Но он не успел. Оштрах сказал нечто, после чего никакие разъяснения становились невозможны. В лучшем случае они откладывались на потом.

— Значит, у вас там все еще ходит миф о ядовитых грибах, — загадочно произнесла Дарма.

— Вы хотите сказать, что на самом деле ничего такого не было?

- Вы трус, Швейцер, - заявил Оштрах. - Вы специально разбили колбу. Я подозреваю, что вы и дышать-то не стали, а просто прикинулись субтильной барышней. Обморок, ха!

— На самом деле никто толком не знает, отчего Такер умер. И нет ни единого доказательства версии, что в его смерти виноваты какие-то ядовитые грибы. Это предположение высказал кто-то из врачей местной больницы, но никто так ничего и не доказал.

И лицеист презрительно плюнул: редкий, исключительный знак презрения к собеседнику.

— Ваш муж любил собирать грибы?

— Да, и не только собирать, но и есть. По-видимому, существует какая-то вероятность того, что он мог съесть и ядовитые. Но если вас интересует мое мнение, то, на мой взгляд, вся эта история выглядит как попытка врачей прикрыть свои задницы.

- А вы, Оштрах, просто подлец, - ответил Швейцер. - Вдобавок безмозглый и злобный.

— Ему стало плохо на работе?

Храп Берестецкого смолк. Сгустившиеся тучи, чреватые ужасной грозой, вторглись в его безмятежные сновидения.

— Да.

- Желаете драться? - Оштрах улыбнулся сострадательной улыбкой. Извольте. Какое предпочтете оружие?

— В будний день?

- Рапиры, - коротко бросил Швейцер.

— Дело было в четверг. Сразу после ленча он почувствовал себя неважно, Такер собирался уехать из города на выходные, прихватив и пятницу — я была уже здесь, — но ему было настолько не по себе, что он не решился сесть за руль и вызвал машину с водителем. К тому времени, когда он сюда приехал, ему стало совсем плохо, и я сразу отвезла его и больницу. Ему было семьдесят, к сожалению, в его возрасте такое случается.

- Господа, примиритесь! - жалобно крикнул Остудин, не любивший поединков и ссор, но Оштрах отмахнулся.

— Он не говорил, что ел какие-нибудь грибы?

— Нет, не говорил, — ответила Дарма резко. — А если бы и сказал, какая теперь разница?

- Превосходно, - он изобразил на лице ледяное спокойствие. - Время и место?

— Но вспомните, ведь кто-то пытался отравить главного редактора еще одного женского журнала. Вот почему я думаю, не был ли и ваш муж убит.

- Только не сейчас, - быстро вмешался Кох. - Вы не дойдете до рапир, сразу попадетесь.

Дарма молчала. Повернувшись ко мне в профиль, она с отсутствующим видом уставилась в окно. Я заметила, что на кончике ее носа есть странная маленькая шишечка, которой не было видно, когда Дарма была повернута ко мне анфас.

— Ну что ж, теперь я все поняла, — проговорила она с сарказмом. — Прямо как в книге «Кто-то убивает величайших шеф-поваров Европы».

Швейцер помолчал. Кох сказал правду: ночное безделье усиливало бдительность дежурных преподавателей. Никто, будучи в здравом рассудке, не стал бы устраивать дуэль ночью.

— К сожалению, я не читала эту книгу, поэтому ничего не могу сказать. Но мне действительно кажется, что между двумя смертями может существовать связь. Вдруг кто-то расправляется с главными редакторами женских журналов? Тогда он может повторить попытку.

- После ужина, в девять, в гимнастическом зале.

— Вот как?

— Во всяком случае, я думаю, что имеет смысл поделиться этими соображениями с полицией.

К чему усложнять? Красть рапиры, нести их во двор, искать укромный уголок... Разумнее будет рискнуть и драться там же, где хранится оружие.

Лицо Дармы посуровело.

— Что до меня, то я считаю все это полнейшей нелепицей, и у меня совершенно нет желания общаться по этому поводу с полицией. Мой муж умер, и меня совершенно не волнует, что теперь происходит на Манхэттене.

- Годится, - Оштрах развернулся и молча пошел к своей койке. Швейцер прикрыл глаза. Он неплохо фехтовал, но его противник недавно выиграл первенство Лицея по всем видам физической подготовки. Будь что будет, сейчас не это главное. В ушах Швейцера стоял мерный рокот мотора. В Лицее не было ни одного микроавтобуса, у них вообще не было машин. Ничего подобного Швейцер никогда не видел, но сразу узнал в видении, а значит - видел, но забыл, и очень прочно забыл. Запах вещества, которое приготовил Кох, был сродни какому-то другому аромату, и он вдыхал его там, в автобусе, если не раньше. И был еще туннель: не туннель, а тот самый легендарный лаз, который оказался благоустроенным сооружением, а вовсе не тесным подземельем, что начинается какой-нибудь лисьей норой и ею же заканчивается, но уже там, в тайге за Оградой.

— Я вас понимаю, — кивнула я. — У меня остался всего один вопрос. Незадолго до смерти у вашего мужа не было конфликтов со служащими? Может быть, ему кто-то угрожал?

— Если бы вы хорошо знали моего мужа, вы бы не задавали таких возмутительных вопросов. Моего мужа все обожали.

В следующий миг Швейцер попытался открыть глаза, но не смог.

\"Завтра открою\", - подумал он равнодушно.

- ... Спит! - удивленно прошептал Остудин. - Ему завтра кишки выпустят, а он спит. Похоже, что и вправду отравился.

7

- Попрошу встать, - голос отца Савватия был полон необычного подобострастия. - Позвольте представить вам господина Феликса Браго, члена тайного попечительского совета. Господин попечитель, рискуя жизнью и бессмертной душой, прибыл к нам с плановой инспекцией.

Что-то глухо обрушилось, но это класс, наоборот, встал. Таврикий, уступая власть, смиренно отошел в угол.

- Господь милостив, - почти пропел Савватий и вышел на середину. - Наша жертва пришлась Ему по душе. Господин Браго принес нам добрые вести: Враг терпит поражение за поражением. Кроме того, он привез нам сто пятьдесят пар солнцезащитных очков, и мы теперь сможем безбоязненно взирать на солнечное затмение.

Попечитель Браго слегка кивнул. Вид его заставлял вспомнить о Духе, Который веет, где хочет. Великой тайной казались мотивы, побудившие Духа веять именно в Браго. Господин попечитель отличался редкостным безобразием. Грузный, огромного - выше Савватия - роста, похожий на жабу не только обрюзгшими чертами лица, но самим его цветом - землистым, с зеленым оттенком, почти навозным. Не было в лице и здоровья: глаза попечителя, темно-карие и выпуклые, были обведены насыщенными черными кругами. Гладко выбритые щеки лишь прибавляли мерзости, все у него дрожало и колыхалось, а безупречный, тщательно отутюженный костюм казался неуместным и неестественным, словно Браго был страшной куклой, которую разрядила на свой вкус малолетняя шалунья-великанша. В ушах господина Браго рос можжевельник, а брови, напротив, почти напрочь отсутствовали. Попечителя не спасал даже внимательный, умный взгляд: мороз пробирал при одной лишь мысли о возможном предмете его внимания и действиях, которые он совершит с этим предметом.

Появление Браго было, конечно, крупным событием - гости извне бывали в Лицее редко. Но лицеисты его ждали: после таинства Устроения их неизменно навещали всевозможные инспекторы и дарители. Из тех одиннадцати, что помнил Швейцер, только три не сопровождались высоким визитом.

- Добрый день, господа, - улыбка у Браго была фальшивой. - Господин ректор слишком щедр на похвалы. На все воля Божья, но я не могу согласиться с его истолкованием моего приезда. Господин ректор усматривает в этом великий промысел, но, право слово, сто пятьдесят пар очков - такой пустяк...

Ответом ему было почтительное молчание. Попечитель, сказав свою речь, смешался и явно не знал, что делать дальше.

- Собственно говоря, - нашелся, наконец, господин Браго, - я пришел просто посмотреть на ваши лица. Заглянуть в ваши глаза. Почувствовать единство с теми, с кем нация связывает свою последнюю надежду. И вижу, что не обманулся: на всех вас лежит Божья отметина. Вы - действительно Золотой Фонд России, ее стратегический резерв. Наша измученная страна поднимется с колен и достигнет полного соответствия своему Божественному прообразу...

- Они такие, господин попечитель, да, - поспешно вмешался отец Савватий, поскольку увидел, что попечителя вот-вот занесет в сомнительную софиологию. - Кого ни возьмешь - орел! Но не будем нарушать занятия, прошу вас пройти в канцелярию. Отец Таврикий, вы можете продолжать...

- Ухожу, ухожу, - засуетился Браго. - Я так и знал, что помешаю. Храни вас Господь, мои юные друзья. Я верю, что мы еще встретимся в более радостной обстановке, в обновленной стране...

Ректор подхватил его под руку и повел к двери. Феликс Браго, когда шел, немного прихрамывал; отец Таврикий выждал, пока за ними закроется дверь, и занял свое привычное место.

- Сядьте, господа, - разрешил он лицеистам, которые встали опять, провожая попечителя.

... Оказавшись в коридоре, Феликс Браго остановился, достал из пластикового пузырька таблетку и бросил под язык.

- Все хуже и хуже, - пожаловался он Савватию. - Я уж боялся, что не доберусь до вас.

- Все образуется, - ректор лучезарно улыбнулся, что далось ему с трудом при общей бороде и генеральной направленности мыслей и чувств. - Пойдемте в наши хоромы. Подальше отсюда - если б вы знали, до чего мне надоели все эти феодальные моменты... Эта чертова ряса, - он захватил материю в горсть и с силой дернул. - Эта убийственная пропаганда...

- Но все окупается, верно? - заметил попечитель с некоторой насмешкой.

- Окупается. Но всех ведь денег не соберешь. Пора мне перевестись куда-нибудь поближе к людям, пожить в свое удовольствие - не подыхать же на сундуке со златом-серебром.

- Неужели так тяжко?

- Не то слово. Один, вообразите, пытался сбежать. Да бегали и раньше. Изловили на подступах к четвертой магистрали, еле успели.

- Вот как? - зажегся попечитель Браго и даже приоткрыл от любопытства рот. Все, что было связано с попытками урвать для себя нечто сверх отмеренного жизнью, вызывало в нем искренний интерес. - Что же с ним будет?

- Ну, это наше ноу-хау, - отец Савватий шутливо погрозил ему пальцем. Не спрашивайте, уважаемый, не скажу. Пойдемте вниз - отдохнете с дороги, закусите.

— Мне очень жаль, что я плохо его знала. Пожалуй, мне пора, не хотелось бы отнимать у вас время.

«Кто его знает, — подумала я, — вдруг Такер Бобб умер от страха, когда представил себе, что его ждет, если он когда-нибудь ненароком в чем-то провинится перед этой красоткой?»

Вместо того чтобы проводить меня через дом тем же путем, каким мы пришли сюда, Дарма пересекла комнату, подошла к стеклянным дверям, выходящим в патио, и раздвинула их с такой силой, что те чуть не соскочили с направляющих.

— Выходите здесь, гараж вон там.

— Спасибо, что уделили мне время.

Я протянула Дарме руку, она быстро ее пожала и тут же отдернула свою. Едва я вышла в патио, как стеклянные двери с грохотом закрылись у меня за спиной. Я поспешила через лужайку к своему джипу. Меня бы ничуть не удивило, если бы Дарма взорвала его при помощи дистанционно управляемого взрывного устройства или в лучшем случае спустила на меня парочку доберманов. Мотор завелся лишь с третьей попытки. Когда мне наконец удалось тронуться с места, я поехала по дороге, посыпанной гравием. Но я не проехала еще и двух минут, как дорога стала сужаться и сменилась на грунтовую. Я поняла, что свернула куда-то не туда и оказалась не то на просеке, не то на пешеходной дорожке. Развернуться мнe было негде, а углубляться в лес в поисках подходящего места для разворота я не собиралась, у меня и так уже возникло ощущение, будто я попала в фильм ужасов. Поэтому я стала медленно, рывками, пятиться задним ходом.

Нет, Дарма не встретила меня с заряженным дробовиком, когда я вернулась в ее внутренний двор. Я развернулась и медленно поехала вперед, высматривая правильный путь. Нужная мне дорога оказалась за самым большим сараем, о чем мне следовало бы помнить, но я так торопилась убраться, что у меня это вылетело из головы. Отъезжая, я посмотрела в зеркало заднего вида: мужчина в джинсах и джинсовой рубашке, похожий на ковбоя с рекламы «Мальборо», шел по дорожке к дому.

Как ни странно, дорогу на шестьсот одиннадцатое шоссе я нашла без труда. Часы показывали ровно два. Интервью с Дармой получилось очень коротким, поэтому теперь мне надо было как-то убить больше часа времени, остававшегося до встречи с доктором Тресслер. На полпути в Дойлстаун я завернула в закусочную «Сэмми». Это было одно из тех придорожных кафе, торгующих хот-догами, жареной картошкой и мороженым, где делаешь заказ через затянутое сеткой окошко, которое приоткрывается только затем, чтобы взять у клиента деньги. Я заказала молочный коктейль и взяла его с собой в джип.

Затем я достала блокнот и записала все, что смогла вспомнить из разговора с Дармой — если это вообще можно назвать разговором. Боясь ее спугнуть, я не стала делать заметки в доме — как выяснилось, напрасная предосторожность, потому что в результате я ее все равно спугнула. Было у меня искушение сразу же попытаться проанализировать, почему Дарма так взъерепенилась от моих вопросов, но это означало бы поставить телегу впереди лошади. Сейчас было куда важнее записать ее высказывания и мои впечатления, а выводы можно будет сделать и позже.

Записав все, что вспомнилось, я завела двигатель и поехала дальше. Лэндон говорил, что больница находится совсем недалеко от шоссе и повсюду есть указатели. Так и оказалось. Подъезжая к городу, я сразу заметила синий знак прямо над съездом с шоссе. Я свернула туда, куда указывала стрелка, и, проехав не дольше двух минут, оказалась возле больницы.

Приемная отделения скорой помощи выглядела очень современно. Я объяснила женщине за стойкой, что у меня назначена встреча с доктором Тресслер. Женщина пообещала ее вызвать и велела мне подождать. В приемной было всего несколько человек: супружеская пара (обоим супругам было лет по пятьдесят, причем женщина почему-то была в голубых домашних шлепанцах необъятного размера) и женщина с маленьким сыном, который колотил свою мамашу по голове игрушечной резиновой коровой. Глядя на них, было непонятно, кто из них пациент. Только я присела на краешек стула, как открылась дверь и в приемную быстро вошла женщина в белом халате поверх брюк. Она целеустремленно двинулась в мою сторону. На вид ей было лет тридцать восемь — тридцать девять, внешне привлекательная, правда, немного мужеподобная, и явно куда-то торопилась. Еще не пройдя и полпути до меня, она спросила прямо оттуда:

— Бейли Вэгон?

Я стала подниматься со стула и хотела было исправить ошибку в моей фамилии, но она вскинула обе руки в сигнале «стоп», как если бы я выезжала с плотно забитой стоянки задним ходом, а она давала мне указания.

— Сидите, не вставайте, — сказала она. — У меня срочный пациент, и я буду занята минут двадцать — тридцать. Сожалею, но такие вещи нельзя предвидеть заранее.

— Ничего страшного, я подожду. Спасибо, что уделяете мне время.

— Думаю, вам будет удобнее подождать меня в кафетерии. Вы можете пока выпить кофе, а я прибегу, как только освобожусь.

— Да, пожалуй, так будет лучше, — согласилась я. Доктор Тресслер показала куда-то за мою спину и пояснила:

— Идите по желтому коридору, там везде есть указатели. С этими словами она повернулась и ушла.

Я нашла дорогу до кафетерия и купила себе чашку кофе, который по вкусу напоминал аптечную резинку, если ее перевести в жидкое состояние. Читать мне было нечего, поэтому оставалось только сидеть и медленно потягивать кофе маленькими глотками. Мне снова полезли в голову мысли о прошедшей ночи. Яснее ясного, что Кайла интересует только короткая интрижка, и с моей стороны самым разумным будет порвать с ним, убраться подобру-поздорову, пока не обожглась. Но это были чисто теоретические рассуждения: вряд ли Кайл еще когда-нибудь мне позвонит.

Я одолела почти полчашки кофе, когда на соседний стул опустилась доктор Тресслер и вытянула перед собой ноги. У нее были карие глаза (под нижними ресницами правого я рассмотрела две родинки), прямой нос, большой рот, чуть ли не всю ширину лица, и короткие волосы. Сначала мне показалось, что у нее короткая стрижка, но потом я разглядела, что ее длинные волосы собраны во французский узел. Под белым халатом — коричневые брюки и синяя водолазка, на ногах — коричневые сабо.

— Извините за задержку, — сказала она. — Десятилетний мальчишка поцеловался с асфальтом, катаясь на скейтборде. Пришлось наложить ему двадцать семь швов.

— Наверное, когда наступает теплая погода, к вам привозят пациентов с самыми разными травмами.

— Да, это верно. — Она принесла кофе в пластиковой чашке и большим пальцем сняла крышку. — Значит, вы работаете в «Глянце»? Надеюсь, не вы пишете все эти статейки на сексуальные темы? Вчера вечером я заглянула в один номер, некоторые материалы о-очень откровенные.

— Нет, к таким статьям меня не подпускают, — засмеялась я. — Я пишу о происходящих событиях. Но кроме того, дружу с главным редактором, именно поэтому я и приехала. Как я сказала вам по телефону, по всей вероятности, кто-то пытался ее отравить. Но и Такер Бобб работал в той же области, и я подумала, не может ли его смерть быть как-то связана с этим происшествием.

Доктор Тресслер склонила голову набок.

— Это как же?

— Я слышала, что кое-кто считает, будто Такер отравился ядовитыми грибами.

— Грибами определенного вида.

— Что, извините?

— Грибами определенного вида — Amanita phalloides, более известного как бледная поганка.

— Вы его лечили? — Я открыла блокнот и начала записывать. — Я хочу, чтобы вы знали — мои заметки предназначены только для личного пользования.

— Нет, когда все это происходило, меня не было в городе, я уезжала на симпозиум. Но поскольку Такер Бобб был известным человеком, я просмотрела его историю болезни, когда вернулась.

— А врачи, которые его лечили, ничего не заподозрили? — спросила я как можно небрежнее, чтобы не создалось впечатления, будто я кого-то критикую.

Доктор Тресслер скрестила руки на груди.

— Постарайтесь понять, мы в отделении скорой помощи не так уж часто сталкиваемся со случаями смертельного отравления ядовитыми грибами. Симптомы при этом похожи на симптомы многих других заболеваний. Обычно о том, что пациент отравился именно грибами, можно узнать только с его слов, но если он сам об этом не скажет, то никому это и в голову не придет. К тому же анализы ничего не показывают.

— Почему же это пришло в голову вам? — спросила я опять так же небрежно.

— О, я специально интересуюсь этим вопросом, можно сказать, ядовитые грибы — моя вторая специализация. Я писала диссертацию в больнице скорой помощи в штате Огайо. Как-то раз к нам привезли целую семью выходцев из Лаоса, все были с тяжелейшим отравлением, это было отравление Amanita phalloides. Оказалось, что бледная поганка очень похожа на один съедобный гриб, который растет в Лаосе. Трое погибли, а двоих детей удалось спасти только потому, что им сделали пересадку печени.

— Жаль, что вас не было на дежурстве, когда привезли Такера Бобба.

— Я бы ничем не смогла ему помочь. К тому времени, когда его привезли, его состояние было уже необратимо. А поскольку он ни словом не обмолвился о ядовитых грибах, мне тоже вряд ли могло бы прийти в голову, что он отравился именно ими. Я заподозрила, что дело не обошлось без бледной поганки, только когда побеседовала с его врачом и узнала, что у Бобба был еще один приступ, раньше.

— Боюсь, я не понимаю.

— Да, конечно, извините, сейчас поясню. Когда человек съедает бледную поганку, симптомы обычно проходят три стадии.

Объясняя, она разорвала бумажную крышку от кофейной чашки на три полоски и выложила их в ряд.

— Первая стадия. — Врач указала на первую полоску. — Примерно через шесть часов после употребления бледной поганки человек чувствует сильную боль в животе, у него начинается рвота. При этих симптомах большинство вызывают «скорую помощь», но некоторые списывают свое состояние на желудочный грипп и не обращаются к врачу.

Она показала на вторую полоску.

— Вторая стадия — это период ложного выздоровления. Симптомы исчезают, человек думает: «Ну все, я поправился». Эта стадия длится около четырех дней. — Тресслер дотронулась пальцем до третьей полоски. — Затем — обычно это бывает на пятый день — все симптомы возвращаются в еще более острой форме, тут уже никто не сомневается, что дело очень серьезное. У пациента отказывают почки, печень, сердце. Отравление бледной поганкой особенно опасно для детей, но взрослый тоже может умереть, если съел достаточно много. Теперь вам, наверное, понятно, почему анализы ничего не показывают? Через пять дней после того, как что-то съедено, в пищеварительной системе от него уже не найдешь следов.

— А у мистера Бобба действительно был более ранний приступ?

— Да, я с этого и начала. Я позвонила его врачу, чтобы узнать предысторию. Это был не его лечащий врач — тот живет в Нью-Йорке, — а местный, к которому Такер обращался в случае необходимости. Так вот, этот врач рассказал, что Бобб позвонил ему в выходные и пожаловался на расстройство желудка. Врач предложил ему лечь в больницу. Он предполагал обычное пищевое отравление или желудочный грипп, но для пациентов возраста Бобба потеря жидкости может быть опасной. Бобб сказал, что дождется жену, которая уехала на скачки или еще куда-то, а потом приедет в больницу. Но он не приехал, во всяком случае, не приехал сюда. По-видимому, ему стало лучше и он решил, что обойдется без медицинской помощи. На второй стадии это самое опасное.

— Вы не помните, когда это было, в субботу или в воскресенье?

— Кажется, в воскресенье. Если это действительно было отравление бледной поганкой, то, вероятно, он съел ее в субботу вечером.

— А не могло быть так, что он съел гриб когда-то на неделе, а плохо ему стало в воскресенье?

— Нет, это слишком большой срок.

— Вы знаете, что он увлекался грибами?

— Да, и это тоже укладывается в гипотезу об отравлении грибами. Хотя трудно себе представить, чтобы человек, хорошо разбирающийся в грибах, сварил или поджарил нечто, хотя бы отдаленно напоминающее бледную поганку.

— Так как же могло получиться, что он ее съел?

— Непонятно, правда? Кроме того, если он знал, что ел грибы, почему бы не упомянуть об этом?

Я посмотрела в глаза доктору Тресслер, чтобы убедиться, что я правильно истолковала ее намек, но она опустила голову, так как в этот момент запищал прикрепленный к ее поясу пейджер. Она прочитала сообщение.

— Меня вызывают, у меня всего две минуты. Расскажите о втором случае, есть какое-нибудь сходство с этим?

— Вы имеете в виду, могла ли девушка отравиться бледной поганкой? Не похоже. Яд находился в конфетах, и девушка, которая их съела, умерла через несколько часов после этого. Насколько мне известно, перед этим у нее не было другого приступа. Однако вы все равно мне очень помогли. Можно, я вам позвоню, если появятся еще вопросы?

— Да, конечно, звоните. Но имейте в виду, этим делом, по-видимому заинтересовались в нью-йоркской полиции. Я слышала, что они говорили с директором больницы, думаю, они собираются нас посетить.

Значит, Кэт поделилась с полицией своими соображениями, поняла я. Только бы Фарли не узнал, что я уже побывала в округе Бакс до него.

Мы вместе вышли из кафетерия, и доктор Тресслер показала мне короткий путь к автостоянке. Я прошла лабиринтом коридоров, один раз чуть не заблудилась, но в конце концов все-таки вышла в главный вестибюль больницы. Выходя на улицу через вращающиеся двери, увидела, что небо потемнело и начался слабый дождик. Я бегом побежала в ту сторону где, по моим представлениям, должна была стоять моя машина. Но к тому времени, когда нашла ее, я уже вымокла до нитки.

Укрывшись от дождя в салоне джипа, я не сразу завела мотор, некоторое время просто сидела, осмысливая то, что услышала от доктора Тресслер: неприятности Такера Бобба со здоровьем начались не в Нью-Йорке, как считали его коллеги, а уже в Пенсильвании. Если причиной его смерти стало отравление ядовитым грибом, то этот гриб он съел здесь. И если кто-то специально угостил его бледной поганкой, то произошло это в выходные в округе Бакс. Мне казалось маловероятным, чтобы убийца Хайди, присутствовавший на вечеринке в доме Кэт, за полгода до этого прикончил Такера Бобба в другом штате, и все-таки я не могла сбросить со счетов и такую версию. Возможно, убийца — редактор какого-то журнала или автор; в тот роковой для Бобба уик-энд он мог побывать у него в гостях. А может быть, у убийцы тоже есть дом в Карверсвилле и он как-то ухитрился подсунуть ядовитый гриб в еду Бобба. Последняя мысль была особенно неприятной, ведь в таком случае убийца мог околачиваться где-то поблизости и в эти выходные.



Глава 13



Я ехала в Карверсвилл промокшая и уставшая до полусмерти. Теперь, когда я собрала всю информацию, какую могла получить в округе Бакс, мне хотелось поскорее вернуться в Нью-Йорк и посмотреть, куда меня приведут все ниточки, которые мне удалось нащупать. Однако пытаться провернуть все это в выходные было бесполезно, кроме того, я знала, что Лэндон рад принять меня в своем доме, и уехать, не дождавшись его, было бы с моей стороны просто невежливо.

В конце концов я решила, что пообедаю пораньше в ресторане при местной гостинице, дождусь Лэндона и в субботу, по возможности пораньше, поеду в Нью-Йорк.

Добравшись до дома Лэндона, я первым делом сняла с себя все мокрое и надела брюки и блузку без рукавов. Потом поставила ноутбук на стол в гостиной и набрала солидный кусок будущей статьи про Марки. Около половины седьмого я отключила компьютер и собралась пообедать, прихватив с собой блокнот и общую тетрадь. Дождь кончился, поэтому я решила пойти пешком, тем более что до гостиницы всего несколько кварталов.

Опустились сумерки, воздух был напоен опьяняющим ароматом сирени. Я неспешно шла по улице и, пожалуй, впервые за последние дни расслабилась.

В ресторане было почти пусто. Я выбрала столик на двоих у самой стены, на столике стояла лампа. Я заказала бокал красного вина и после первого глотка открыла блокнот и стала читать сегодняшние записи.

Первым пунктом шла Дарма. Весьма вспыльчивая красотка. Я ожидала увидеть женщину, до сих пор не оправившуюся от внезапной смерти мужа. Как это говорят в таких случаях?.. Убитая горем. Ты чувствуешь себя опустошенным, сломленным отчаянием, голова становится тяжелой, как пушечное ядро, и безвольно падает на спинку кресла — так, кажется, действует на человека смерть любимого. Но Дарма нисколечко не походила на убитую горем. По-видимому, смерть Такера не так уж сильно ее опечалила. Из биографии Бобба, размещенной в Интернете, я узнала, что они прожили в браке всего четыре года, но этого вполне достаточно, чтобы потускнело даже самое безоблачное семейное счастье. Многого я не понимала, но одно знала наверняка: мои вопросы о смерти Бобба здорово разозлили Дарму. Конечно, если бы она действительно была убита горем, ее реакция была бы объяснима — мои вопросы разбередили ее раны. С другой стороны, разве ей самой не интересно узнать, не стал ли ее любимый Такер жертвой убийства? И кто тот Одинокий голубь,[9] которого я видела сначала на заднем дворе, а потом направляющимся в дом? Помощник по хозяйству? Объездчик лошадей? Молодой любовник?

Подошел официант, я сделала заказ — спаржу на закуску (от грибов я воздержалась) и отбивную из ягненка — и перешла к следующему пункту моих заметок, к разговору с доктором Тресслер. Ее гипотеза звучала убедительно, особенно с учетом увлечения покойного грибами. Но, как подчеркнула сама Тресслер, у нее нет доказательств в подтверждение этой гипотезы. Теперь, задним числом, я понимала, что было бы гораздо лучше, если бы я сначала поговорила с доктором Тресслер, а уж потом пообщалась со вдовушкой. Тогда бы я попыталась выудить у нее какие-то подробности последнего уик-энда в жизни Такера Бобба. Я бы спросила, что он ел в субботу вечером, кто был в тот день у них дома, во сколько Дарма вернулась в воскресенье домой. И наконец, почему Бобба не отвезли в больницу. Хотя вряд ли Дарма охотно отвечала бы на мои вопросы.

Я стала мысленно проигрывать разные варианты того, что могло произойти с Такером. Возможно, он отправился в лес по той грунтовой дороге, на которую я случайно выехала, собрал по ошибке бледные поганки и позже, без ведома Дармы, с аппетитом съел их жареными или вареными. Но даже если он и совершил такую глупость, он бы уже при первых признаках неприятностей с животом сообразил, что дело в грибах, и помчался в больницу. Но возможен и другой вариант. Ядовитые грибы случайно или намеренно принес в дом кто-то другой, и Такер съел их, ничего не подозревая. Я представила себе, как он сидит себе этаким королем в гостиной своего большого каменного особняка, на столе горят свечи, и ему подают говядину по-бургундски с морковью, луком и принесенными из леса грибочками… приготовленную очаровательной бывшей редакторшей отдела кулинарии. Гипотеза интригующая, пожалуй, даже заслуживающая внимания полиции. Однако если эта гипотеза верна, то между двумя смертями нет никакой связи, это лишь причудливое совпадение. После возвращения в Нью-Йорк я собиралась узнать название клуба любителей грибов, в который входил Бобб. Может, кто-то из его друзей по клубу объяснит, как он мог съесть бледную поганку.

Принесли мою спаржу. Я закрыла блокнот и занялась едой. Между тем зал стал постепенно заполняться, в основном это были пары. Поглощая свой обед, я украдкой наблюдала за тем, как они общаются. Разница между теми парами, которые образовались недавно и не могли наговориться друг с другом, и теми, кто вместе достаточно давно, чтобы исчерпать темы для разговора, была очень заметна. Кое-кто иногда бросал взгляды в мою сторону. Наверняка их удивляло, что я делаю одна в деревенском ресторанчике в пятницу вечером. В первое время после замужества мне несколько раз удавалось уговорить мужа провести романтический уик-энд в сельской гостинице. Это входило в мои планы по возрождению наших отношений. Дело в том, что в первые полгода знакомства между нами существовала глубокая связь, но стоило нам официально пожениться, как буквально с первого же дня эта связь начала разрушаться, сначала почти незаметно, но потом со все нарастающей скоростью. Во время этих злосчастных поездок, задуманных как романтические, мой муж не знал, чем заняться, и вообще вел себя странно. В номере он беспокойно ходил по комнате, а за столом вечно вытягивал шею так, словно воротник рубашки был ему тесен. Первым делом я заподозрила даже не пресловутую другую женщину, а наркотики — кокаин, крэк, — но мое собственное частное расследование ничего такого не обнаружило. В конце концов я, конечно, узнала истинную причину: поневоле будешь метаться и ерзать, когда задолжал букмекеру двадцать тысяч.

«Когда-то еще мне доведется сидеть в таком месте с мужчиной?» — думала я. Полгода назад я еще не была готова к более или менее глубоким отношениям, но в последнее время меня что-то сильно потянуло на романтику. С Кайлом я, конечно, в такое местечко ни за что не попаду. Во-первых, наши отношения довольно быстро сходят на нет, а во-вторых, он вообще боится как черт ладана даже отдаленного намека на романтику. Такое больше подходит мужчинам вроде красивого и обходительного доктора Херлихи. Интересно, где он сейчас? Может, показывает свою нью-йоркскую берлогу вашингтонской подружке, прикатившей на выходные? Как ни странно, эта мысль была мне неприятна.

Я перестала прислушиваться к разговорам и постаралась сосредоточиться исключительно на еде, ни о чем больше не думая. К тому времени, когда я выпила кофе и попросила счет, зал был полон под завязку. Проходя на обратном пути мимо бара, я увидела, что и там полно народу — возле стойки собралась целая толпа, а у стены за столиками под белыми скатертями в клубах табачного дыма тоже сидели люди. В коридоре хозяйка сосредоточенно читала журнал бронирования, по-видимому выискивая имена только что прибывших мужчины и женщины. Мой уход остался незамеченным.

Выйдя на узкую длинную веранду, я в первый момент опешила: пока я ела, на улице сильно похолодало. К тому же стало темно хоть глаз выколи. А я-то как дура пришла пешком. Хотя до дома Лэндона было недалеко, перспектива прогулки по холоду да еще и в темноте меня как-то не прельщала. На веранде стояли кресла-качалки. Я села в одно, достала мобильник и стала звонить Лэндону. Пора бы ему подъехать. Если я попрошу его забрать меня отсюда, он как мужчина старой закалки не сочтет это капризом. Странно, но на мой звонок ответил автоответчик. Час, когда Лэндон обещал приехать, давно миновал, а он обычно пунктуален до безобразия. Только бы с ним ничего не случилось в дороге.

Я встала с кресла-качалки, застегнула свой кардиган, спустилась с веранды и вышла на главную улицу. Впереди горели уличные фонари, кроме того, свет падал из окон второго этажа дома, где располагалась антикварная лавка. Я пошла по улице, звуки, доносившиеся из ресторана, стали удаляться. Вот кто-то открыл дверь, и нестройная какофония голосов на несколько секунд зазвучала громче; затем на стоянке хлопнула дверца машины. Я миновала небольшой универмаг, на его двери висела табличка «Закрыто», потом антикварную лавку. В окно второго этажа было видно какую-то женщину, наверное, это хозяйка, живущая над своей лавкой. Сам дом похож на тот, в который четыре года назад переехала моя мать, и он тоже окружен белым забором из штакетника.

Подумав о матери, я вспомнила, что она когда-то подвалилась со мной своими соображениями насчет странных совпадений. Мама считает, что как минимум половина всех событий, которые мы приписываем случайностям, не видя между ними связи, на самом деле таковыми не являются. Они связаны, хотя и необязательно напрямую, и если копнуть достаточно глубоко или присмотреться к ним получше, можно эту связь заметить. Мама завела этот разговор вечером того дня, когда у нее в гостях побывали два моих брата с женами. Она пригласила их на обед, и обе невестки привезли по лимонному торту. Я в те выходные была дома и позже, загружая посуду в посудомоечную машину, заметила, что, дескать, какое удивительно совпадение вышло с тортами. В ответ мама сказала, что это не такая уж случайность. Возможно, пояснила она, в одной из кулинарных передач, которые ведет по телевизору Марта Стюарт, недавно давали рецепт лимонного торта, и обе женщины его записали. А может быть и так, продолжала она рассуждать, что Эми неделю или две назад в разговоре с Сидни упомянула, что собирается принести на обед лимонный торт. Сидни могла тогда слушать ее вполуха, но идея у нее отложилась, хотя источник, откуда эта идея пришла, напрочь улетучился из головы, и позже ее «осенило»— она решила испечь лимонный торт, считая, что сама до этого додумалась. А возможно и еще одно, несколько даже зловещее объяснение. Сидни могла узнать о планах Эми и решила ее переплюнуть: испечь такой же торт, только вкуснее (он и правда получился вкуснее).

Я задумалась, какое объяснение мама предложила бы на этот раз. Если бы я сказала, что возможное отравление Такера Бобба грибами и неудавшееся покушение на Кэт — удивительное совпадение, а она бы с этим не согласилась. Мама отметила бы что и Такер и Кэт — люди сложные, им нетрудно нажить себе врагов, так что вероятность быть отравленными у обоих больше, чем у среднестатистического человека. А возможно и другое — тот, кто пытался отравить Кэт, знал о циркулировавших слухах, будто Такер отравился ядовитыми грибами, и они его вдохновили, хотя сам он мог об этом даже не догадываться. Или же человек, пытавшийся убить Кэт, нарочно использовал яд, чтобы ее смерть впоследствии связали со смертью Такера. Отравлены два главных редактора. Это могло навести на мысль, что кто-то в отрасли точит топор на главных редакторов или на женские журналы вообще, и человек этот ухитрился полгода назад отравить Такера Бобба, а теперь принес в дом Кэт коробку со смертоносными конфетами. Такая гипотеза отвела бы подозрения от людей из близкого окружения Кэт и ее ближайших коллег.

Если дело обстоит именно так, значит, убийца очень умен. Он тщательно продумал план действий. Кроме того, это означает, что он достаточно хорошо знает журнальную среду, чтобы быть в курсе слухов, ходивших о смерти Такера Бобба. Только одна нестыковка: убийца не знал, что Бобба отравили не в Нью-Йорке, а в округе Бакс, и это делает версию о заговоре против главных редакторов маловероятной. Я дошла до Персиковой улицы, где жил Лэндон. Перед тем как свернуть за угол, от которого мне предстояло пройти еще два квартала, я остановилась и оглянулась назад. Ни на улице, ни на тротуаре никого не было, тишину нарушал только шум ветра в ветвях деревьев; из-за этого казалось, что сейчас не поздняя весна, а осень. Пока я стояла, свет в окнах над антикварной лавкой погас. Я пошла дальше, прибавив шаг. Персиковая улица шла немного в гору, здесь фонарей было меньше, и хотя в некоторых окнах горел свет, многие дома стояли темные, — их обитатели либо куда-то ушли, либо легли спать. На какую-то секунду ветер внезапно прекратился, словно его кто-то выключил, а потом подул с новой силой. Деревья качались так, что листья серебрились в лунном свете. Дом Лэндона еще не был виден, но я знала, что он совсем рядом, сразу за изгибом дороги. Внезапно где-то впереди меня, рядом со стоящей машиной, раздался какой-то скребущий звук. Я еще и испугаться не успела, как из-под машины выскочил опоссум, пробежал по тротуару и скрылся где-то на заднем дворе ближайшего дома. Наконец я увидела впереди дом Лэндона и сразу поняла, что он приехал. Уходя, я оставила включенной только лампу в гостиной, но сейчас свет горел и в его спальне, и над входной дверью. На радостях я перешла набег и бежала до самого дома. Открыв дверь своим ключом, я влетела в прихожую и крикнула:

— Привет, это всего лишь я, твоя любимая гостья!

Тишина. Я подумала, что Лэндон или в спальне, или в ванной и не слышит меня за закрытой дверью. Поднявшись на второй этаж, я заглянула в открытую дверь спальни Лэндона и несколько раз позвала его по имени. Дверь в ванную тоже открыта, но там темно. Я отодвинула тюлевую занавеску и взглянула на подъездную дорогу к черному ходу, куда не посмотрела раньше: машины Лэндона не было. Я снова задернула занавеску и тут только заметила на столе рядом с лампой небольшую коробочку. Это был таймер, значит, лампа сама включалась в определенное время. А лампочка над входной дверью, наверное, управлялась фотоэлементом. Следовательно, Лэндон еще не приехал. Я посмотрела на часы, они показывали семнадцать минут десятого. Я выключила свет в спальне и вернулась на первый этаж.

Когда я включала свет в комнатах первого этажа, мой взгляд упал на автоответчик. Сигнальная лампочка на нем мигала, показывая, что есть сообщение. Вероятно, это то, которое оставила я сама, когда звонила из ресторана, но не исключено, что было сообщение и от моего пропавшего хозяина. Я нажала кнопку прослушивания. Так и есть, я услышала голос Лэндона.

— Бейли, ты здесь? Нет? Ради Бога, прости, но я только что вышел с невероятно скучного совещания. Сейчас девять, и я боюсь садиться за руль. Я не наркоман и, уж конечно, не некрофил, но в последнее время у меня появилась дурная привычка засыпать за рулем, если дело происходит вечером. Надеюсь, ты меня простишь, если я отправлюсь в путь завтра с утра пораньше. Не завтракай без меня, я приготовлю яичницу-болтунью с черной икрой.

Здорово. У Лэндона нет кабельного телевидения, а во всей его коллекции видеокассет нет ни одного фильма, снятого после шестьдесят четвертого года, но самое неприятное даже не это. Беда в том, что у меня мурашки бегут по коже при одной мысли о том, что придется ночевать в его доме одной. Я даже подумывала сесть в свой джип и отправиться обратно в Нью-Йорк, но потом вспомнила, что выпила за обедом два бокала вина, так что за руль садиться не стоило.

Я обошла все комнаты, осмотрела все окна и двери, чтобы убедиться, что они заперты. Лэндон как-то сказал, что не стал ставить охранную сигнализацию, потому что городок безопасен, да и соседи близко. Его беспечность проявилась и в выборе замков: хотя входная дверь запиралась изнутри на довольно прочный засов, застекленная дверь черного хода в кухне вместо замка имела всего лишь кнопку-защелку в ручке. Окна выглядели более внушительно, на всех шпингалеты и все заперты — все, кроме большого двустворчатого окна в столовой, которое я проверяла предпоследним. К своей досаде, я обнаружила, что это окно было покрашено, когда шпингалет находился в открытом положении, причем красили его так раз пять, и теперь запереть окно было просто невозможно. Чертыхаясь вслух, я попыталась повернуть шпингалет, но ничего не вышло. Я, конечно, постаралась не поддаваться панике, но уже ощущала, как ко мне подкрадывается страх. Мне оставалось только утешать себя мыслью, что город, по словам Лэндона, совершенно безопасен.

Я поднялась наверх, прихватив с собой стакан минеральной воды, наполнила ванну при гостевой спальне горячей водой и плеснула в нее щедрую порцию ароматического геля. Примерно с полчаса я отмокала в ванне, листая старые журналы, которые хранились тут же в корзине, и слушая, как поскрипывает и потрескивает старый дом. Использовав всю горячую воду, я вылезла из ванны и облачилась в пижаму. После этого я спустилась вниз и включила старенький телевизор, чтобы посмотреть десятичасовой выпуск новостей.

На окнах висели только тонкие белые занавески, почти прозрачные, и мне было не очень-то приятно сидеть в одной пижаме: я чувствовала себя выставленной на всеобщее обозрение. В конце концов я снова поднялась наверх, даже не дождавшись конца передачи. Уходя, я не стала выключать лампу в главной гостиной. У меня с собой была книжка, и я собиралась почитать, пока не засну — учитывая, с какой скоростью я приближалась к этому состоянию, это могло случиться и под утро. Ночь стояла холодная, но в гостевой спальне было душно, и я чуть-чуть приоткрыла ближайшее к кровати окно, рассудив, что вряд ли кто-нибудь полезет в дом по приставной лестнице. Забравшись под одеяло, я открыла книгу — биографию Анны Болейн, мне настоятельно советовали ее прочесть перед предстоящей поездкой в Англию. Как ни странно, читая о заговорах и смертях, происходивших несколько веков назад, я постепенно расслабилась. Я проглотила четыре главы и с удивлением почувствовала, что начинаю засыпать. Тогда я выключила свет и опустила голову на подушку в мягкой наволочке — Лэндон покупал постельное белье только высшего качества.

Я проснулась, будто от толчка, и не сразу поняла, где нахожусь. Некоторое время я напряженно всматривалась в темноту, пытаясь разглядеть окружающую обстановку, но потом вспомнила, что я у Лэндона, в округе Бакс. Я посмотрела на часы — светящиеся цифры показывали пятнадцать минут третьего. Странно, когда я просыпаюсь по ночам, то обычно это бывает позже. Я попыталась сообразить, что меня разбудило: сон или что-то другое? И тут я услышала звук. Снаружи донесся скрип, как будто кто-то шел по гравию или наступал на сухие ветки. Мое сердце подпрыгнуло. Я вспомнила опоссума, который попался мне по дороге. Может, он завернул в эту сторону? Некоторое время я лежала совершенно неподвижно, выжидая и прислушиваясь. Звук повторился, и на этот раз я поняла, что опоссум тут ни при чем, это определенно человеческие шаги, и звучат они под моим открытым окном. Может, Лэндон передумал и все-таки выехал на ночь глядя? Но даже если бы он выехал часов в десять, он бы добрался гораздо раньше.

Снова послышались шаги, но уже не под моим окном. Я тихо выскользнула из-под одеяла, встала на колени и на четвереньках подобралась к окну. Осторожно подняв голову, я посмотрела влево, откуда, как мне казалось, шаги слышались в последний раз. Хотя за окном было темно, свет, проникавший из гостиной, позволил разглядеть силуэт — как мне показалось, мужской. Мужчина шел по краю подъездной дороги, направляясь к черному ходу. Неожиданно он остановился. Я быстро пригнулась, на случай если он посмотрит в мою сторону. Когда я снова подняла голову, мужчина исчез, и я не знала, то ли он пошел куда-то дальше вдоль боковой стены дома, то ли завернул за угол и теперь находится на заднем дворе.

Черт, мне срочно нужен телефон! В спальне Лэндона стоял аппарат, я была почти уверена в этом. Я вскочила и в темноте помчалась в его комнату, по дороге больно ударившись бедром об угол книжного шкафа в коридоре. Телефон, как я считала, должен был стоять на одной из прикроватных тумбочек. И, потыкавшись наугад в темноте, я его нашла. Цифры светились, и я набрала 911. После третьего гудка ответила оператор. Я выпалила:

— Ко мне в дом кто-то забрался!

От страха я даже не сразу вспомнила адрес Лэндона. Пока оператор заверяла меня, что немедленно высылает машину, я бочком придвинулась к окну и посмотрела на задний двор. Здесь было совсем темно, и я ничего не увидела, если не считать тусклого блеска плитки, окаймлявшей бассейн.

Оператор велела мне оставаться на линии, но мне нужно было посмотреть, куда девался этот тип. Поэтому я положила трубку на стол, на цыпочках вышла в коридор и осторожно прокралась до верхней площадки лестницы. Здесь я услышала новый звук: кто-то поворачивал ручку двери черного хода, туда-сюда, туда-сюда, расшатывая замок. Я поняла, что должна срочно что-то предпринять.

Мои глаза постепенно привыкли к темноте, и я разглядела гнутую металлическую стойку для прогулочных тростей, которая стояла на верхней площадке лестницы. Я протянула руку, схватила первую попавшуюся трость и рывком выдернула ее из стойки. Когда я стала спускаться по лестнице, сердце у меня билось так сильно, что шумело в ушах. Дверь больше не дребезжала, но я вспомнила про окно в столовой, которое мне так и не удалось запереть.

На нижней ступеньке лестницы я остановилась. Кухня находилась дальше по коридору, если идти в сторону, противоположную входной двери. Теперь там было абсолютно тихо и темно. По левую руку от меня располагалась гостиная, из открытой двери на пол коридора падала полоска света. Справа от меня находился погруженный в темноту кабинет Лэндона, из него дверь вела в столовую. Я стала медленно продвигаться в сторону кабинета, затем через него вышла в столовую.

В столовой никого не было, окно было по-прежнему закрыто. Я некоторое время постояла в тени, напряженно глядя за окно и сжимая в руке прогулочную трость. «Поскорее бы приехала полиция», — мысленно повторяла я.

Внезапно снова раздался звук, теперь где-то позади меня. Я резко развернулась, мой взгляд метнулся к кухонной двери, и я увидела мужской силуэт. Мужчина стоял спиной ко мне всего в нескольких футах. Вдруг, словно учуяв мой запах, он начал поворачиваться. Я быстро шагнула к нему, подняла трость и изо всех сил ударила его. Я хотела ударить по голове, но промахнулась, удар пришелся по плечу. Мужчина вскрикнул, у него подогнулись колени, Я подняла трость, замахиваясь для нового удара, но он успел приподняться и отшатнуться вправо, поэтому мой удар на этот раз пришелся по краю кухонного стола. Я попятилась, мужчина выпрямился и повернулся ко мне лицом, только лица я не увидела: на нем был вязаный шлем лыжника, глазки-бусинки, казалось, прожигали взглядом ткань. Он рванулся ко мне. Я сделала резкий шаг назад и в сторону, и хотя мне не удалось совсем увернуться от него, он все же не налетел на меня всей своей массой. Я попятилась дальше и ударилась задом о край обеденного стола. Мужчина снова бросился на меня. От него воняло потом. Я замахнулась тростью и на этот раз сумела ударить его по голове. Он выругался, выхватил у меня трость — я увидела, что он в перчатках, — и швырнул ее в дальний угол столовой, где она разбила что-то стеклянное.

— Я вызвала полицию! — выпалила я задыхаясь. — Они уже выехали!

Я повернулась и попыталась убежать, но этот тип схватил меня за руку и толкнул с такой силой, что я упала на четвереньки. Судорожно ловя ртом воздух, я перевернулась на спину, чтобы можно было его лягнуть. Но когда у меня в глазах прояснилось, я увидела, как он поворачивается и, пошатываясь, идет в сторону кухни. Хлопнула сетчатая дверь, и я услышала его шаги на лестнице черного хода. Я вскочила на ноги и побежала в кухню. В открытую дверь было слышно, что мужчина продирается через кусты, которые росли на заднем дворе. Потом в дальней части двора вспыхнул свет — по-видимому, мужчина зажег фонарь. Луч попрыгал несколько секунд и погас. Секунд тридцать стояла полная тишина, потом где-то на соседней улице заурчал мотор автомобиля.

Я захлопнула кухонную дверь, зажгла верхний свет и, поднатужившись, придвинула вплотную к двери стол — как выяснилось, от замка было мало проку. Выпрямившись и подняв руку, я заметила, что она дрожит. Казалось, дрожь идет откуда-то извне, как будто я держу в руках раненую птицу, которая пытается освободиться. Чтобы успокоиться, я несколько раз глубоко вздохнула.

С улицы донесся гул машины. Несколько жутких мгновений я думала, что бандит вернулся и подъезжает прямо к дому. Я бросилась через коридор в прихожую и посмотрела в окно. Оказалось, что это приехала полиция. Машина ехала с выключенной сиреной, но на крыше сверкала мигалка.

Из машины выскочили двое полицейских в форме и побежали к входной двери, каждый держал руку на кобуре. Наверное, я выглядела совсем ошалевшей, потому что едва они вошли в дом и посмотрели на меня, один из них — симпатичный парень лет двадцати с небольшим — положил руку мне на плечо и участливо спросил, как я себя чувствую.

— Со мной все в порядке, только я почему-то дрожу.

В подтверждение этих слов мой голос действительно дрогнул.

— Взломщик был в доме?

— Да, я думаю, он вошел через дверь в кухне, хотя я точно помню, что запирала ее. Я его ударила тростью, и он убежал.

— Вы не видели, в каком направлении он скрылся?

Я махнула рукой в сторону двери черного хода.

— Он ушел через задний двор, я слышала, как на улице, которая проходит за домом, заработал мотор, наверное, это была его машина.

— Оставайтесь на месте, — сказал симпатичный полицейский.

Он и его невысокий плотный напарник снова положили руки на пистолеты и прошли в кухню. Мне было слышно, как они отодвигают от двери стол и один из них докладывает кому-то по рации о попытке кражи со взломом. Как только они вышли из дома, я включила еще больше света и снова вернулась в кухню. Дверь черного хода была приоткрыта, и я присмотрелась к ней получше, ни к чему не прикасаясь. На замке не было ни малейших признаков того, что над ним кто-то поработал, стекло в двери осталось в целости и сохранности. Я огляделась, проверяя, не оставил ли взломщик каких-нибудь следов. Ровным счетом ничего — если не считать ужаса, который я все еще чувствовала.

Мне было видно, как полицейские ходят по заднему двору, лучи их фонариков прыгали в темноте, я слышала их голоса. Я попыталась рассуждать логически. Полицейские упоминали о краже со взломом, но мне в это не верилось. Стоило мне один-единственный раз остаться ночевать одной в доме Лэндона, как именно в эту ночь в дом забрался взломщик! Это совпадение попадало в разряд тех, которые моя мама случайными не признавала. Ясно, что появление этого типа связано со мной. Возможно, убийца действительно живет в Карверсвилле и каким-то образом узнал, что я здесь и остановилась в этом доме. Или же он следовал за мной от самого Манхэттена.

Я вышла из кухни и взбежала по лестнице наверх. Быстро сняв пижаму и натянув джинсы и футболку, я стала бросать свои вещи в дорожную сумку. Полицейские не будут стеречь меня постоянно, а оставаться в одиночестве и дожидаться нового визита непрошеного гостя я не собиралась. Я собрала вещи, спустила сумку вниз и поставила возле лестницы. В это время полицейские вошли через кухню в коридор. Тот, что был постарше и потолще, немного запыхался. Молодой и симпатичный ненавязчиво подтолкнул меня к стулу в гостиной и спросил:

— Вы миссис Хейес?

Наверное, перед тем, как ехать по вызову, они навели справки, кому принадлежит дом. Я объяснила, кто я такая, откуда приехала и почему оказалась в чужом доме одна.

— Расскажите подробно, что произошло. — Это снова заговорил симпатичный. — Кстати, я офицер Эндрюс, а это офицер Перски.

Я рассказала обо всем, что произошло, объяснив, что о моем визитере могу сказать только то, что он был выше среднего роста. Когда я стала рассказывать, как этот тип меня толкнул, оба полицейских всполошились и стали спрашивать, не нужна ли мне медицинская помощь.

— Нет, со мной все в порядке, у меня только колено оцарапано. Вы установили, как он проник в дом?

— Следов взлома не обнаружено, — сказал Эндрюс— Поскольку вы сказали, что заперли двери, возможно, он открыл дверь черного хода при помощи кредитной карточки. Замки такого типа можно открыть карточкой. Вы можете оценить, украдено ли что-нибудь, или с этим вопросом нам придется обратиться к вашему другу?

— Вряд ли у взломщика было время что-то украсть. Когда я застукала его на кухне, он, по-моему, только что вошел.

— Это ваша машина стоит на подъездной дороге?

— Да, а что?

— Дело в том, что по машине сразу ясно, что в доме кто-то есть. У нас тут случаются иногда кражи со взломом, но обычно они происходят, когда хозяева на работе или уехали. — Он помолчал. — Я понимаю, что мой вопрос может показаться вам странным, но все же я должен спросить: у вас есть враги?

Я ответила уклончиво:

— Как я уже говорила, я приезжая.

— А как насчет бывшего бойфренда, который был бы на вас обижен и мог бы приехать за вами сюда? — спросил Эндрюс улыбаясь.

Я устало улыбнулась в ответ.

— Такого нет, во всяком случае, сейчас.

— Вы куда-нибудь сегодня выходили? Мог кто-то проследить за вами до самого дома?

— Я обедала в ресторане и возвращалась одна и пешком. Вообще-то я смотрела по сторонам, но не исключено, что кто-то мог идти за мной следом и остаться незамеченным.

Это был подходящий момент, чтобы рассказать о последних событиях, которые происходили со мной в Нью-Йорке, но я им не воспользовалась. Мне показалось, что, вникая во все детали именно сейчас, именно с этими полицейскими, я только все усложню. Лучше я поговорю с Фарли. Когда вернусь в Нью-Йорк.

— Ну что же, утром мы пришлем вам людей, посмотрим, удастся ли им обнаружить отпечатки пальцев.

— Он был в перчатках.

— Значит, не удастся. Но он оставил следы подошв на заднем дворе, они тоже могут пригодиться.

Я сказала:

— Завтра вам придется подождать приезда мистера Хейеса.

— А вы куда денетесь?

— Я здесь не останусь. Прямо сейчас я возвращаюсь в Нью-Йорк.

Оба полицейских дружно вскинули руки в знак протеста. Эндрюс заявил, что это плохая идея, что мне не стоит ехать одной в такой час и что я не в том состоянии, чтобы садиться за руль. Он пообещал, что, если я останусь, мимо дома каждые пятнадцать минут будет проезжать патрульная машина. Но я сказала, что ни за что не останусь здесь.

Поняв, что переубедить меня не удастся, полицейские предложили проводить меня до выезда из города — на всякий случай, чтобы убедиться, что за мной никто не едет. Мы покинули дом вместе, и я увидела, что некоторые соседи, кутаясь в халаты, вышли на веранды перед своими домами. Мужчина из дома через дорогу даже подошел поинтересоваться, что стряслось. Эндрюс объяснил, что случилось, и спросил, не заметил ли тот чего-нибудь подозрительного. Сосед ответил, что нет, не заметил, и стал взахлеб заверять, что на их улице раньше никогда ничего не случалось.

Я попрощалась с обоими полицейскими, пожала им руки, открыла джип, бросила сумку на заднее сиденье и села за руль. Полицейские, как и обещали, поехали за мной следом, как будто наши машины составляли официальный кортеж. Они проводили меня даже дальше, чем до выезда из города, и минут десять ехали за мной по шестьсот одиннадцатому шоссе, но потом повернули назад, помигав на прощание фарами.

Я осталась одна. Вдоль дороги стояли в основном торговые здания, на крышах горели лампочки сигнализации, отбрасывая зловещий свет на пустые автостоянки. Я чуть ли не каждую минуту смотрела в зеркало заднего вида и проверяла, нет ли за мной слежки, но позади было пусто. Пару раз я видела сзади машины, но они сворачивали в сторону или обгоняли меня и уезжали дальше. Настал момент, когда мне пришлось свернуть с шоссе и петлять по проселочным дорогам, чтобы в конце концов выехать на семьдесят восьмую автостраду. Я вцепилась в руль, руки у меня дрожали. Дома, мимо которых я проезжала, стояли темные и казались необитаемыми, только в каком-то одном повсюду горели электрические лампочки, имитирующие свечи. Я ездила этим путем раз пять или шесть, но глубокой ночью — ни разу, и очень боялась заблудиться. За пятнадцать минут езды мне встретилась всего одна машина — спортивный автомобиль, похоже, битком набитый гуляками. Самое страшное, что случилось со мной на этом пути, — я где-то подцепила запах скунса, который все никак не выветривался.

Наконец дорога влилась в семьдесят восьмую автостраду, и я сразу почувствовала себя лучше, хотя, конечно, ехать по этой автостраде — это вам не по пляжу гулять в солнечный денек. Мимо меня мчались сплошь грузовики и трейлеры, я старалась скромно держаться в среднем ряду. Я вставила в плеер диск с ариями из опер Пуччини в исполнении Марии Каллас, открыла бутылку минеральной — я всегда держу в машине небольшой запас — и одним махом ее ополовинила. Меня не оставлял вопрос, не стоило ли быть более откровенной с этими двумя полицейскими? Но мое дело было слишком сложное, чтобы посвящать в него патрульных офицеров, которые даже не будут знать, как распорядиться этой информацией. Вот Фарли — другое дело, ему я все расскажу. Хотя, услышав этот рассказ, он точно не погладит меня по головке.

Небо впереди стало светлеть — приближался рассвет. Над горизонтом вспыхнули первые лучи солнца. Наверное, это должно было меня взбодрить, но дрожь в руках все никак не проходила.



Они спустились на первый этаж, прошли мимо кабинета доктора Мамонтова и уперлись в железную дверь, которая никогда не отпиралась при лицеистах. Ректор полез под рясу, под которой оказались толстые брюки в елочку, вынул ключ, повернул. За первой дверью оказалась вторая, тоже железная, с шифрованным замком. Савватий убедился, что Браго не подсматривает, набрал номер и надавил на стальную рукоять. Дверь отворилась, и оба шагнули прямо в кабину лифта.

Глава 14



- У нас тут свой Лицей, - подмигнул Савватий, нажимая на кнопку под цифрой 2. Автоматические створки сомкнулись, и лифт бесшумно провалился под землю.

Когда я заехала на стоянку, было почти полшестого. Все два квартала, отделявшие гараж от дома, я бежала. В вестибюле дежурил ночной портье, довольно противный тип, форменная кепка ему велика размера на три, наверное, он позаимствовал ее у своего дневного сменщика. Увидев меня, он мерзко ухмыльнулся, словно говоря: «Ну что, детка, веселая была ночка?» Я прошмыгнула мимо, бросив на него взгляд, который, как я надеюсь, сказал ему, что я считаю его самым найнелепейшим придурком на свете. И вот наконец, заперев за собой дверь квартиры и включив свет, я смогла вздохнуть с облегчением. Искушение разбудить Лэндона и выговориться было велико, но я его преодолела. Вместо этого я написала Лэндону записку, что я дома и чтобы он не уезжал, не поговорив со мной. Подсунув записку под его дверь, я вернулась к себе. Внезапно на меня навалилась непреодолимая усталость. Однако я боялась, что если буду спать в спальне, то не услышу звонка в дверь, поэтому я устроилась на диване и накрылась пледом.

Через две секунды ездоки оказались в маленьком кабинете - неряшливом ужасно, хотя и богато обставленном. С полировкой обходились варварски, туша об нее окурки, пепельница в виде старинной чаши была переполнена. Резной, штучной работы стол, занимавший половину комнаты, пребывал в состоянии хаоса - не сам он, конечно, а то, что на нем находилось: распечатанные документы, сотовый телефон, все те же окурки, два пузатых бокала, компьютер, штук пять авторучек и столько же пластиковых карт, банковских и телефонных. Еще треть помещения отхватил диван, так что для пары глубоких кожаных кресел места почти не оставалось. В углу на полочке стояла видеодвойка, повсюду пестрели скользкие журналы, а воздух был многозначительный, сложный. На стене висел огромный календарь с одноклеточной девицей.

Я проспала всего часа два, когда в дверь позвонил Лэндон. Моя записка его встревожила, а когда он услышал от меня про вторжение в дом, то был просто в шоке. Прежде чем Лэндон успел высказать предположение, кто бы это мог быть, я изложила свою теорию, что инцидент как-то связан с моим участием в деле Кэт, а вовсе не с тем, что кому-то захотелось стянуть столовое серебро Лэндона. Тем не менее, заявила я, мне бы не хотелось, чтобы он оставался в этом доме на ночь один. Лэндон меня успокоил: оказалось, что он ждет и других гостей, так что одному ему оставаться не придется. Его куда больше заботило, что я останусь одна, да еще и, по-видимому, в состоянии посттравматического синдрома. Я заверила его, что со мной все в порядке, и сообщила имена полицейских, которые приезжали по моему вызову и с которыми в случае чего можно связаться. На прощание я настоятельно посоветовала Лэндону врезать в дверь черного хода нормальный замок.

- У, с-сука! - отец Савватий сорвал с себя тяжелый крест и остервенело запустил им в угол. - Великое дело - расслабиться! Достал меня монастырь... Чувствуйте себя, как дома, здесь нас никто не услышит.

Проводив Лэндона, я устало потащилась в спальню, разделась, рухнула в кровать и тут же уснула. Давно я не спала так крепко — наверное, несколько лет. Проснулась я разбитая, с головной болью и с таким ощущением, словно только что совершила семнадцатичасовой перелет через Тихий океан.

Браго брезгливо огляделся, колупнул ногтем кожу кресла, сел.

- А мне даже нравится вся эта старомодность... церемонии, выверты. Как-то неловко переходить на человеческий язык.

Душ немного помог, после двух чашек кофе мне стало еще лучше. Нужно было поесть, и я решила прогуляться до того ресторанчика, в котором встречалась с Джеком Херлихи. Перед самым уходом я вспомнила про автоответчик и проверила сообщения. Пока меня не было, несколько раз звонили друзья, один раз звонил мой брат Кэм, а мультипликационный пес, с которым я познакомилась в четверг в, клубе, каким-то образом раздобыл мой телефон и оставил: на автоответчике длинное занудное сообщение. Что интересно, ни одного звонка от убийцы. Можно подумать, он знал, что я собираюсь уехать из города на выходные.

- Ну, стилизуйтесь... Простите за бедлам, но нора есть нора, она должна иметь жилой вид. Берлога, мать ее, логово! - ректор ухватил рясу и потянул через голову. Оставшись в гражданском костюме, он отпер дверцу встроенного в стену бара, достал мартини, коньяк, блюдечко с нарезанным лимоном, фисташки. Немного подумав, заменил бокалы.

Я вышла из дома на Девятую улицу и несколько раз посмотрела в обе стороны. Ничего подозрительного, обычные люди, кто-то идет за покупками, кто-то вышел на пробежку, кто-то катается на роликах или выгуливает собаку, а некоторые, по-видимому, направляются в парк на Вашингтон-сквер, чтобы просто понежиться на солнышке. Несколько человек даже сменили обычный для местных жителей черный цвет на пастельные оттенки.

- Не надо бы мне, здоровье совсем плохое, - вздохнул Браго, принимая коньяк. Он прищурился на ректора: - Какой ваш настоящий сан?

В ресторане я заказала салат «Цезарь» и стакан чаю со льдом. Но когда салат принесли и я съела несколько сухариков,[10] то абсолютно не почувствовала вкуса, с таким же успехом я могла бы жевать сено. Я все еще не пришла в себя после кошмарной ночи. Однако, анализируя произошедшее, теперь я, кажется, начала кое-что понимать. Я больше не считала, что ночное нападение на меня было связано с моей бурной деятельностью в отношении дела Кэт, во всяком случае, если и существовала какая-то связь, то лишь косвенная.

- Такой же, какой у вас, - Савватий сделал свирепое лицо и вылил свой бокал в бороду.

Дело в том, что никто из присутствовавших на вечеринке в доме Кэт не мог знать, что я собираюсь переночевать в доме Лэндона. О том, что я направляюсь в Пенсильванию, знала одна Кэт. Я оставила ей контактный телефон, но не говорила, у кого остановлюсь, так что она не могла сообщить об этом убийце даже случайно. Кроме того, я была совершенно уверена, что из Нью-Йорка за мной никто не увязался. Проезжая по проселочным дорогам, по которым приходится добираться от автострады до дома Лэндона, я время от времени просто по привычке посматривала в зеркало заднего вида. Временами позади меня не было вообще ни одного автомобиля.

- Понятно. И как вам только удается? Ну, не буду, не буду. Я лишь одно хотел спросить, и все забывал: откуда такие странные имена? Я еще понимаю Гермоген, но Коллодий, Таврикий...

Но один человек точно знал, где я остановилась: это Дарма. Она спросила, и я ответила, назвала и город, и фамилию Лэндон. Его имя есть в телефонном справочнике, так что она без труда могла узнать адрес. Колючая, вспыльчивая Дарма. Кажется, своими расспросами о смерти Такера я невольно задела ее больное место. Может быть, дело и впрямь нечисто, возможно, она на самом деле подмешала мужу в еду ядовитые грибы, тогда, понятное дело, ей не понравилось, что я сую нос в эту историю. Ясно, что не сама Дарма ворвалась в дом Лэндона, спрятав свои локоны под вязаным шлемом лыжника, но это вполне мог быть Одинокий голубь, которому поручили напугать меня так, чтобы я убралась из города.

- Команда валяла дурака. Придумали для смеха.

И еще один момент. Перчатки того взломщика. Они были сшиты из грубой хлопчатобумажной ткани — именно из такого материала шьют перчатки, в которых работают в поле, в сарае, на скотном дворе. Такие перчатки вполне могли быть у Одинокого голубя. У меня не было достаточных доказательств, чтобы обращаться в полицию, но, на мой взгляд, версия выглядела логично.

- Неужели? Что же тут смешного?

Все это было очень интересно, но тревожно. По-хорошему следовало бы поделиться моими соображениями с полицией округа Бакс, но я решила не распыляться, сейчас мне нужно было сосредоточиться на деле Кэт. Что же касается связи между смертями Бобба и Хайди, то до поры до времени я решила исходить из того, что этой связи нет, что никто не замыслил вендетту против женских журналов. Из этого следовало, что мне нужно было еще раз подумать, у кого из присутствовавших на вечеринке — за исключением Долорес — могли быть причины желать смерти Кэт.

Пока я сидела в том же ресторане, где встречалась с Джеком Херлихи, мне вспомнилось, как мы затронули в разговоре с ним тему убийства Хайди. Херлихи тогда сказал, что, когда человек обдумывает убийство, он делает это не потому, что ему вожжа под хвост попала из-за какой-то ерунды, мелкой обиды. Человек решается на убийство, когда он в неистовстве, когда он страшно зол на кого-то, чувствует, что его предали, когда он сходит с ума от гнева. И мне надо об этом помнить, когда я буду обдумывать список гостей. На тех, у кого к Кэт есть только мелкие претензии, нечего и время тратить, нужно сосредоточиться на людях, которые настолько обижены за что-нибудь на Кэт, что чувствуют во рту вкус собственной желчи.

- Можно, конечно, сочинить и позабористей, но выпили слишком много. Спеклись. Да и юноши не дураки, вмиг разберутся...

Я совершенно спокойно вычеркнула из списка Лесли, у меня не было оснований ее подозревать, во всяком случае сейчас. Может, она и дулась на Кэт за то, что та якобы флиртовала с ее мужем, но это было сто лет назад, и с тех пор Лесли не проявляла никаких признаков обиды на Кэт. Рейчел я тоже мысленно вычеркнула. Если она и хочет занять место Кэт в редакции, то наверняка понимает, что устранение Кэт — вовсе не гарантия, что эту работу получит именно она.

- Да-а, - причмокнул Браго и снова обвел взглядом кабинет. - Такая махина! Столько средств! Неужто анабиоз дороже?

Однако в списке были и такие, кто мог иметь на Кэт достаточно большой зуб, чтобы захотеть ее убить.

Взять хотя бы Полли. Мне казалось кощунственным даже обдумывать ее кандидатуру, но у нее были все основания исходить злобой. Кэт, которая так многим ей обязана, собственноручно зарубила ее шанс стать наконец главным редактором. Дальше — Джефф. У них с Кэт явно что-то неблагополучно на любовном фронте. Я не могу забыть, как покраснела Кэт, когда я спросила про Кипа. Если она и правда крутила с ним роман, Джефф мог что-то заподозрить. Возможно, это его страшно разозлило. У него могли быть и другие причины желать смерти Кэт, например деньги. Кэт не только зарабатывала больше мужа, несколько лет назад она унаследовала деньги от каких-то родственников. Затем — Кип. Мне как-то не верилось, что он способен чем-то привлечь Кэт: во-первых, он работает у нее в подчинении, а во-вторых, у него в крови, по-моему, какое-то патологическое количество тестостерона, отчего он сам же и страдает. Несмотря на это, между ними определенно что-то происходило, я это чувствовала. А роман, пусть даже совсем непродолжительный, мог разбудить в Кипе сильные чувства: ревность, гнев, негодование.

- Во-первых, дороже, - отец Савватий закурил и загнул толстый палец. Во-вторых, воспитание и культура имеют огромное значение. Я сам с трудом верю в материальность мысли, однако это уже доказанный факт: сознание влияет на оболочку. Совершенство есть совершенство, оно не может не быть всесторонним. Правила поведения, религия, образование - всякая, как вы выразились, старомодность благотворно влияет на мозг. Кора больших полушарий - великая штука. Павлов знал, что говорит. Она не только управляет телом, но выполняет вдобавок трофические функции - питает мышцы, внутренние органы. И, конечно, наоборот. Танцы, письмо, гимнастика оказывают благотворное влияние на кору. Доктор Мамонтов практикует даже общий массаж... Короче, как сказали однажды всадники Апокалипсиса, все, что намечено Господом - выполним!

Итого, три кандидатуры. Вернее, четыре, потому что в список должен быть добавлен некий «мистер X». Это может быть кто-то, серьезно настроенный против Кэт, о ком я пока ничего не знаю, например, кто-то из редакторов других журналов, присутствовавших на вечеринке, или сотрудник редакции «Глянца», у которого есть свои тайные причины ненавидеть Кэт. Мне придется быть очень внимательной. Но до тех пор, пока у меня не появится какая-то новая информация, я собиралась сосредоточиться на первых трех. Я рассчитывала пообедать с Полли в воскресенье, но, возможно, мне удастся перенести встречу на сегодняшний вечер. На выходные Джефф уехал с Кэт в Литчфилд, но я надеялась, что в воскресенье вечером у меня будет больше шансов поговорить с ним, чем это было в день смерти Хайди. Кип же мог подождать и до понедельника.

Объяснения ректора прервал телефонный звонок. Савватий взял трубу, вложил в ухо:

Я расплатилась и пошла домой. Войдя в квартиру, я первым делом позвонила Полли и оставила на ее автоответчике сообщение, в котором предлагала перенести нашу встречу на более ранний срок. Затем я попыталась связаться с Кэт в ее литчфилдском доме. Трубку никто не снял, и здесь я тоже оставила сообщение на автоответчике. Что касается детектива Фарли, то ему я звонить не стала. Я рассудила, что мне пока нечего ему сказать. Поскольку ночной взломщик, на мой взгляд, не имел никакого отношения к делу Кэт, я решила, что не стоит сообщать о нем Фарли. Коль скоро он сам собирается в округ Бакс, то пусть делает свои собственные выводы по поводу смерти Такера Бобба.

- Коллектор...

Наконец я взялась за статью о Марки. За два последних дня я довольно далеко продвинулась в этом деле, черновой вариант статьи был почти готов. Хотя сейчас я в основном пишу для журналов, годы работы в газетах не прошли для меня даром: когда приходится каждый день, хоть умри, сдавать работу к определенному сроку, поневоле научишься выжимать из себя текст, как бы ни гудел вокруг отдел новостей и что бы ни творилось в данный момент в твоей собственной личной жизни.

В истории с Марки, однако, оставался один момент, в котором мне нужно было разобраться, прежде чем закончить статью. После беседы с Джеком Херлихи я еще раз просмотрела свои заметки о разных случаях полтергейста. Хотя я догадывалась, как Марки ухитрялась передвигать большую часть предметов, насчет нескольких у меня оставались большие сомнения. Я решила, что мне нужно еще раз поговорить с Джеком Херлихи. Когда я о нем думала, хотя бы просто вспоминала его имя, у меня начинало сосать под ложечкой, но не так, как бывает, когда идешь брать интервью у знаменитости, а так, словно ты берешь телефонную трубку и слышишь голос парня, которого только что представляла обнаженным. Я сомневалась, что в субботу днем Джек Херлихи сидит дома, и не ошиблась — его не было. Сработал автоответчик, и я попросила Херлихи перезвонить.

Попечитель Браго потянулся за бутылкой, налил еще. Ректор, послушав, закричал:

В пять часов позвонила по мобильному Полли и сказала, что сегодня она не сможет со мной пообедать, но готова встретиться завтра во время ленча. Остаток вечера прошел в порыве трудового энтузиазма. Я пообедала в ресторанчике при кофейне, которая находится в нашем доме, заказав к обеду пару стаканов дешевого красного вина. Вернувшись в квартиру, я достала всю летнюю обувь из коробок и сложила на ее место зимнюю. Потом посмотрела фильм «Разум и чувства». Около полуночи я легла спать и за всю ночь проснулась только один раз, когда мне приснилось, что меня кто-то топит.

- А что мне ваши оптовики? Какое мне до них дело? У нас есть договор! Вот собаки! Скажите им, что по условиям договора они не смеют накручивать! Меня не касается электричество... И удаленный овулятор не касается! Извините, - сказал он попечителю, отключаясь. - На всем приходится экономить. Вообразите - у меня до сих пор нет заместителя по административно-хозяйственной части. Приличного, я имею в виду. То, что есть, это... - он плюнул и уставился на свои пальцы, два из которых так и остались загнутыми. - О чем мы говорили?

В воскресенье я встала в восемь утра; чувствовала я себя гораздо лучше, чем накануне, не была так напряжена. С Полли мы договорились встретиться в половине первого в Челси, где она жила. Утро было свободно, и я распорядилась им с пользой: отредактировала черновик статьи про Марки. Около десяти часов прорезалась Кэт.

- Неважно, - махнул рукой Браго. - Я в этих делах ни черта не смыслю. Меня больше занимает их вера, преданность идее... Она замечательно подтверждает мои собственные мысли.

— Привет, — сказала я, — как дела?

Ректор недоуменно пожал плечами:

— Бывало и получше. Мне, правда, стало легче, когда мы уехали из города, но все равно я чувствую себя ужасной развалиной. Ты что-нибудь раскопала?

- А что - вера? Во что скажут, в то и будут верить. Я мог бы представить вас не просто попечителем, а целым ангелом - и поверили бы...

Я уже раньше решила, что не буду рассказывать Кэт о случае со взломщиком, во всяком случае сейчас.

— Да, я встречалась с Дармой и одним врачом из больницы, в которой умер Такер. Удалось узнать кое-что интересное. Возможно — только возможно, точно этого уже не узнаешь, — Такер действительно отравился ядовитыми грибами, но даже если это и так, его смерть не имеет никакого отношения к твоему делу. Есть…

- Вот-вот, я о том же. Как это все-таки по-русски... Не видеть ничего у себя под носом, все вдаль - Устроение! - он покачал головой. - Знаете, в чем ошибаются насчет России? Есть такое мнение, будто на Западе - все для отдельного индивида, у нас же - рой... Дескать, коллектив - это главное. Но как же Япония? Китай? Там тоже коллектив!

— Откуда ты знаешь, что не имеет? — перебила Кэт.

- Вы наливайте себе сами, - пригласил Савватий. - Могу приказать обед.

— Все дело во времени, когда ему стало плохо. В Нью-Йорке считают, что он заболел среди недели, что ему стало плохо в офисе, — пояснила я. — Но возможно, это была не сама болезнь, а ее рецидив.

— Ничего не понимаю. — Кэт закрыла трубку рукой и тихо заговорила с кем-то, кто был рядом с ней, слов я не разобрала. — Послушай, Бейли, мы сейчас складываем вещи, Джеффу нужно быть сегодня днем в студии, обрабатывать какую-то пленку. Мы можем встретиться завтра утром? Я хочу узнать поподробнее о твоих находках и рассказать о своих.

- Да не стоит. Все дело в том, - ответил сам себе Браго, любуясь собой и с удовольствием выговаривая фразы, - что в той же Японии пусть муравейник, но если будет худо одному отдельному муравью, то худо будет всем. Муравью создают условия, его холят и лелеют... Жизнь единицы не важна, ею легко пожертвовать, но ради общего блага о ней должно заботиться. В Китае примерно то же, хотя и жестче. Вот вам и Восток! А как же Запад? А там то же самое: их демократия оформлена большинством отъевшихся индивидов. Запад и Восток одно и то же, произнесенное по-разному. Куда не плюнь - сплошной тоталитаризм, похуже ленинского...

— А как насчет сегодняшнего вечера?

Кэт помялась.

- Ну, это не ново, - снисходительно возразил ректор и тоже сел в кресло. - Диалектика. Крайности всегда сливаются. Все может оказаться иначе. Потенциал России, может быть, так высок, что Господь ревнует, боясь, что она затмит Его своим совершенством - потому и не дает бодливой корове рогов, не позволяет развернуться в полную силу, испытывает. В противном случае Царство Божие установилось бы уж слишком быстро, почти одновременно с возникновением российской государственности. Но я вас перебил. Что же, по-вашему, Россия? Не рой?

— Сегодня мне неудобно.

Я сказала, что утро понедельника у меня свободно. У нее была назначена съемка, и мы договорились встретиться в ее студии на Двадцатой улице.

Только я собралась принять душ, как позвонила Полли.

- Рой рою рознь, - усмехнулся попечитель. - В России индивид не учитывается вообще, вопреки всем разумным соображениям, вопреки даже требованиям роя. Личность всегда выносится за скобки, в потустороннее. И в вашем заведении так же. Важнее всего, что будет там, а тут перебьемся. Само по себе там допускается любое - Устроение, вечное блаженство, светлое будущее, прочая хрень, - Браго ни с того, ни с сего возмутился, что было странно, так как по всему было видно его восхищение собственным глубокомыслием. Это, впрочем, быстро объяснилось, так как он продолжил: Родина-мать та еще мамочка! Наплодила деток - даровитые попадаются! Только лучше бы им было всем того... Я ведь, дорогой мой, тоже не из Тирлимпупии... Больше всего меня волнует посмертное существование. Никто не может спастись, и не хочет, ибо преображение - не царская шапка на маковку. А если нас возьмут на небо такими же, как мы есть, то на что тогда второй, такой же, мир? Эх! Вот если б знали наверняка, что нет ничего - гуртом полезли бы животы пороть. А если б доказали обратное, было бы то же самое. Ну, может, животы были бы целы, хотя как знать, дело вкуса, кто резал - тот и дальше будет резать, сколько ни грози ему Судами. Остальные же скажут: ну и что, все равно, пусть все остается, как было - понастроят церквей, и вся утеха.

— У меня к тебе просьба.

«Черт, — подумала я, — сейчас перенесет время встречи». Но оказалось, что она хочет, чтобы мы обошлись без ленча, а просто прогулялись.