варенье, компоты. Наливки, настойки. Летом готовились к зиме, зимой ждали весны, чтобы начать «садить» огород, разбивать парники. Нужно было выживать. Остальные эмоции – ревность, любовь, страсть – оказывались не столь сильными, как забота о запасах, выкармливании детей и сохранении дома. Дом подразумевал детей, пожилых родственников, которые требовали ухода, но никак не обязательное наличие мужа. Муж мог жить где угодно, но дети, свекрови, тещи, золовки и прочие тетушки со всех сторон знали – дом там, где женщина. Жизнь там, где женщина и ее дети. И надо держаться их, чтобы выжить. А мужик? Что мужик? Где удобная, мягкая титька, там и мужик. Где борщ – там и мужик. Где жена, которая по ночам строчит, чтобы копейку заработать, туда и мужик вернется. И то, если жена пустит.

– Проходите, Верлен Аркадиевич вас ждет, – сказала секретарша необычайно нежным и томным голоском.



Недоумевающий Олег вошел в кабинет и закрыл за собой дверь. К нему уже шел с протянутой рукой главный редактор, улыбаясь до ушей.

В детстве я жила в условиях матриархата, где всё всегда решали женщины – измученные, работающие по ночам, заботящиеся обо всех родственниках, дальних и ближних, кормящие своих и чужих детей – без разницы. Принимавшие внебрачных детей, детей скоропостижно скончавшихся теток, которых видели раз в жизни. Я, можно сказать, случайно была воспитана так же – работать, выращивать, кормить, доставать, принимать, держать дом, сохранять этот пресловутый семейный очаг, в котором не всегда находится место мужчине – главе семьи. Но его дети – законные и рожденные вне брака, тетушки, дядюшки, дедушки, сестры и братья, племянники, сватьи и крестные, замешанные на седьмом киселе, – святое. Они – семья. Значит, их нужно кормить и спасать, оберегать от невзгод и приходить им на помощь. Если кто-то просил приглядеть за ребенком, нельзя, невозможно, немыслимо отказать. Именно так я оказывалась у теть Марин, теть Анжел – мама просила их приглядеть за девочкой, ребенком. Пока наши родители убивались, дети получали возможность выжить и вырасти.

– Здравствуй, здравствуйте, Олег Ильич! – с чувством потряс он руку Олега в неожиданно крепком рукопожатии. – Наслышан о вас, наслышан. Как-то так вышло, что мы до сих пор не встретились…

– Да проще сдохнуть, – чаще приговаривала Валька во время ночных перекличек с соседками, рассказывая про мужа, свекровь, детей, хозяйство.

– Отчасти это хорошо.

– Проще-то проще, так кто ж даст! – в унисон отвечали Анжела с Катькой.

– Почему? – удивился главный редактор.

Смерти они не боялись. Судьба держала их здесь, на этом свете – дети, обязательства, обстоятельства, – сейчас не время, вообще никак нельзя на тот свет.

– Почему ты, Петенька, в гости меня не зовешь, в свой курятник? – спросила лиса петуха.

Болезни обходили их стороной – а какой смысл? Женщины их не замечали. Тянет – пройдет, голова болит – завяжи и лежи, колет – переколет.

Верлен Аркадиевич громко и раскатисто расхохотался.

Позже, много позже, я узнала, что тетя Анжела умерла от рака. Врачи не могли понять, как она столько времени терпела адскую боль. Как могла не замечать симптомов? Когда замечать-то? Рукав надо дострочить к утру.

– Вон оно что… – Главный редактор указал Олегу на одно из кресел, сам сел в другое. – Похоже, с юмором у вас все в порядке. Кстати, недавно я и впрямь хотел напроситься к вам в гости.

Анжела успевала ухаживать не только за свекровью, но и за мной, «упавшей счастьем ей на голову». Именно так она и говорила: «Только тебя мне для полного счастья не хватало», – но мне и казалось, что я счастье, которого так не хватает тете Анжеле. Ведь на самом деле она была доброй, заботливой, смешливой, сумасшедшей, веселой. Я ее любила. Как и бабу Веру, которая знала, что к ней никто не придет на могилу. Она хотела сделать при жизни так, чтобы на том свете об этом не переживать.

– Зачем?

– Анжела, а ты конфеты мне принесешь на кладбище? – заходила баба Вера на новый круг. – Мои любимые, шоколадные. И водочки оставишь?

– Только не для того, чтобы вы написали мой портрет. Это мне не по карману. Мыслил взять у вас интервью. Вы личность известная, я бы даже сказал, знаменитость, людей вашего уровня у нас в городе можно на пальцах пересчитать. Если они вообще есть. Поэтому посылать к вам простого журналиста как-то не по чину.

– Да щас, чтобы всякая алкашня водку выхлебала и конфетами закусила? – возмущалась Анжела.

– Будем считать, что мы поменялись ролями. Я пришел к вам с той же целью – выступить в качестве интервьюера.

– У всех на могилках будут конфетки лежать и водочка стоять в стакане, а у некоторых даже в графине. Одна я без конфет и водки, – причитала баба Вера.

– Да ну? Это что-то новое… Или вы решили стать издателем какой-нибудь газеты?

– Что вы… У меня не тот профиль.

– Соседи за оградкой поделятся. Отольют из графина-то, – отвечала Анжела.

– И что же вы хотите узнать?

– Я вас долго не задержу…

– Сожги меня. Чтоб я побирушкой на том свете не ходила.

– Будет вам. Не нужно извинений и не делайте виноватый вид. Мне, например, очень приятно с вами общаться. Можете мною располагать сколь угодно долго. Как вы насчет кофе? Или вы предпочитаете чай?

– Баба Вера! Я вас сейчас зарежу! Вот этими руками, только лук дочищу! – кричала Анжела. – Меня не жалеете, внуков своих не жалеете, так хоть Машку пожалейте! Что она своей матери расскажет? Девка, вон, и так с выпученными глазами все время ходит. Вроде я ее не такую выпученную брала. Давайте ее мать приедет, заберет, а потом умирайте, как хотите.

– Лучше кофе. И покрепче. Без сахара.

– Организуем… Ара, два кофе! – повысил он голос.

И баба Вера после этого притихла с разговорами про смерть и кремацию. А буквально через пару дней загорелась новой идеей.

Секретарша появилась с двумя чашками кофе буквально через две-три секунды. Наверное, подслушивала под дверью, подумал Олег. И похоже, главный редактор знал эту ее не совсем приятную привычку.

– Анжела, а давай ты мне платье пошьешь и пальто, – объявила она.

– Странное имя, – сказал Олег, посмотрев вслед девушке. – Никогда не слышал…

– Баб Вер, вы совсем умом тронулись. Я и так не сплю, так давайте я все брошу и наряды вам начну наяривать. Мне ж заняться-то больше нечем. Вот, сижу целыми днями прохлаждаюсь. Зачем вам пальто-то? Куда в нем ходить собрались? Туда-сюда? До горшка и обратно? Но шоб в пальте? Или вы замерзли? Так я одеяло дам.

– Сокращенное. Ее зовут Ариадна. Оно хорошо звучит только в сочетании с отчеством. Но пока Аре не настолько много лет, чтобы величать ее по имени-отчеству. Та о чем вы хотели спросить?

– Куда надо, туда и собралась, – обиделась баба Вера. – Мне недолго осталось, а ты меня обижаешь.

Олегу все больше и больше начинал нравиться этот неугомонный правдоискатель. Странно, подумал художник, почему он в советские времена не примкнул к диссидентам?

– Да я быстрее вас лягу! Без пальта. Хоть высплюсь наконец.

Наверное, потому, что в нем было гораздо больше ума и рассудительности, нежели в записных изобличителях советского строя. Который, как оказалось после, был не совсем уж и плох. Но разрушать, конечно, легче, чем строить…

– Не надо пальто, хоть платье пошей. Мне надо, – требовала баба Вера.

Верлену Аркадиевичу было где-то около пятидесяти. В его поджаром теле угадывалась, несмотря на годы, стремительность борзой, а глаза, казалось, проникали не только в душу, но и дальше. На левой щеке у главного редактора виднелся шрам – результат стычки с недоброжелателями.

– Баба Вера, вы же уже решили, в чем в гробу хотите лежать! То есть в чем гореть собираетесь. Вон, в шкафу висит наряд. Отутюженный, как вы просили.

Верлен… Олег невольно улыбнулся. Имечко из серии «мама не балуй». Скорее всего, состоит из двух слов – ВЕРный ЛЕНинец. Похоже, родители Верлена Аркадиевича были твердокаменными большевиками.

– Да при чем здесь мой наряд? Ткани много, перебрать бы. И пошить. Поношу, пока жива еще. Чего зря пропадает? А то я все в старом халате лежу. Некрасиво. И пуговиц у меня много, ты знаешь. Не хочешь мне, так давай девкам пошьем. Или себе что сваргань новенькое. Я ж как умру, ты все выкинешь, в мешок засунешь и снесешь.

– Сегодня в вашей газете я прочел некролог…

– Конечно, выкину, – хмыкала Анжела. – Вот еще тряпки ваши дырявые да молью поеденные хранить! Нечем заняться, сами перебирайте. Вон половую тряпку пора менять. Да на пеленки мало́му, может, чё и сгодится.

– Да-да, это большая утрата для города. Илья Максимович был нашим защитником перед центром. Кредиты выбивал… ну и все такое прочее. А почему вас он заинтересовал?

– Хорошие у меня ткани, зря ты так. – Баба Вера обиженно поджимала губы.

Зеленые глаза-буравчики главного редактора ввинтились в лоб Олега до самого мозга. Похоже, этот опытный охотник-добытчик почуял запах дичи.

– Может, сто лет назад и хорошие были. А сейчас наверняка все в пятнах. Если моль все с голодухи не подъела. Вот когда я просила, вы мне их не отдали. А мне нужно было! Даже отрез на свадьбу не подарили. А как я вас просила на постельное белье дать? На занавески! Чё сейчас-то опомнились? Вот и помирайте теперь на своем тряпье. Помрете, даже смотреть не стану, что вы там под кроватью хранили, над чем тряслись. Пуговицы у нее. Да я их в гроб положу, чтобы вместе с вами сгорели. Когда я просила для Ксеньки на платье, вы дали? Нет. А те, жемчужные, над которыми всю жизнь тряслись? Отдайте мне их сейчас, раз такая добренькая.

– Я с ним знаком. Правда, не накоротке. Мне довелось писать его портрет. – Олег решил не врать, а отделаться полуправдой, которая гораздо лучше выглядит, нежели правда, и совсем уж отлично – на фоне лжи.

– Ты продашь, – буркнула баба Вера.

– Понятно, – не очень уверенно ответил Верлен Аркадиевич. – Так что вы хотели узнать?

– Конечно, продам. Чтобы хоть спину разогнуть и не горбатиться на вас сутками. Где сыночек ваш с алиментами? Что-то не видно его денежек. Хоть бы копейку, сволочь, дал. Все на баб спускает. А Ксенька, вон, в драных колготках перештопанных, что моя жизнь, ходит.

– В общем, ничего такого… Единственное, что мне непонятно, так это его внезапная болезнь. В некрологе нет никаких объяснений. Да в принципе их и не должно там быть.

– Пригодятся еще пуговицы. На черный день.

– А почему вы обращаетесь ко мне?

– Так сколько этих черных дней уже было? Баб Вер, давайте сегодня черный день, а?

– Верлен Аркадиевич, в городе все знают, что вы человек сведущий в тайнах сильных мира сего, хорошо знаете городское закулисье. Или люди не правы?

– Выжили же, не подохли. Ксеньке отдам пуговицы. На приданое.

– Скажем точнее: я не то, чтобы наиболее сведущий, но один из самых компетентных представителей журналистской братии нашего региона. Однако, прежде чем ответить на ваш вопрос, я все же хочу уточнить: с какой стати вас так сильно заинтересовала смерть Ильи Максимовича? Только не нужно мне рассказывать о вашем большом человеколюбии и сострадании… ну, вы понимаете, о чем я говорю. Такие вещи нужны, чтобы налить в репортаж «воды», а значит, увеличить количество строк.

– Баба Вера, вы меня сейчас уморите. Какое приданое? Ей жрать нечего! На картохе сидим. Хорошо еще Машкина мать денег оставила. Хоть вспомнили, как мясо выглядит и как бульон мясной пахнет. Баб Вер, дайте хоть одну пуговицу, я вам что хотите пошью. Хоть пальто, хоть трусы шелковые! Я хоть выдохну, жилы на вас рвать перестану. По ночам эту машинку чертову крутить не буду, чтобы лишнюю копейку заработать. Баб Вер, пожалейте меня. Сил совсем нет.

– Его звали Ильяс Максудович, – уточнил Олег.

– Не отдам. Мне их моя мать передала. А ей ее бабка. Со своего платья срезала и хранить велела. Этим пуговицам цены нет, – твердо ответила баба Вера.

– А! Так вы и это знаете. Настоящее имя нашего бывшего вице-мэра мало кому известно.

– Принесли они вам счастья, баб Вер? Те пуговицы? А матери вашей, которая от голода померла во время войны? – Анжела заплакала. Горько и больно. От безысходности.

– Что лишь подтверждает мои слова о моих добрых с ним отношениях.

Баба Вера занялась разбором отрезов самостоятельно. Я была призвана в помощь, поскольку Ксенька приглядывала за младшим братом. Я очень хотела с ней поменяться – мне нравилось нянчиться с малышами. Ксенька тоже была не против, но тетя Анжела нам запретила категорически.

– В какой-то мере, да. Но все равно вы так и не ответили на мой вопрос.

– Нечего! Мне перед твоей матерью отчитываться, – резко ответила она. – Лучше в тряпках с бабкой возись, чем дите таскать, надрываться. С Ксенькой все понятно, а ты, может, и лучшую жизнь узнаешь.

– Если вас это так интересует… – Олег пожал плечами. – Просто я не верю в его внезапную смертельную болезнь. Я работал над его портретом год назад, и он выглядел, как говорится, дай Бог каждому.

– Все равно вы что-то не договариваете. Мы же с вами не кумушки на завалинке, которые готовы перемывать косточки кому угодно в любое время дня и ночи. И вы не частный детектив. Ладно, я тоже не следователь прокуратуры… хотя и мне хотелось бы проникнуть в ваши мысли. Да, вы правы, его болезнь очень подозрительна.

Каждое утро баба Вера вставала с кровати и пересаживалась в кресло. Я вытаскивала из-под ее кровати сундук с сокровищами – ткани, завернутые в обычную газету. Пуговицы в трехлитровых банках, обувных коробках. Ленты, тесьму, нитки разных цветов.

– Может, его отравили? – высказал предположение Олег.

Я разворачивала полотно и замирала от восторга. Баба Вера просила передать ей отрез – она плохо видела, если вообще что-то видела. Проводила рукой по ткани, узнавала даже цвет. Все лоскутки до последнего, которые хранились отдельно, помнила. Чего там только не находилось – жаккард удивительного шоколадного цвета, зеленый благородный бархат, нежный, изысканный шелк. Все аккуратно сложено. Баба Вера рассказывала про каждую ткань – как называется, что из нее можно пошить. Какая ткань лучше на платье, какая на нижнюю юбку или комбинацию, какая только на ночную сорочку сгодится.

– Если и отравили, то каким-то неизвестным науке ядом. Вскрытие было произведено весьма тщательно и очень квалифицированными врачами. Там собрался целый консилиум, три известных профессора. Все-таки, Ильяс Максудович – депутат Думы. У него были влиятельные друзья-товарищи, которым, как и вам, не очень верится в версию лечащего врача.

– И что?

Тетя Анжела была права – прекрасный отрез льна пришел в негодность. Остались выцветшие пятна, на сгибах отметины. Нитки если не сгнили, то потеряли цвет. Но многие ткани выглядели настолько прекрасно, что я могла только мечтать о платье или сарафане из такого материала и такого цвета.

– А ничего. Человек сгорел на работе. Раньше это так называлось. Правда, нынешние депутаты не шибко утруждают себя государственными заботами. Больше думают о собственном кармане. Поэтому представить нашего заместителя мэра в виде факела я не могу.

Потом мы дошли до лент, тесьмы и кружев. Все ленты, атласные, разной ширины и цветов, были скручены в аккуратные валики и закреплены ниткой. Тесьма и кружева лежали отдельными валиками. Баба Вера объясняла, что эту тесьму можно пустить по подолу, а вот эту вообще жалко использовать – настолько красивая и ценная.

– Но ведь какая-то причина смерти все равно должна быть.