– А допустим, у красавчика Дария все они есть, плюс еще и деньги водятся? А Уоррену, как зарабатывать начнет, сколько еще пахать, чтобы вытащить всех матушек, тетушек и бабушек из нищеты? Тебе-то ничего и не останется, – заявляет Шарлиз, перекидывая мне мяч.

Я стукаю его о землю, подкручиваю, пропускаю между ног, отдаю обратно.

– Да ну тебя! И ты туда же! Я не для того с парнем дружу, чтобы заглядывать ему в карманы! А этого парня я вообще терпеть не могу.

И тут в заднем кармане начинает вибрировать телефон. Я оставляю мяч Шарлиз. Эсэмэска от Уоррена:


Я хотел бы вечером с тобой погулять.


Вот теперь я знаю, каково это – улыбаться сразу всем телом, как Дженайя, потому что Шарлиз спрашивает, от Уоррена или нет, даже не посмотрев мне в лицо.

– Что, Зи, наконец-то дошло до дела? Давно пора, – говорит Шарлиз, да так, чтобы все слышали. Перекидывает мяч Колину и тем парням, что у ближайшей корзины.

– Зи, как насчет пообщаться? – кричит мне один из парней.

– У меня есть бойфренд, – отвечаю я.

Это не правда. Однако и не ложь. Я отвечаю Уоррену:


Нет. Это Я хотела бы вечером с тобой погулять.


Глава девятая

Вообще-то у меня никогда не было причин держать что-то в тайне от младших сестричек. Да и бессмысленно – все равно выведают, в нашей спальне слишком тесно для скрытых влюбленностей, замалчивания важных имен, тайных свиданий.

Пришла мне эсэмэска, телефон завибрировал – Кайла почувствует это в своей кровати на первом уровне на другом конце комнаты. Стала я себе воображать, что целуюсь, – Лайла подметит мечтательное выражение моего лица и захочет знать, как и с кем. А потом обе близняшки на раз отыщут его в соцсетях и все про него выяснят – даже если я этого красавца выдумала вместе с его именем.

С обоими Дарси они все это уже проделали, потому что Дженайя не в состоянии думать, мечтать и говорить ни о ком, кроме Эйнсли. Дарию достается еще сильнее, потому что он, по выражению близняшек, «свободен». Вот только его они в соцсетях не нашли. Я и сама проверяла. А близняшки перепроверили и теперь пытаются вычислить, не скрылся ли он под другим именем и аватаром. Зато эту самую Кэрри они нашли, и у нее на странице есть несколько фотографий Дария: затылок, профиль, даже губы. Явно между ней и Дарием что-то есть. С другой стороны, у нее на странице есть и другие парни, в том числе и Уоррен.

– Я иду с Шарлиз в кино, – отвечаю я близняшкам на вопрос, зачем я намазала губы блеском, надела любимые серьги и облегающие джинсы.

Прокатило – когда куда-то идешь с Шарлиз, имеет смысл прихорошиться, потому что, куда бы мы ни пошли, мы везде встречаем мальчиков.

– Главное, чтобы у них были для нас младшие братья, родные или двоюродные, – заявляет Лайла, не отрываясь от телефона.

Я эту фразу привычно игнорирую.

В гостиной мама с папулей разлеглись на диване и смотрят телевизор. Мама закинула ноги папе на колени, он массирует ей ступни, а она перебрасывается репликами с персонажами любимого сериала. Даже не глядя в мою сторону, мама предупреждает:

– В десять вечера! Будешь задерживаться – напиши или позвони!

Я чмокаю обоих в щеки, и в этот миг мне кажется, что я могла бы, если надо, облететь вокруг света и обратно, потому что здесь меня всегда будут ждать: родительская любовь, шумные сестрички, захламленная и переполненная квартира, неистребимый запах домашней еды.

А снаружи меня ждет иное и новое, но тоже в чем-то домашнее: парень, живущий по соседству. Уоррен из Бушвика.

Я сказала ждать меня на углу Джефферсон и Бродвея, и он тут же сообразил, что я хочу сохранить нашу встречу в тайне от сестер – и от родителей. Он знает, где я живу, и может, если захочет, позвонить в домофон. Тем не менее он дожидается меня на углу, с улыбкой от уха до уха.

– Отлично выглядишь, – хвалит Уоррен, глядя на мои косички и огромные золотые серьги. – Зизи с нашего квартала, верное дело.

– В смысле? – спрашиваю я и широко улыбаюсь, потому что и он выглядит на все сто: новенькие кроссовки, свежая футболка, отлично сидящие джинсы.

– Стиль твой мне нравится, – поясняет он, протягивая мне руку.

– Уж поверь, не для тебя старалась, – говорю я и беру его за руку, хотя и не обязана, но рука совсем рядом, такая гладкая и сильная.

– Чего, не любишь комплименты?

– Просто у нас не свидание.

Я не отодвигаюсь, не напрягаюсь, потому что, хотя я его пока знаю плохо, Уоррен очень похож на других парней из моей школы и из соседних домов. У меня никогда не было настоящего бойфренда, так, случалось то да се с парнями: подержаться за руки в школьном коридоре, в шутку побороться в парке, сыграть вдвоем в баскетбол, чтобы он по ходу шлепнул меня по попе, а я его шлепнула по физиономии за то, что переходит черту. Но мы всегда бывали в компании, и даже если оставались ненадолго наедине, все равно это было не свидание.

– А что у нас тогда? – спрашивает Уоррен.

Рядом дожидается такси, он открывает для меня дверцу.

– Так, потусуемся, – говорю я и усаживаюсь на заднее сиденье.

Я делаю вид, что ничего в этом нет такого, мол, я привыкла, что парни сажают меня в такси и открывают передо мной дверь.

– Я не тусуюсь, – говорит Уоррен, усаживаясь рядом. – Нет у меня времени тусоваться. Так что для меня это свидание. – А потом обращается к водителю: – В центр. Угол Курт и Монтагю.

– В центр? – удивляюсь я. – У тебя есть на это деньги?

Он бросает на меня косой взгляд, и мне хочется взять свои слова обратно, однако это же Уоррен из Бушвика, который, хотя и учится в пижонской школе, живет-то в социальной квартире. Так что я не сдаюсь.

– Уоррен? Чего нам на автобусе-то не поехать?

– Потому что у нас свидание, – говорит он, облизывая губы.

Я смеюсь.

– Не свидание. И вообще, не знаю, с кем там ты водишься в этой твоей школе на Манхэттене, но я, как ты сам сказал, Зизи с нашего квартала, и передо мной можно не выпендриваться, платя полсотни за такси.

– А если мне хочется?

– Лучше на эти деньги поесть или сходить в кино.

– Одно другому не мешает.

Я бросаю на него косой взгляд, а он смотрит в лобовое стекло и все еще улыбается.

– Ты наркоту толкаешь, Уоррен?

– Чего? – Голос срывается на хрип, он поворачивается ко мне – глаза выпучены, рот раскрыт. – Меня уже в школе с этим достали, а тут я наконец-то позвал на свидание одну из сестер Бенитес – и опять двадцать пять.

– Не могу не спросить. Да ладно тебе, Уоррен. Сам знаешь: ни один чувак из Бушвика не будет тратиться на поездку к черту на рога, только чтобы произвести впечатление на первую попавшуюся девушку. Ты, типа, решил спустить двести баксов на это не-свидание?

– Во-первых, ты не первая попавшаяся девушка. Во-вторых, я не просто чувак из Бушвика. Кажется, я ясно выразился. А в-третьих, я умею зарабатывать. Ты думаешь, я учусь в одной школе с богатенькими придурками и не использую тамошние возможности? Работаю в школьном летнем лагере, тренирую борцовскую команду младшеклассников, даю уроки.

Ладно, пусть видит, как я подняла брови и взглянула на него совсем по-другому. Все эти разговорчики об элитной школе запудрили мне мозги, но, узнав, что он по-честному зарабатывает деньги, я не против покататься в такси.

– Я просто не очень хочу, чтобы ты на меня тратился, – говорю я примирительно.

– Это я понял. Сказал же уже: ты не первая попавшаяся девушка. Уж поверь, охотниц до чужих денег я опознаю на раз. Вот только, выяснив, что я зарабатываю тренерством и уроками, они дают мне от ворот поворот. – Он придвигает руку к моему бедру, проводит костяшками пальцев по джинсам.

Я смеюсь и шлепком сбрасываю его руку.

– Так я тебе и поверила. Здешние девушки… если ты хорош собой и в состоянии сводить их в «Ред лобстер»…

– Надеюсь, ты не ждешь, что я тебя поведу в «Ред лобстер».

– Ну мне бы понравилось… прокатиться на метро, посмотреть хороший фильм под сухарики с чеддером.

– И всего-то?

– В смысле «и всего-то»? Знаю, что ты думаешь, и ответ – нет! Может, я и хочу в «Ред лобстер», но не больше. Ничего взамен!

Он снова смотрит на меня краем глаза, как будто спрашивает, уверена я или нет. И в этот миг какая-то тяжесть ложится мне в живот – нужно ему напомнить, что у нас не свидание.

– Мы только тусуемся, ясно? В смысле ты очень классный и все такое, и я не прочь познакомиться поближе.

Всю дорогу в центр мы просто болтаем. В смысле болтает он. За полчаса я узнаю в подробностях, каково это – быть самым привлекательным чернокожим парнем в Истоне. Стоит ему это произнести – и я сразу вспоминаю про Дария. Против воли, но теперь его из головы не выгнать, и я начинаю мысленно их сравнивать.

Что до внешности, Дарий явно выигрывает: прямо модель, его будто зафотошопили с этой его гладкой шоколадной кожей и точеным подбородком. Но, на мой вкус, он даже слишком хорош и ухожен. Так что Уоррен все-таки его обходит: красив, но не идеально, а еще этот ритм в походке, низкие ноты в голосе и умение смеяться собственным шуткам.

Я тоже пытаюсь смеяться, но все время отвлекаюсь на здания и улицы за окном. Хочется спросить у него про новые кондоминиумы на Фултон-авеню. Хочется поискать на свежескругленном углу улицы старого растамана с седой бородой, который когда-то торговал цветастыми ковриками, старой деревянной мебелью и даже бывшими в употреблении кастрюльками и сковородками. Хочется узнать, что случилось с деревянными домишками, которые раньше ютились между детским садом и бакалейной лавкой. Мы едем мимо Бед-Стай и Клинтон-Хилл, и кварталы эти будто мое лицо и тело сразу после начальной школы: все знакомо, но меняется прямо у тебя на глазах.

– Лично я вообще без понятия, зачем они переехали в Бушвик, – продолжает Уоррен.

Я включаюсь обратно в разговор, еще не поняв, что речь зашла о Дарии.

– А он сам чего говорит – зачем они переехали в Бушвик?

– Не знаю. Мы такое не обсуждаем. – Он пожимает плечами.

– Но Эйнсли-то зато классный, да?

– Да. Они оба классные. Просто нам особо не о чем говорить. Мало у нас общего. Я в школе с другими ребятами общаюсь. Не с Дарием.

– Да уж я-то тебя понимаю.

– Гляжу, Дженайя крепко запала на Эйнсли.

– Нет. Наоборот. Моя сестра не из таких.

– А ты на Дженайю не похожа, да?

– Да. Стой. В каком смысле – не похожа?

– Ты бы не связалась с таким, как Эйнсли. С чуваком из тех, которые считают себя лучше других. Типа Дария, – добавляет он и морщится. – Я же вижу: тебе нравятся парни из своих. Грубоватые, без этих фиглей-миглей.

– Можешь это повторить. – Я хохочу.

Он тоже хохочет, но мне не понять, что он имеет в виду. Я смотрю на него искоса, потому что он явно что-то затеял.

Приехали, я думаю, что теперь мы пойдем в кино – до кинотеатра всего несколько кварталов, но Уоррен ведет меня по Монтегю-стрит: в этой центральной части Бруклина я еще, по сути, никогда не бывала. Бруклин вообще поделен на части. Некоторые, как вот Монтегю-стрит в Бруклин-Хайтс, совсем не похожи на наши края, ходят тут всякие люди, зачем – непонятно. Я не ходила никогда. Магазины дорогущие, никаких тебе баскетбольных или гандбольных площадок, магазинчиков «за всё» и крылечек, куда можно поставить гриль и нажарить курицы, никаких тебе пателито во фритюре на тесных закопченных кухоньках, никаких перенаселенных квартир, где толкутся дядюшки, тетушки и кузены с юга или из Доминиканской Республики.

– Бывала на Променаде? – спрашивает Уоррен и берет меня за руку.

Я мягко отстраняюсь и делаю вид, что он до меня вообще не дотрагивался.

Нужно быстренько решать, рассказывать ли Уоррену, что я почти нигде не бывала. Моя родня даже в Бруклине редко куда выбирается. Дальняя поездка за покупками – это сесть на двадцать шестой автобус до Фултонского молла. Если же мы едем на такси, то в ресторан «Би-Джей» в молле «Гейтуэй» в Браунсвиле или в «Костко» в Сансет-парке. Поездка на Манхэттен – целый праздник. Я могу пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз бывала на Таймс-сквер.

Мама с папулей либо заняты, либо слишком устали: папуля работает на двух работах, мама растит нас и занимается хозяйством. Так что мы по большей части в своем районе, где можно гулять самостоятельно и нас все знают.

– Ага, была я на этом про-как-там-его, – отвечаю я.

– Ну так мы туда. Мое любимое место во всем Бруклине.

– Что, правда? – А что еще на это скажешь?

– Знаешь, что было бы здорово? – говорит он, будто бы прочитав мои мысли. – Возить ребятню из нашего района в такие места. Наверняка многие из них ни разу не лазали на Эмпайр-стейт-билдинг, да и в Гарлеме не бывали. Я раньше и сам не бывал.

– А классно бы было. Сам приподнялся – помоги другим, – говорю я ровным голосом, а сердце так и колотится. Я никогда не расписывала по пунктам, чего хочу от будущего бойфренда. Вот Дженайя – та запросто. Но, слушая Уоррена, я волей-неволей составляю в голове список и помечаю галочками пункт за пунктом. Первый: красив до чертиков. Галочка. Второй: умен до чертиков. Галочка. Третий: есть мечты, цели, устремления. Галочка, галочка, галочка.

Впрочем, несколько баллов я ему сняла за то, как он пялится на мою попу.

Начинаю гадать, насколько этот Променад шикарное место и не будем ли мы там выглядеть странно, но Уоррена, похоже, ничего такое не смущает – и плевать ему, что одет он по-простому.

– В следующий раз я отведу тебя в свое самое любимое место после угла Джефферсон и Бушвик, – говорю я.

– И где оно? – спрашивает он, придвигаясь чуть слишком близко.

– Угол Фултон и Хойт. Ближе к центру. Я там книги покупаю, – говорю я. – Папа меня туда иногда возит.

– Любимое место – книжный магазин? – Он разворачивается ко мне всем телом.

– Это не магазин. А книжный… лоток. Дядька продает книги прямо на углу.

– А в магазин чего не пойти?

– Ну это, типа, и есть магазин. Да ладно тебе, Уоррен. Ты и так все знаешь. Ты ж умный и, если бы не ходил в эту выпендрежную школу, сам бы покупал книжки у мужика на углу.

– А ты любишь читать?

– А чего, по виду не скажешь?

– Я такого не говорил. Просто не думал, что твое любимое место в Бруклине – угол, где какой-то чувак продает книжки. А почему не… библиотека?

– Я люблю, чтобы книги были свои.

Он делает паузу.

– Ты мне нравишься, – говорит он.

Я слегка улыбаюсь в надежде, что он поймет: меня на такое не поймаешь. И все равно не то чтобы я на него обиделась.

– Ты тоже ничего.

– Вот как, я ничего? Услышал, Зизи с нашего квартала.

И тут квартал, через который мы шли, внезапно заканчивается, вернее, распахивается, открывается парк, а неподалеку – вид на небоскребы Нью-Йорка на фоне смутно-синего неба и выцветшего желтого солнца. Мы идем по парку, и до меня быстро доходит, почему это его любимое место в Бруклине. Парк, или променад, тянется вдоль реки, которая отделяет Бруклин от Манхэттена.

Вдоль металлического забора стоят скамейки, серо-голубая вода так и тянет меня к себе. Дует теплый летний ветерок, на руках появляются мурашки. Мадрина говорит про такое: крупицы сахара, подсластить твою душу; начинается все с любви, с притяжения, с чего-то нового и нежного – и если набрать его полную грудь, она лопнет. Я стискиваю зубы, складываю руки, прижимаю поплотнее – отгораживаюсь от мира надежной стеной.

У нас не свидание. Нет никакой искры сладости, нежности, мерцания. Я просто знакомлюсь поближе с парнем из Бушвика по имени Уоррен. А мурашки по коже – от ветерка. И все.

– Мороженого хочешь? – спрашивает он.

– Ага, – отвечаю я, не задумавшись, а он кладет ладонь мне на поясницу и подталкивает к старомодной тележке, за которой стоит белый парень в белом переднике и поварском колпаке. Я прошу шоколадное. Он – крем-брюле с пеканом.

Мы грызем вафельные трубочки, идем дальше, болтаем про его учебу, как он приспособился по диагонали просматривать скучные книжки и все равно получать отличные оценки, про его знакомых – богатеньких белых ребят, про стипендии для тех, кто занимается борьбой, про связи, которые он успел завести в Морхаусе[19]. Я молчу. И слушаю.

При этом – здесь, на речном берегу, где с одной стороны ряды домиков и домов, а с другой – шеренга небоскребов, – мы просто «тусуемся». Это как теплое местечко на диване, когда по телевизору показывают любимый сериал. Как та тарелка маминой еды, оставленная мне на столе, прикрытая салфеткой, – ждет, когда я вернусь из школы. Как крылечко перед домом в субботний полдень.

Рядом с парнем по имени Уоррен эта часть Бруклина тоже сделалась домом – и совсем неважно, сколько тут богатеньких особняков со швейцарами, дорогих ломтей деликатесной пиццы и пожилых белых, которые глядят на нас щенячьими глазами, полагая, что все куда сложнее, чем вот просто двое ребят, живущих по соседству, решили познакомиться.

– У сестер Бенитес репутация громкая, но не такая, – говорит Уоррен, возвращая меня в этот миг, когда мы уже шагаем к дому. А идем мы от метро по Джефферсон-авеню. – Пацаны говорят, что папаша Бенитес ходит с мачете, чтобы никто не сунулся к его дочкам.

– Мой отец с мачете не ходит, – смеюсь я. – Да ему и незачем. Мы с сестричками сами не промах.

Я случайно стукаюсь об него локтем. Вспоминаю, что тем же занимались в парке Дженайя и Эйнсли – нарочно прикасались друг к другу руками.

Вот мы уже на углу у моего дома, время решать, достоин ли он пересечь черту между моим кварталом и моей дверью. Мой квартал – это мой квартал, никому не запрещается тусоваться у нас на крыльце. Но привести парня к своей входной двери – совсем другая история. Я вспоминаю, как Дарий принес мой компьютер, а я тогда ничего такого не подумала, потому что он был никто и история эта – ничто.

А вот это уже что-то. И Уоррен – кто-то.

Мы уже на крылечке, я поднимаюсь на первую ступеньку. Глаз не поднимаю, не проверяю, пялятся сестрички в окно или нет, стоит ли Мадрина у своего окна, – но почему-то знаю наверняка, что она меня видит, даже если она в самой дальней комнате подвала, с клиентом или выпевает свои песни и молитвы.

Я встаю на вторую ступеньку, поворачиваюсь к Уоррену – теперь я его слегка повыше.

– Ну спасибо, что проводил до дверей.

Он хохочет.

– Подними планку повыше, Зури. Понятное дело, проводил. И парню, который не проводит, доверять не надо.

– А, ты меня учишь, как себя вести с другими парнями?

– Просто предупреждаю. Но я тут собираюсь часто появляться, так что привыкай.

Я на это ничего не отвечаю. Не возражаю. Я совсем размякла, стала как мамин сладкий теплый кекс. А Уоррен совсем близко, можно поцеловаться, и сердце мое пускается вскачь, в ритме барабана-конга, остается надеяться, что никто не смотрит в окно. Остается надеяться, что я соображу, что делать, когда губы наши соприкоснутся; остается надеяться, что он не просто меня чмокнет, вот я и стою, жду, дышу, а сердце так и колотится.

– Завтра эсэмэску напишу, идет? – Он отступает на шаг, руки в карманах.

Я озадаченно хмурюсь.

Он все отходит от меня, и вот он уже за воротами.

– Все еще будет, Зизи с нашего квартала.

Поднимает два пальца, потом снова засовывает руку в карман, поворачивается. И просто уходит, а я чувствую себя первой идиоткой во всем Бушвике. Хочется затащить его назад на крыльцо и проиграть весь эпизод заново. Это мне положено отвернуться, а ему – ждать поцелуя. Не наоборот!

– Пока, Уоррен! – доносится сверху. Можно даже не смотреть, ясно, что это Лайла.

Уоррен оборачивается от угла и машет сестре рукой.

– Возвращайся поскорее, ладно? – не отстает Лайла.

Он явно привык ко вниманию со стороны мелких девчонок, да и со стороны тех, что для него великоваты, видимо, тоже. Словом, со стороны всех девчонок. Он четко понимает, что надо делать: просто уйти. Срабатывает.

А я остаюсь стоять, сложив руки на груди, – не готова я пока подниматься наверх к сестрам. И тут вижу, как к своей двери подходит Дарий, оглядывается на наш дом, потирает подбородок. Наверняка он меня увидел. И Уоррена, надо думать, тоже.

Я улыбаюсь про себя, глядя, как Дарий ищет ключи в кармане. Уж с Уорреном-то я еще встречусь, не сомневайся. Мячик теперь у меня в руках. Сейчас заработаю очко. А Дарию остается лишь смотреть из-за линии.

Глава десятая

На улице сильно за тридцать, а на Шарлиз белая блузка и черные брюки – как будто она только что с работы на Уолл-стрит. При этом работает она совсем тут рядом, в новом ресторане.

– Ты прямо как дворецкий, – говорю я, когда она садится со мной рядом на крыльцо.

Только сидеть и остается – слишком жарко. Бывало, мы пускали воду из пожарного гидранта, тугая струя взмывала в воздух, затопляла всю улицу, а мы скакали под ней. Но Роберт и Кайли пригрозили позвонить в пожарную часть – тратят тут, мол, попусту воду и деньги налогоплательщиков. Двое этих белых парнишек переехали в дом чуть подальше несколько лет назад и с тех пор вечно мешают нам делать то, что нам нравится делать: включать громкую музыку, ржать во всю глотку, орать из окна, пускать воду из гидрантов в жару.

– Кстати, дворецкому неплохо платят, – говорит Шарлиз и расстегивает блузку – под ней черный спортивный лифчик. Лифчик под расстегнутой белой блузкой выглядит довольно неприлично, но все уже привыкли, что Шарлиз ходит по улице в спортивном лифчике, баскетбольных шортах и адидасовских сандалиях. Она приваливается к ступеньке, широко раскидывает ноги, будто пытаясь проветрить все части тела.

Тут из дверей нашего дома выходит Колин. Мы не оборачиваемся, но я знаю, что это он, – чувствую сладкий запах одеколона, которым его заставляет пользоваться тетка. Мадрина говорит: чтоб хорошие девочки обращали внимание, сладенькие, которые будут ласковы к любимому ее племянничку.

– Как жизнь, дамы? – выпевает Колин.

Я ничего не отвечаю, а Шарлиз встает со ступеньки, давая ему пройти. Хочется ей сказать – застегни блузку, потому что я не сомневаюсь: Колин во все глаза пялится на ее сиськи.

– А ты сам куда, Колин? – спрашивает Шарлиз.

– Так, потусоваться. У вас-то какие планы? – Он подходит к Шарлиз поближе, будто собирается схватить за руку, и у меня от удивления брови ползут вверх, потому что когда мы были помельче, Шарлиз и Колин друг друга просто не переваривали.

– Я пошла работать в новый ресторан на Хэлси. Заходи как-нибудь, – приглашает Шарлиз, и брови мои ползут еще выше.

– А то. Ты там кто – шеф-повар, да?

– Метрдотель. Надеюсь, ты любишь спаржу.

– Можно и спаржу. Говори когда, устроим свидание.

Тут я смотрю на обоих, и челюсть у меня отваливается. Опять это самое слово: свидание.

– Колин, тебе тамошняя еда не понравится, – говорю я, но на самом деле хочу сказать совсем другое. Я хочу ему сказать, чтобы не заигрывал с моей подругой, – можно подумать, он никогда не бегал за ней с прыскалкой после того, как она только что уложила волосы в парикмахерской, а ему просто хотелось ее побесить.

– Да ладно. Я все ем, – говорит Колин, облизывая губы и осматривая Шарлиз с ног до головы.

Я закатываю глаза, а Шарлиз прыскает от смеха.

– Колин, ну ты вообще! – говорю я.

– Если кто «вообще», так это ваши соседи из дома напротив, – отвечает он, указывая большим пальцем за спину, на дом Дарси.

– А то, – соглашаюсь я.

– А то, – вторит мне Шарлиз. А потом говорит: – Ну ладно. Пришлю тебе эсэмэску, напишу, когда можно зайти. Тебя будет ждать особое блюдо. Слыхал, что такое «фиксированная цена»?

Я поворачиваюсь и смотрю на нее выпученными глазами, Шарлиз же как ни в чем не бывало таращится на Колина и улыбается.

А когда он спускается с крыльца и уходит, слегка подпрыгивая на тротуаре, когда оборачивается и смотрит на Шарлиз, я говорю:

– Слушай, тебя, что ли, совсем приперло?

– В принципе, да.

– Шарлиз. Ты это серьезно?

– Нет. В общем, нет, но мне что, позаигрывать с ним нельзя? Он ко всем девчонкам клеится.

– Но ты ж у нас не тупая, Шарлиз. Нафиг портить себе репутацию.

– Видишь? В том-то и дело. Если мы начинаем обращаться с парнями так, как они обращаются с нами, сразу говорят, что мы испортим себе репутацию. Бред какой-то.

– Тебе, что ли, наплевать на свою репутацию?

Она молчит, глядя в ярко-синее полуденное небо, потирает подбородок и говорит:

– На репутацию игрока с мячиками? Нет. На репутацию игрока с мальчиками? Да.

Хотелось бы мне сказать то же самое: наплевать мне на свою репутацию. Вот только не наплевать, у меня же есть репутация. И у моих сестер тоже. Нужно нам следить за тем, как мы себя ведем, особенно мне и Дженайе. А все потому, что мы нравимся нашим местным парням, – и даже если мы сами в такие игры не играем, мало ли чего могут про нас наговорить. Папуля, конечно, за нами следит, но и все соседи следят тоже.

Я бросаю взгляд на дом по другую сторону улицы и складываю руки на груди – будто и я только что расстегнула блузку, чтобы выставить напоказ свой спортивный лифчик.

– Угу. – Больше мне ответить нечего, но я знаю, что стану для любимой своей сестры мягкой подушкой, в которую она сможет упасть, если этот парень Эйнсли оттолкнет ее слишком сильно. Никому не позволю разбить ей сердце. И тут я думаю: а кто станет мне подушкой? Кто попытается оттолкнуть меня? И ради кого я готова падать?





Если я влюблюсь


Придется упасть на дно


И глотать воду


Наполнить живот


Нежностью поцелуев


Кругл он как луна


Там над Бушвиком


Амур в любовь играет


Лук в моих руках




К концу дня, зайдя в магазинчик Эрнандо, я вижу дружков Колина. Они знают, что со мной не пройдут эти их «Ола!» – не как с другими девчонками. И все равно пялятся. Проходя мимо, я чувствую на попе их взгляды. Я обычно показываю им средний палец за спиной, а они ржут и говорят:

– Сразу видать, что дочка Бени!

Стоит мне зайти к Эрнандо – и он во всю глотку орет мое имя, так повелось:

– Зури-ла-а-а-па! Que pasa, muchacha?[20]

– Как жизнь, Эрнандо? – отвечаю я и закатываю глаза, потому что уверена: он мне задолжал уже сотню – столько раз обсчитывал на сдаче.

Пришла я за бутылкой сока из холодильника, чем-нибудь сладким и вязким, чем-нибудь соленым и хрустким. Всего по пять штук, чтобы не делиться с сестричками, которые собрались на крыльце вокруг Шарлиз и дуются с ней в карты. Выбираю, кладу на прилавок – тут вибрирует телефон. Общая эсэмэска от сестер:


Сейчас зайдет в магазин!


Я с ходу понимаю, о чем речь. Пишу ответ:


Ну и?


Дарий не ждал меня здесь увидеть и быстро отводит глаза. Так откровенно, что даже и не смешно. После того концерта в парке мы с ним ни разу не говорили.

– Привет, – начинаю я.

– Привет, – отвечает он и встает у прилавка со мной рядом.

– Уй-йя! Богатенький пришел! – удивляется Эрнандо.

Дарий поджимает губы, смотрит в пол.

Лучше бы Дарий научился отвечать, когда ему что-то не нравится, иначе здешние парни его просто порвут. Нельзя, чтобы все чувства отражались у тебя на лице: их разом перетолкуют непонятно как. Райончик у нас громогласный, а уж мысли и точки зрения все и вовсе высказывают громче некуда.

На заднем плане тихо звучит спокойный и старомодный R&B, и от этого вся ситуация выглядит как-то странно, будто это видеоклип, в котором Дарий звезда, а я статистка. А у него все как надо. Опять рубашка, застегнутая на все пуговицы, и слишком тесные шорты-хаки. Я сразу вижу – не те, в которых он тогда ходил в парк. Эти из плотного хлопка, и мне хочется пнуть саму себя за то, что я заметила эту подробность. В смысле у него что, нет нормальных шмоток?

– Тебе фотографию подарить? – спрашивает он, улыбаясь уголками губ.

Тут я внутри будто подпрыгиваю: не сообразила, что так вот на него таращусь.

– Нет, – отвечаю я резко и чувствую себя дурой за то, что он меня подловил.

– У вас карандаши есть? – обращается он к Эрнандо.

– Карандаши? – уточняет Эрнандо. Хватает ручку, привязанную на веревочку, подает Дарию.

Дарий вздыхает, качает головой.

– Тебе, в смысле, один карандаш нужен? – спрашиваю я.

– Вы продаете карандаши – в коробках, в наборах? – обращается Дарий к Эрнандо, а меня будто и не видит.

– Не, за этим вам на Бродвей. В магазин «Все по девяносто девять центов», – советует Эрнандо и гладит Тома-и-джерри, толстого и лохматого – он как раз запрыгнул на прилавок.

Дарий отшатывается, будто Том-и-джерри – какая-то инопланетная зверушка.

– Ты чего, котов магазинных боишься? – говорю я с усмешкой.

– Допустим, у меня аллергия на кошачью перхоть, а я пришел купить банан или что-то в таком духе. Это как, по-твоему, повод подать в суд?

Мы с Эрнандо громко хохочем, и Дарий тут же опускает голову и засовывает руки в карманы. Долгую минуту стоит неподвижно, и тут внутрь заваливаются трое из этих типов – и сердце у меня падает. Все трое, входя, пристально смотрят на Дария, поравнявшись с ним, – тоже, а один намеренно толкает его локтем.

– Как житуха, Зи? – спрашивает один. Это Джей, я его всю жизнь знаю. Смотрит он при этом на Дария.

– А как твоя, Джей? Чего поделываешь этим летом? – спрашиваю я, пытаясь снять напряжение. Остальные парни вытаскивают выпивку из холодильника в дальнем углу.

Мне краем глаза видно: Дарий не знает, что делать. Смотрит, что там расставлено вдоль стены за прилавком, как будто не может решить, что ему взять. Но там только батарейки, зажигалки, сигареты, презервативы – все такое. Эрнандо говорит по телефону, Том-и-джерри свернулся у него под рукой. Джей и его дружки несут какую-то хрень, причем куда громче, чем надо. Я прекрасно понимаю, что они затеяли. А потому, похлопав Дария по предплечью, делаю ему знак идти за мной.

– Так как оно, Зи? – не отцепляется Джей. – Слыхал, ты тут на днях отдыхала с моим дружком Уорреном.

– Джей, не твое собачье дело! – Я подхватываю пакет с покупками и иду к выходу – с надеждой, что Дарий идет следом.

– В смысле не мое собачье дело? Он мой друган.

– Все, Джей, пока. – Хватит с него.

– Сказать Уоррену, что ты вот этому строишь глазки? – спрашивает Джей. Голос звучит совсем близко – я понимаю, что он пошел к выходу за нами следом.

Я поворачиваюсь, вижу, что Дарий идет сразу за мной, а потому спрашиваю:

– Дарий, ты ведь с Уорреном в одной школе учишься?

– Да, – отвечает он, причем голос звучит хрипло, не как всегда.

После этого я высовываю голову сбоку от него и говорю:

– Не лезь не в свое дело, Джей.

Джей отстает – какое облегчение. Они знают, что ко мне лучше не цепляться, но все равно страшно: если Дарий придет к Эрнандо один, они наверняка устроят какую-нибудь пакость.

Мы стоим на углу, ждем, когда загорится зеленый свет, – и Дарий, слава богу, держится со мной рядом. Я пытаюсь краем глаза рассмотреть его лицо.

– Ты бы так и позволил им к тебе цепляться? – спрашиваю я.

– Цепляться?

– Ага. Они бы и дальше нарывались, а ты бы просто стоял – и все?

Он не отвечает, мы переходим улицу, дальше к дому по прямой.

– Тут не выйдет ходить с таким видом, будто ты лучше других. Эти парни живо поставят тебя на место.

– Это предупреждение? – уточняет он.

– Нет. Добрый совет.

Мы уже возле угла его дома, я вижу, как сестрички старательно отводят от нас глаза.

– Спасибо, но это лишнее. Я и сам прекрасно разберусь.

Я хохочу.

– Ты, насколько я вижу, вообще не в курсе, как принято на улицах.

Теперь он смотрит на меня в упор. Без улыбки. Не двигая подбородком. Мой хохот стихает.

– Почему? Я не так одеваюсь?

– Да не тупи ты, Дарий. Если в маленький магазин входят местные парни, с ними нужно поздороваться. Кивнуть, спросить, как жизнь, руку пожать. Хоть как-то отреагировать. Как угодно. Только не стоять и не делать вид, что вообще их не видишь. А если они начинают чесать языки про твоего парня, ты встаешь на его защиту. На улицах принято так.

При упоминании Уоррена он все-таки двигает подбородком, потом переступает с ноги на ногу. Моргает, смотрит непонятно куда. А после набирает воздуха в грудь и говорит:

– Где тут у вас берут карандаши?

– Ты хочешь сказать, у вас во всей этой вашей домине нет карандашей? Вообще никакой канцелярии? Ничего нужного вроде карандашей?

Он втягивает воздух.

– Нет.

– Эй, Кайла! – окликаю я сестру через улицу. – У тебя карандаши есть?

Кайла тут же убегает в дом.

– Спасибо, – говорит Дарий.

– Ты что, рисуешь?

– Да. Но мне нужен второй номер для контрольной работы.

– В летней школе, что ли, учишься?

– К пробным вступительным готовлюсь. – На меня он не смотрит. Закинул голову назад, как будто его раздражает, что я все торчу рядом. – А в летней школе учится Уоррен. Но это ты, полагаю, знаешь, да?

Я поднимаю брови – он явно пытается бросить тень на Уоррена.

– Ага, – вру я. – Значит, вы с ним с седьмого класса знакомы, да?

– Да, – коротко бросает он, а потом отворачивается, будто больше не в настроении болтать.

Можно, конечно, уйти, потому что он явно на меня злится; с другой стороны, если он не хочет, чтобы я стояла рядом и донимала его вопросами, так именно этим я и займусь.