Шань Са
Врата Небесного спокойствия
Графу и графине Клоссовски де Рола, ибо они всю свою жизнь созерцают величественный снежный пейзаж
Глава I
Пекин, полночь, серп луны на ясном небе.
Военные открыли проход в оцеплении вокруг площади Небесного спокойствия. Тысячи студентов под эскортом солдат медленно вытекали на проспект Долгого мира.
Они шли, поддерживая друг друга; вздохи и стоны сменялись молчанием. Ночь выдалась беспокойной. Грохотали танки, то и дело раздавалась стрельба, грубыми голосами перекликались солдаты. Молодая студентка брела одна, опустив голову, потом замедлила шаг, остановилась и бросила тревожный взгляд на продолжавших прибывать людей.
Какой-то студент заметил ее, пробрался через толпу, подошел и прошептал на ухо:
— Аямэй, чего ты ждешь, почему не бежишь?
Аямэй резко обернулась. Перед ней стоял незнакомый парень — бледный, бородатый, с выступающими скулами и взлохмаченными волосами.
— Уходи, — продолжил он. — Армия вот-вот возьмет все под контроль, и тебя арестуют. Ты должна скрыться!
— Зачем?
— Ох, Аямэй… Пойдем.
Он взял ее за запястье и, дождавшись момента, когда солдаты отошли подальше, ринулся в сторону выходившей на проспект улицы.
Парень силой тащил Аямэй за собой и остановился, только когда они оказались далеко от площади, в центре Пекина, где сплетаются узкие, кривые полутемные улочки.
Тут он закашлялся и без сил рухнул на тротуар. Тусклый свет от висевшего на козырьке дома фонаря упал на изуродованный шрамом лоб.
— Сяо! — воскликнула Аямэй.
Она узнала бывшего однокашника по лицею, который три года назад уехал из Пекина учиться куда-то в провинцию и поступил там в университет. Девушка засмеялась, взяла его ладони в свои, внимательно оглядела.
— До чего же ты изменился! Как идет учеба? Когда ты вернулся? Значит, и ты участвовал в голодовке? А помнишь, как мы после занятий играли в бадминтон и всегда побеждали? Ты снова пойдешь в лицей? Знаешь, они срубили все деревья и выстроили там жутко уродливый спортзал.
Сяо била дрожь. Вот уже несколько дней у него держалась высокая температура. Восторженная радость и наивные слова Аямэй почти заставили его забыть о недомогании. Несколько мгновений он улыбался, погрузившись в воспоминания. Редкие выстрелы и приглушенные крики с площади Небесного спокойствия вернули Сяо к реальности. Он помрачнел. Они стояли неподвижно, застыв от ужаса и отчаяния. Наконец Сяо прервал молчание:
— Думаешь, сегодня ночью они начнут убивать?
— Не знаю, — ответила Аямэй. — Тебе нужно в больницу. А я возвращаюсь на площадь.
— Нет! — закричал Сяо. — Нам едва удалось ускользнуть. Ты должна спрятаться. За тобой охотятся, это точно.
— Сяо, я участвовала в организации нашего движения. Гибель студентов будет на моей совести. Я боюсь за них, я страшно боюсь.
Она бросила нетерпеливый взгляд в сторону площади Небесного спокойствия. Шум усиливался, доносившиеся рыдания и крики приводили девушку в ужас.
Целый месяц Аямэй провела почти без сна и еды, в крайнем нервном напряжении, и теперь, как измученный марафонец на последнем отрезке дистанции, вдруг ощутила мощный прилив физических и душевных сил. Девушка вздрогнула и попыталась повернуть назад.
Сяо схватил ее за руку:
— Хочешь умереть? Или провести остаток жизни в тюрьме?
— Зачем мне жить, если другие гибнут, проливая кровь за наше дело? Я своими речами привлекла их к борьбе, собрала на площади, я призвала их к голодовке — и должна умереть первой! А я что делаю? Убегаю! Оставляю их под огнем, один на один с танками.
Сяо горестно усмехнулся. Его лицо приняло насмешливое выражение.
— Аямэй, — сказал он, — не воображай себя героиней нашего времени. Думаешь, твое самопожертвование способно изменить ход истории? Какая наивность! И какое самомнение! Оставайся здесь, твоя жизнь дороже твоей смерти…
— Ты не понял, — перебила его Аямэй. — Героизм тут ни при чем. Думаешь, мне не понятно, до чего самонадеянно это звучит: «Я объединила и вовлекла в борьбу студентов». Движение возникло стихийно, я просто сыграла роль катализатора. Но эту роль, дело, за которое я отвечаю, нужно довести до конца.
— Оставь эти глупости. — Сяо раздраженно дернул плечом. — Людей влечет разрушение, они жаждут гибели. Твоя головка набита поэтическими образами, ты воспеваешь безрассудные действия, потому что в глубине души мечтаешь о саморазрушении!
Эти слова повергли Аямэй в дрожь. Она бросила на Сяо странный взгляд и резко оттолкнула его руки. Решив любой ценой удержать девушку, он упал на колени и схватил ее за ноги.
— Оставь меня! — в отчаянии закричала Аямэй. — Умоляю, не останавливай меня. Я должна исполнить свой долг.
— Я не отпущу тебя, идиотка. — Сяо тоже перешел на крик. — Мой долг — защитить тебя от твоего собственного безумия…
Внезапно на соседней улочке началась стрельба, и человек десять гражданских ринулись в сторону Аямэй и Сяо. Они бежали, прижимаясь к стенам, и могли затоптать их. Девушка рывком подняла Сяо на ноги и, поддерживая товарища, бросилась следом за остальными. Пули свистели все ближе. Неожиданно Сяо пошатнулся и всей тяжестью навалился на Аямэй. Девушка лежала на земле, залитая теплой кровью, и ей казалось, что она сходит с ума. Люди разбегались в разные стороны, от топота дрожала земля. Появились солдаты. Она едва успела спрятаться за деревом. Военные прошли мимо, стреляя на ходу.
Аямэй заблудилась в центре города: она ходила по кругу и никак не могла выбраться. Обезумевшие от страха люди пытались спастись бегством, увлекая ее за собой, потом она оказалась в полном одиночестве в каком-то закоулке, где на мостовой валялись залитые тусклым светом фонарей трупы.
Было два часа ночи. Она не встретила ни одного студента и так и не знала, что же произошло на площади Небесного спокойствия. Неожиданно ее окликнул вылезший из грузовика шофер:
— Студентка, тебе куда? Ранена? Могу подвезти.
Она ответила, что заблудилась и хочет вернуться на площадь Небесного спокойствия.
— Ты разве не знаешь, что там творится? Солдаты открыли огонь, много убитых. Туда тебе точно нельзя.
Аямэй спросила, известно ли ему что-нибудь о студентах, которых приказали вытеснить с площади. Шофер воскликнул:
— Думаешь, им дали скрыться? Да большинство из них наверняка погибли под танками.
Аямэй поблагодарила и повернулась, чтобы уйти, но шофер остановил ее:
— Сейчас не время гулять по городу. Темно, повсюду стреляют. Где ты живешь? Я тебя отвезу.
Она ответила, что непременно должна вернуться на площадь. Шофер покачал головой:
— Ты молодая и горячая. Говорю тебе — возвращайся домой, или ты не боишься смерти?
Своей настойчивостью шофер напомнил ей погибшего Сяо. Повинуясь какому-то смутному и странному чувству, Аямэй еще мгновение колебалась, но потом все-таки назвала адрес родителей, и они уехали из центра Пекина.
Ван работал на транспортном предприятии. В самом начале вечера он вернулся из провинции и застрял у Ворот Кванчжу: жители квартала перегородили проспект Долгого мира, чтобы не пропустить подкрепление к войскам. Любопытный и восторженный, как многие молодые китайские рабочие, Ван бросил грузовик и присоединился к протестующим. Потерявшие терпение солдаты били людей прикладами автоматов, те в ответ забрасывали их бутылками и камнями. Войска открыли огонь, появились первые жертвы. Тогда Ван вспомнил о жене и ребенке и три часа прятался в общественном туалете.
Он родился в рыбацкой семье и радовался, что стал шофером и регулярно получает зарплату. Особым честолюбием он не отличался, жил скромно, был счастлив и не заботился о завтрашнем дне. Но в тот вечер, став свидетелем бойни, молодой человек ощутил не ужас, а возбуждение. По дороге к дому родителей Аямэй он наивно рассуждал о революции, сопротивлении и тайной организации, задумавшей свергнуть правительство.
Аямэй хранила молчание. Ван взглянул в зеркало. Девушка сидела, подперев голову ладонью. Ветерок из окна шевелил ее густые волосы, обдувал пересохшие губы и запавшие щеки. Черные глаза неподвижно смотрели из-под нахмуренных бровей на пролетавшие мимо деревья. Внезапно Ван воскликнул:
— Ты — Аямэй.
Ван был потрясен своим открытием. Запинаясь на каждом слове, он рассказал, что следил за телевизионной дискуссией между членами правительства и студентами. Пламенное красноречие Аямэй сделало ее самой популярной из лидеров молодежного движения. К тому же она была единственной женщиной, участвовавшей в долгих переговорах, и очень красивой женщиной, хотя об этом Ван, конечно, умолчал.
По тихому бульвару Академий они добрались до дома родителей Аямэй. Грузовик въехал в рощу плакучих ив, где стрекотали цикады. Неожиданно Ван резко затормозил.
— Солдаты! — глухо вскрикнул он и выключил фары.
На другом конце рощи, в бледном свете прожекторов, обшаривавших густую листву, мелькали чьи-то тени.
Глава II
Через три дня после начала мятежа вооруженные солдаты заняли улицы Пекина.
В шесть утра теплый туман начал рассеиваться, и небо явилось миру во всей своей великолепной безмятежности. Военный джип выехал из казармы близ площади Небесного спокойствия и покатил в сторону западного предместья. Сидевший на переднем сиденье молодой лейтенант не сводил глаз с исторических памятников столицы. Голова его под форменной фуражкой была забинтована, на угловатом лице выделялся прямой крупный нос. Несмотря на сквозившее во взгляде наивное любопытство, он выглядел непреклонным и сдержанным.
Солнце отражалось в море золоченых черепиц. Яркие пагоды, украшенные лепными драконами башни, многоярусные крыши дворцов, возвышающиеся над высокими стенами Запретного города, величественно проплывали мимо. Но лейтенант Чжао полагал, что вся эта роскошь нажита угнетением народа, и потому его не восхищали ни беломраморные лестницы, ни резные колонны из сандалового дерева. Он никогда не оценит ни расписанные фантастическими фресками стены, ни инкрустированную золотом мебель, ни занавеси, расшитые в былые времена самыми умелыми во всем Китае руками. Джип проехал мимо Летнего дворца. Одни ворота были открыты, и Чжао заметил синий пруд с розовыми лотосами. На горизонте возвышалась белая башня, ее колокола тихо позванивали на ветру. Потом его внимание привлекли гостиницы и огромные магазины. Теснившиеся вдоль проспектов бутики и рестораны поражали воображение. В старом квартале, где когда-то обитал простой люд, на месте снесенных домов велось обширное строительство. Процветание столицы очень впечатлило лейтенанта Чжао. Джип въехал на территорию учебного городка, пересек рощу плакучих ив и остановился перед зданием советского образца. Яркое солнце освещало заросли жимолости перед фасадом из красного кирпича. Шестеро автоматчиков охраняли центральный вход.
Шофер распахнул дверцу, и Чжао вышел из машины. Солдаты приветствовали его, вскидывая правую руку. Он вгляделся в их лица: перед ним стояли новобранцы, вызванные в столицу из расквартированных по всему Китаю частей. Он ответил на приветствие. Один из солдат вышел из строя и открыл перед ним массивную деревянную дверь. Другой указывал дорогу.
Лейтенант поднялся по лестнице. Ему предстояло провести обыск в доме преступницы Аямэй.
Чжао родился 6 июня 1968 года на юге Китая и был вторым сыном бедного крестьянина. Тихий и замкнутый мальчик очень рано начал помогать отцу на рисовом поле. Весной восемьдесят второго он завербовался в армию, чтобы хоть как-то облегчить жизнь родителям: им никак не удавалось прокормить десятерых детей. Поезд вез его на северо-запад три дня и две ночи. Пейзаж за окном все время менялся: рисовые плантации сменялись полями пшеницы и красного сорго. На третий день зелень исчезла, небо над безводной каменистой землей затянули облака. Ветер выл и сотрясал поезд, словно хотел столкнуть его с рельсов. На конечной станции новобранца ждали два крепких солдата; они засунули тщедушного паренька в военный грузовик и ехали еще полтора дня.
Гарнизон располагался в центре пустынной котловины, между высокими плато. Скалистые горы устремляли в небо покрытые вечными снегами вершины. К казарме вел длинный, пробитый в чреве горы тоннель. Белесый свет прожекторов освещал неровную поверхность стен. Путь занял минут тридцать: грузовик много раз останавливался у шлагбаумов, и вооруженные автоматами часовые спрашивали у водителя пароль.
Первый год службы оказался для Чжао очень трудным. Ему снились родная деревня, зеленые окрестности, купание в прозрачном пруду после тяжелого трудового дня, когда он возвращался домой на спине буйвола. Чжао часто просыпался в слезах, пока однажды его не вызвал лейтенант, заметивший, что с подчиненным творится что-то неладное.
Форма была велика Чжао, и ему приходилось закатывать рукава гимнастерки. Он держался очень прямо, выражая лицом суровую непреклонность бывалого солдата, и от этого еще сильнее напоминал ребенка.
Лейтенант хранил молчание целых полчаса. Чжао стоял неподвижно, не меняя позы, и лишь изредка незаметно моргал.
— Ты — солдат, — произнес наконец лейтенант. — Быть солдатом — значит быть настоящим мужчиной. Солдат обязан жить и действовать, руководствуясь своими убеждениями и идеалами. Солдат должен быть крепким, чтобы выдержать любое испытание, у него должен быть несгибаемый дух и стальная воля. Его священный долг — защищать свой народ и свою родину. Он обеспечивает им мир и счастье и готов пролить за них кровь.
Мы, солдаты нового Китая, обязаны исполнять этот славный и трудный долг. Тысячи и тысячи мучеников отдали жизни, чтобы прогнать иностранных захватчиков и отобрать власть у националистов. Ценой личного счастья они завоевали для нас свободу и провозгласили социализм. Но наше государство еще очень молодо. А враг не дремлет. Националисты и Запад только и ждут, чтобы мы совершили ошибку. Они хотят свергнуть власть Коммунистической партии, навязать Китаю свою волю и вернуть народ в рабство.
Мы должны гордиться, что защищаем единственную в мире Конституцию, которая провозглашает народ хозяином своей судьбы. Чтобы стать настоящим солдатом, нужно пожертвовать покоем и личным счастьем. Солдат расстается с родной семьей, но обретает другую, огромную семью: народ — его отец, солдаты — его братья. Солдат Чжао! — крикнул лейтенант суровым тоном, призывая к порядку сбившегося с пути подчиненного.
— Я! — ответил тот, щелкнув каблуками и вытянувшись в струнку.
— Во имя любви к родине, во имя любви к народу, всегда помните: Долг! Самопожертвование! Повиновение!
Климат в пустыне был очень суровым. Летом столбик термометра поднимался выше сорока градусов, солнце обжигало кожу. Потом задували ветра, и наступала зима. Снег белым орлом летел над пустыней, падал на землю, укутывая все вокруг густым саваном.
Днем Чжао упорно тренировался, а по вечерам с не меньшим усердием учился читать и писать. Крестьянское происхождение питало его одержимость и выносливость. Он отказывался от увольнений и отдыха, чтобы штудировать труды классиков марксизма. Он твердо верил в возможность построения бесклассового общества, в котором отомрет и само государство, и почитал это целью своего существования.
Так прошли семь монотонных лет жизни в казарме. Крестьянский мальчик исчез. Родился образцовый солдат. Черты его лица обрели твердость, лоб загорел. Суровые тренировки и нескончаемое противостояние солнцу и ветру закалили мускулатуру смуглого торса, тело уподобилось устремленной ввысь скале. Генерал много раз отмечал Чжао как образцового солдата. Придя в армию неграмотным юношей, он, по прошествии лет, мог писать аналитические статьи о стратегии и истории китайской армии. В двадцать один год рядовой Чжао стал лейтенантом Чжао.
Получив повышение, он поселился в отдельной комнате, где поддерживал порядок, достойный монашеской кельи: идеальная чистота, нигде ни пылинки; голые стены; несколько книг у изголовья кровати и масляная лампа для чтения по ночам.
Сослуживцам были известны его любовь к одиночеству и недоверчивый характер. Летом, после ужина, когда другие офицеры собирались в столовой, чтобы поболтать за сигаретой, Чжао покидал лагерь и отправлялся на прогулку.
Он бродил в сердце пустыни, где суровый и величественный пейзаж напоминал человеку о всевластии бесконечности. В одном историческом труде Чжао прочел, что под его ногами простирается поле древней битвы, в которой китайские полководцы победили орды кочевников. На исходе дня закат окрашивал пески в пурпур, завывание ветра напоминало крики свирепых героических предков. Чжао воображал сцены славного кровопролитного сражения, в котором восторжествует всеобщая свобода.
В мае командиры Чжао начали собираться на регулярные совещания. В воздухе витало незримое напряжение. Люди молчали, потому что любое проявление любопытства было строжайше запрещено, но каждый думал об одном и том же: на границе вот-вот начнется война.
Наконец поступил приказ о мобилизации. На собрании офицеров командир части объявил, что в Пекине готовится мятеж для свержения правительства. Заговорщики, пользуясь неосведомленностью студентов, убедили их занять площадь Небесного спокойствия. Чжао был удивлен. Он бы никогда не поверил, что беспорядки могут начаться в столице. В особенности — на площади Небесного спокойствия! В священном для всех китайцев месте… Сколько раз он мечтал отправиться туда с паломничеством, поклониться памятнику героям войны за Освобождение. А теперь площадь попала под власть заговорщиков! Какое унижение для народа!
— Товарищи, наша партия и наш народ в великой опасности! — Командир полка повысил голос. — Настал решающий момент проявить преданность. Сегодня или никогда! Да здравствует Китай! Да здравствует Коммунистическая партия!
Алексей Смирнов
Офицеры кипели от негодования. В зале зазвучали призывы и лозунги. Большинство этих людей были выходцами из крестьянских семей. Без Коммунистической партии, разрушившей прежний строй, они, как их отцы и деды, почти наверняка погибли бы от голода. Социализм дал им новую жизнь, спас от уготованной судьбой нищеты и униженного положения в обществе.
СТЕГАНАЯ ДЕРЖАВА
Во второй раз за свою армейскую жизнь Чжао пересек узкий тоннель, связывавший лагерь с внешним миром.
Тяжелые шлагбаумы поползли вверх, часовые расступились перед желтоватым светом фар. Джип, грузовики и танки, растянувшись в бесконечную колонну, ползли по долинам, преодолевали горные перевалы и холмы, устремляясь на восток.
1
К концу вторых суток лицо Чжао просияло восторгом. Всю дорогу он не отрываясь следил за окрестностями через ветровое стекло джипа, и вот наконец вдалеке, на фоне пламенеющего заката показалась Великая Стена.
– Ну и в чем твоя проблема? - спросил Мансур, когда ощутимо полегчало всем: и бутыли достоинством в литр, и Мансуру, и Носоглотке.
«Сколько же раз Великая Стена встречала воинов-триумфаторов?» — спрашивал себя Чжао.
К ночи, когда до Пекина оставалось всего несколько километров, был получен приказ разбить лагерь. В воздухе пахло овощами и ночными цветами. Ветерок обдувал суровые лица солдат. В котловине гор все еще шел снег, а в Пекине уже ощущалось приближение лета. Ночь стояла теплая, сладостно-нежная, мерцали фонари; из лагеря был виден силуэт водонапорной башни и широкая дорога с электрическими столбами, ведущая в центр города.
Носоглотка, шишковатый здоровяк, шмыгнул носом и потянулся за жиденьким пучком кинзы. Другую руку, которой он только что брал шашлык и макал его в острый соус, Носоглотка вытер о просторную бесформенную рубаху.
На второй вечер после прибытия, когда войска все еще ждали новых предписаний, около лагеря появилась группа студентов. Они устроились рядом с солдатами, которым было приказано ни в коем случае не вступать с ними в контакт.
– Да не проблема даже, - ответил он, чуть растягивая слова.
Наступила ночь. Безмолвие и темнота окутали замерший без движения лагерь. В той стороне, где расположились студенты, весело плясали языки костра, гвалт стоял невообразимый. Перед сном Чжао еще раз обошел часовых. Привлеченный шумом, он издалека наблюдал за студентами. Их было человек десять, почти одного с ним возраста, они сидели вокруг костра, тесно прижавшись друг к другу. Чжао удивляло, что родители позволяют им бродить по ночам. Ребята веселились, пели, читали вслух стихи. Лица у всех были чистые, тонкие, вдохновенные. Чжао ощутил невольное сожаление, что никогда не ходил в школу.
– Но ты же сказал, что надо перетереть.
Он встретился взглядом с одним из студентов — тот наблюдал за ним с не меньшим любопытством. Покраснев, Чжао отвернулся, чтобы уйти, но парень крикнул:
В шашлычной было чадно и хорошо, так пахнет на вокзалах, в недорогих кафе и милицейских обезьянниках. Главенствующая составляющая определяется контекстом, но общая гамма неизменна. Играла простая и понятная музыка, она же песня. Посетителей было мало: Носоглотка и Мансур. Мансур не любил роскошную жизнь и устроил в шашлычной нечто вроде приемной. Поэтому в назначенные часы ее закрывали на мероприятие.
Иногда мероприятие мнимое перерастало в мероприятие настоящее: принимались меры. Тогда, уже после мероприятия, приоткрывался черный ход, и оттуда выносили расстегнутые тела.
— Эй, офицер, подсаживайтесь к нам! Вы — народный защитник, а мы и есть народ. Что нас разделяет? Мы молоды, любим свою родину, и это нас сближает. Наше движение выступает за демократизацию власти, против коррупции и подавления свободомыслия. Китай должен освободиться от груза прошлого и устремиться в будущее.
Но это случалось редко, Мансур прославился миролюбивым нравом и слыл либералом. Его тропическая, первобытная внешность была обманчива; под шкурой агрессивной гориллы прятался миротворец.
Чжао ушел, а студенты снова запели. Армия стояла на подступах к Пекину четыре дня. Первую группу студентов сменила другая, чтобы пропагандировать среди военных свои идеи. Солдаты мало что понимали, но веселые песни и беззаботный смех привлекали их. Враждебность постепенно ослабевала.
– Дядя у меня есть, - с нарочитой брезгливостью сообщил Носоглотка. - Лох такой, что ты не поверишь. Таких вообще не бывает. Но вот представь себе.
На четвертую ночь пришло срочное сообщение. На исходе дня начался бунт. Введенным в столицу войскам срочно требовалось подкрепление.
– Так, хорошо, - Мансур взял бутыль, разлил. - Дядя. У дяди проблема?
Когда часть Чжао добралась до центра Старого города, дома были охвачены огнем. По улицам бежали потерявшие ориентировку люди, на бешеной скорости мчались танки. С трудом удавалось отличить солдат от бунтовщиков.
– Проблема, ага, - недовольно кивнул Носоглотка. - Выперли его.
Чжао не успел понять, что происходит. Его джип столкнулся с группой перебегавших дорогу мятежников; один человек упал прямо перед колесами машины. Шофер затормозил. В мгновение ока Чжао потерял из виду товарищей, которые продолжали движение, и оказался в центре возбужденной толпы. На джип обрушился шквал тяжелых ударов. В двухстах метрах от них взорвалась машина. Слепящая вспышка высветила искаженные ужасом и ненавистью лица.
Мансур насторожился, навалился мохнатой грудью на стол:
— Что мне делать…
– Плохие люди, а? Надо наказать?
Это были последние слова водителя Чжао. Нападавшим удалось открыть дверцу, они выволокли солдата из машины, повалили на землю и начали избивать палками.
Носоглотка расстроенно махнул рукой:
— Убей его! Убей его!
– Да нет, наказывать некого. И смысла нет. Он, Мансур, работал вахтером в какой-то занюханной конторе. Какой-то институт или бюро. Я не знаю, я эти фишки не рублю. И его выперли. Там многих выперли, потому что херней занимаются, денег нет, охранять нечего. И вахтерить бесполезно. Там проходной двор. Все, что можно, спиздили еще десять лет назад. Цветные металлы, ртуть...
Мансур, не спуская с него внимательных, чуть навыкате, глаз, закурил.
Толпа истерически вопила. Бросив труп шофера на тротуар, люди вернулись к джипу и принялись молотить кулаками в окна и двери, которые Чжао успел заблокировать. Внезапно брошенный кем-то булыжник пробил ветровое стекло и попал ему в голову. На несколько секунд он потерял сознание, а придя в себя, услышал, как кричат от ужаса солдаты на заднем сиденье. Толпа яростно ревела:
— Там лейтенант, сожжем его живьем, отомстим за себя!
– Давай еще по одной и дальше рассказывай.
Машину опрокинули. Облили бензином. И подожгли.
– Давай. Чтоб у тебя все нормалек было.
— Выходите! Быстрее! — приказал Чжао и открыл дверцу со своей стороны.
– Спасибо, дорогой. И чтобы ты тоже не болел.
Толпа набросилась на него. Его лицо было залито кровью, и он ничего не видел под градом ударов — его били кулаками и палками. Рука инстинктивно нащупала висевший на груди автомат. Зарычав от ярости, он пустил его в ход, потом побежал, стреляя по движущимся целям. Толпа расступилась. Он смутно видел падавшие на землю тела — они напоминали сорванные порывом ветра листья — и почти радовался стонам и рыданиям. Когда взорвался джип, он мгновенно лишился слуха.
Оба выпили, помолчали. Сморщенное лицо Носоглотки разгладилось, преобразилось в привычный блин, и он продолжил:
На следующий день Чжао проснулся в госпитале пекинского гарнизона. Голова у него была забинтована. После обеда его навестил командир части. Он передал лейтенанту благодарность от Центрального Комитета Коммунистической партии и Министерства обороны, после чего показал Чжао фотографию и сообщил:
– Теперь дядя засел дома. Он никому на хер не нужен. Ему пятьдесят восемь, таких нигде не берут. Но он у меня не простой! он, понимаешь, не может без дела. Намылился кондуктором пойти, а то и дворником. Ну, мне это впадлу, понимаешь? Чтобы у меня дядя кондуктором ездил? Когда в институте штаны протирал - я думал, ладно. Все-таки институт. Или бюро. Но кондуктор - это же не вариант, согласись!
– Не вариант, - качнул бритой головой Мансур.
— Ее имя Аямэй. Она — из числа главных организаторов мятежа. Воспользовалась вчерашними беспорядками и ускользнула с площади Небесного спокойствия. Ее нужно найти и доставить в распоряжение трибунала. Народ хочет суда над ней. Пусть заплатит за свое преступление!
– Вот я и думаю, куда его пристроить, лошару.
Чжао взглянул на снимок. Он ожидал увидеть мрачное лицо с мужскими чертами, дерзкое и загадочное. Но с фотографии на него смотрела девушка лет двадцати — она стояла, прислонившись спиной к плакучей иве. Длинные тонкие волосы развевались на ветру. В уголках губ таилась легкая улыбка. Миндалевидные глаза удивленно взирали на мир.
– Так ты что же - с дядей живешь?
— Аямэй — коварный враг, — продолжил командир. — Пока она на свободе, правительству угрожает опасность.
– А я про что тебе битый час толкую? С дядей.
Чжао не понимал, по какой причине для выполнения задания выбрали его, а не офицеров пекинского гарнизона, хотя те намного лучше знали город и прошли через те же испытания. Задавать подобные вопросы вышестоящему начальству было запрещено, и он решил, что выполнит приказ. Вечером, хотя голова все еще болела, лейтенант покинул госпиталь. Следуя приказу, он оставил часть и поселился в гарнизонной казарме неподалеку от площади Небесного спокойствия. На следующий день состоялось первое оперативное совещание с новыми соратниками: для выполнения задания Чжао получил под свое начало шестерых солдат, отобранных из разных подразделений. Лейтенант принял решение скрытно наблюдать за родителями и друзьями беглянки.
– Давай, сейчас ему квартиру купим, будешь жить хорошо!
Глава III
– Нет, Мансур, - отказался Носоглотка. - Он мне все-таки дядя. Понимаешь? Ну, я знаю, что гонево, но все равно он мне дядя. Он меня на санках катал. Он еще, может, и не поедет в квартиру. А если поедет, то один хрен. Чем он там заниматься будет? У него ведь шило в жопе сидит. Пойдет кондуктором и меня зашкварит. Как я пацанам в глаза посмотрю? Может, пристроишь его куда-нибудь - а, Мансур?
Заметив военных, Ван развернулся и повез Аямэй на другой конец города к ее дяде.
Носоглотка исхитрился приникнуть к столешнице так, что вроде бы и сидел, как прежде, но вроде уже и лег, и смотрит на могущественного Мансура, словно проворовавшаяся собака или ворона.
На звонок в дверь никто не ответил. Через несколько минут послышались чьи-то тяжелые шаги. За дверью кричали перепуганные дети. Женский голос приказал им замолчать, пригрозив худшими карами на свете.
Мансур задумался. Клубы дыма окутывали его, размеренная сладкая песня наглаживала крупные уши, в животе было тихо и уютно.
Наконец дверь открылась. На пороге стоял лысый мужчина.
– Куда же я его пристрою? - недоуменно спросил Мансур. - Пятьдесят восемь лет, говоришь? Полный лох? Выперли из вахтеров? Я даже не знаю.
— Что вам нужно? — спросил он Вана.
– Придумай что-нибудь, - ныл Носоглотка. Было видно, что он действительно переживает за дядю. Переживает бескорыстно, от души, что удивительно в Носоглотке и за какие чувства ему впоследствии простятся многие грехи. - Я отработаю, в долгу не останусь...
— Это я. — Аямэй вышла на свет.
– Да брось ты! - Мансур недовольно хлопнул его по плечу и вновь погрузился в раздумья. - Понимаешь, у меня все вакансии заняты. На точку его поставить?
— Аямэй! Девочка, как же я за тебя волновался, — радостно воскликнул мужчина. — Прямо у нас под окнами произошли ужасные стычки. От стрельбы стекла вылетали. Мы много часов лежали на полу, боялись шевельнуться. Как тебе удалось выбраться с площади? Входи же, у тебя на рубашке кровь…
Из-за двери тенью выскользнула женщина и встала между мужем и девушкой. Она заговорила сухо и неприязненно:
– Нет! - Носоглотка взмахнул руками. - Ты что! Лошару такого на точку! Он же, придурок, честный в доску! До того честный, что прикажешь обманывать - честно пойдет и честно будет обманывать. Его обуют и разведут, как малолетку. Хуже малолетки... У него рожа - мечта лохотронщика... Ты представь: ему поручили военно-патриотическое воспитание. Так он и его провалил.
— Немедленно возвращайся домой, твои родители в отчаянии. Ты месяц не была дома и ничего о себе не сообщала. Когда тебя показали по телевизору, я их предупредила, и они наконец узнали, в кого ты превратилась. С того часа твоя мать плачет, а отец не спит — беспокоится за свою единственную избалованную дочку. Не понимаю, Аямэй, чем тебя не устраивает наша жизнь. У тебя есть еда и одежда, ты учишься в лучшем университете Китая, тебя ждет блестящая карьера. Чего тебе еще? Ты хоть поинтересовалась мнением народа, прежде чем взбаламутить всю страну? Ты знаешь, о чем думают те, кто пережил преображение своей родины? Чего им меньше всего надо — так это волнений и беспорядка. Ты всех нас скомпрометировала. Сегодня на улицах валяются трупы, а завтра гражданская война разорвет на части всю страну — и все из-за глупостей, пришедших в голову нескольким студентам! Наши власти злопамятны, они вас не простят. А мы, как и твои родители, пострадаем из-за твоего легкомыслия.
До Мансура что-то дошло.
— Тетушка Пин… — Аямэй сделала попытку объясниться, но разъяренная женщина не позволила ей вставить ни слова.
– Он и в милицию пойдет?
— Я больше не желаю тебя видеть! Твое присутствие в этом доме угрожает будущему твоих двоюродных братьев. Мы уже дорого заплатили за твое безрассудство! Убирайся, оставь нас в покое!
– Пойдет, если ему скажут! Нет, если ему напеть, что дело чистое, то он поверит и сделает, и сам не допрет, чего натворил. Вот если ему кто растолкует, тогда он послушается и поплетется, как скотина на веревочке. Куда поведут. И всюду он будет доволен, всюду ему понравится. Полочку приколотит, картинку на стену повесит... Сядет чаи распивать.
Она схватила мужа за руку, втащила его в квартиру и захлопнула дверь.
– Послушай, Носоглотка, - Мансур был утомлен. - Ты не обижайся. Я тебя прямо спрошу: он больной, этот твой дядя? На голову? Совсем дурак? Умственно отсталый?
Побагровев от бешенства, Ван закричал:
– Здоровый, - уныло отозвался Носоглотка. - Но дурак, это да. Добрый очень. Сказки мне на ночь рассказывал, конем скакал, ослом кричал...
— Откройте! Она же ваша племянница.
— Уходите, — ответила из-за двери женщина. — Или я вызову милицию.
– Конем скакал мне не надо, - мрачно обронил Мансур. Глаза его остекленели, взгляд стал тупым. Он смотрел на барменшу, которая хладнокровно протирала пивные бокалы. - В охрану я такого тоже не могу, - сказал Мансур после паузы. - В халдеи?
— Позволь ей войти, — умолял жену дядя Аямэй. — Она моя единственная племянница. А вдруг бедная девочка ранена. Я только помогу ей сделать перевязку.
– Это впадлу, - нахохлился Носоглотка.
— Ты совсем обезумел. Она политическая преступница. Если мы примем ее, если не выдадим, можем надолго сесть в тюрьму. Кто тогда позаботится о наших детях? Почему бы ей не вернуться к родителям?
– Прости, брат. Я просто так думаю вслух. Забудь.
— Они живут далеко, да и кто в такой час заметит, что она зашла к нам?
Носоглотке тоже случалось подумать вслух, но при Мансуре он не смел, да и не очень любил - ни вслух, ни про себя. А Мансур у себя в шашлычной мог думать как угодно, что угодно и про кого угодно.
— У стен есть уши, соседи завистливы и могут на нас донести.
2
— Но…
— Замолчи.
Дядя Носоглотки, Константин Андреевич Черемисин, полностью соответствовал описанию, которым наградил его племянник Гриша по прозвищу Носоглотка. Долговязый, угловатый, неизменно жизнерадостный, переполненный оптимизмом дядя. Лицом он напоминал развеселившегося окуня. Серебряные волосы торчали природным бобриком. Если по паспорту дяде и в самом деле исполнилось пятьдесят восемь лет, то в душе ему не было и четырех. Это, конечно, в известном смысле преувеличено - вернее, приуменьшено, но многие окружающие не могли отделаться от впечатления, что да, никак не больше четырех - в крайнем случае, девять.
Дядя и тетя Аямэй продолжали спорить, и дети опять расплакались. Ван хотел было снова постучать, но Аямэй исчезла. Он вышел. Бледный свет луны заливал улицу. Девушка медленно прохаживалась вдоль здания. Ван решил отвезти ее к себе домой.
Черемисин действительно провалил военно-патриотическое воспитание, которым - как и любым порученным делом - занимался с удовольствием, с огоньком и выдумкой. Он вывез предоставленных ему для этого дела старшеклассников на место боевой славы, где думал почитать стихи и запустить китайские петарды. Но старшеклассники перепились еще в электричке, на месте боевой славы затеяли драку, и одного покалечили, а двое других едва не утонули в реке. Константин Андреевич огорченно скакал вокруг, плескал руками, приседал и восклицал. События приняли оборот, которого он совершенно не ждал, которого не мог даже помыслить.
Он жил на окраине Пекина, в глубине промышленного квартала, где электрические провода расчерчивают небо прямыми линиями и улицы обсажены молодыми платанами. Жена Вана работала на ткацкой фабрике, ребенку исполнился всего год. Семья обитала в крошечной двухкомнатной квартире без балкона с низкими потолками. Кровать, диванчик, платяной шкаф, швейная машинка, стол, колыбель и несколько стульев — вот и вся обстановка.
Жена Вана не спала, тревожась за мужа. Она радушно приняла Аямэй, ушла на кухню и наверняка опустошила все запасы семьи, чтобы накрыть стол побогаче. Держа малыша на коленях, женщина без конца подкладывала гостье рис, мясо, овощи и лапшу.
Тогда он расстроился по-настоящему, и это состояние подавленности было для Черемисина редким и необычным. Оно объяснялось тем, что Константин Андреевич не прослуживший в армии и дня по причине плоскостопия, искренне любил все военное, особенно техническое. Он был ходячей энциклопедией и знал решительно все вещи, ни в малой степени его не касавшиеся. Он выписывал и покупал военно-технические журналы, делал вырезки и ксерокопии, переписывал статьи от руки. У него можно было получить ответ на самый неожиданный вопрос. Он мог, например, без запинки рассказать о дальности полета новейших беспилотных летательных аппаратов. Или о системе сканирования морского дна в акватории Финского залива. Или о системе радиолокационной защиты в Казачьей Бухте.
Она внимательно рассматривала Аямэй, сравнивая ее с той девушкой, которой так восхищалась по телевизору. Против ее ожиданий, национальная героиня в жизни оказалась маленькой, худенькой, очень хрупкой и невероятно грациозной. Она выглядела почти робкой. Гладкий лоб казался выше из-за длинных, закрывавших уши волос, которые придавали ей серьезный и одновременно детский вид.
Мало того, что Константин Андреевич знал все эти вещи, он еще и умел применить их в гипотетическом развитии. Любая техническая задача, вплоть до полета на кольца Сатурна, представлялась ему простой и довольно легко осуществимой. За пару дней на паре тетрадных листков он мог набросать шариковой ручкой свою версию технического решения. Показать, \"как сделал бы это он\".
Лицо Вана разрумянилось от нескольких глотков водки. Он вскочил и, размахивая палочками, принялся описывать жене сцены кровавых столкновений, не забыв похвалиться собственной отвагой. Она бледнела от ужаса и то и дело вскрикивала. Склонный к резким переменам настроения, как и все любители выпить, Ван внезапно перешел от крайнего возбуждения к унынию: рухнув на стул, он спрятал лицо в ладонях. Что будет с Пекином? Неужели солдаты возьмут под контроль университеты, заводы и местную администрацию? Не начнутся ли доносы, сведение счетов, новые стычки, новые чистки под строгим приглядом военных и милиции?
\"Вот здесь у нас будет клапан, сюда - заглушку. Датчики по бокам. Это? Это аккумулятор. А это соленоид\".
Ужин закончился в полной тишине. Жена Вана дала Аямэй рубашку и уложила спать на диване. Свет погасили, и Аямэй осталась лежать в темноте с открытыми глазами. Девушка пыталась строить планы на будущее, размышляя, что будет с ней и со студенческим движением, но ее мозг был парализован мрачными видениями и глубокой тоской. Потом она увидела себя рядом со стелой героев Освобождения, возведенной в центре площади Небесного спокойствия. Услышала, как кричит в мегафон срывающимся голосом: «Голодовка окончена!»
Студенческое выступление провалилось.
Как и все люди подобного склада, он неоднократно собирал и разбирал радиоприемник, умел играть в домино, горевал по советскому прошлому, но и в нынешних государственных деятелях не видел ничего дурного - разве что некоторую неопытность, недальновидность. Он сделал бы не так, он сделал бы иначе. А эти... Константин Андреевич махал рукой. Что с них взять? Безответственные, легкомысленные люди.
Оглушенная отчаянием, она внезапно ощутила странную легкость и окинула взглядом площадь. В темноте слабым светом мерцали окна домов. Вдалеке вытянулась горная гряда, и ею вдруг овладело такое свежее и наивное чувство, какого она не испытывала с четырнадцати лет. «Четырнадцать лет, — сказала она себе. — Ну да, конечно, мне всего четырнадцать, с чего бы мне быть старше? Минь там, он ждет. Я бегу к нему».
Черемисин порицал одну молодежь: за праздность, безынициативность, инертность, незаинтересованность, хулиганство.
Она повернулась, побежала вверх по холму и через открытую дверь деревянной хижины увидела юношу.
Впрочем, и здесь он обнаруживал врожденную мягкость характера: племянника журил, но беззлобно, искренне надеясь в обозримом будущем увлечь Носоглотку каким-нибудь полезным занятием. И это, как ни странно, ничем не походило на стариковское ворчание; Константин Андреевич не выглядел старым брюзгой. Огонек внутри него не тлел, но мерно горел, изредка порождая вспышки, какие бывают на Солнце или на газовой плите, если подбросить горсточку поваренной соли.
— Минь, — задыхаясь, позвала она. — Я за тебя испугалась. В городе повсюду солдаты. А здесь так спокойно. Смотри, я нарвала цветов по дороге.
Увольнение со службы явилось для него не сказать что ударом - преткновением. Вот шагал себе человек и напоролся на неожиданную преграду. Дядя Носоглотки не видел ни малейших оснований к унынию и панике. Он точно знал, что очень скоро найдет себе занятие не только по душе, но и по плечу. А по плечу ему было, как уже сказано, любое дело. И если бы Носоглотка поручил ему возглавить бригаду, собиравшую дань с окрестных ларечников, Константин Андреевич не колебался бы ни секунды. Он попросил бы лишь об одном: отметить эту деятельность в трудовой книжке.
Минь обернулся, и Аямэй застыла, увидев его суровое лицо.
Он много читал и разбирался не только в новинках военной техники, но и в отечественной истории; хорошо знал геральдику, понимал тайную подоплеку основных исторических событий. В Бога не верил и в церковь не ходил, зато мог перечислить едва ли не все российские храмы и монастыри - за исключением самых мелких. Он интересовался транспортом и был в состоянии набросать схему российских железных дорог. Ему было достоверно известно, какие станции метро построят в городе через двадцать лет. Он не бегал трусцой, но принимал холодный душ и почти не пил - две рюмки вина по праздникам. Не курил и курилку-племянника загонял в туалет или выставлял на балкон.
— Я ухожу, — объявил он. — Началась война. Я должен идти.
У него были гантели.
— Не уходи, не уходи! — Аямэй кричала и топала ногами.
3
— Долг есть долг! Прощай. — Юноша встал.
– Ты меня озадачил, брат, - признался Мансур, критически внюхиваясь в третью порцию шашлыка. - Ты нагрузил меня! - удивился он.
Аямэй бросилась к нему, издав вопль отчаяния:
Носоглотке хотелось провалиться под землю, но так, чтобы и Мансура прихватить, и чтобы тот под землей приложился к чему-нибудь крепкому.
— Ты уходишь, потому что предпочитаешь смерть жизни! Не умирай. Вернись!
– Есть у меня одно место, - задумчиво молвил Мансур. - Ты ведь слышал, что Эсмеральда хочет отойти?
Носоглотка смотрел на него тупо. Он что-то слышал, но ему и в голову не пришло примерить эту новость на себя.
Заходясь в крике, Аямэй внезапно поняла, что повторяет последние слова Сяо. Она мгновенно вспомнила, что ей давно не четырнадцать, а двадцать один и что она участвует в политическом движении. Перед ее мысленным взором всплыли тяжелые смутные видения. Залитый кровью труп Сяо с бледными, подрагивающими в последней судороге руками. Она проснулась, заледенев от ужаса.
– Эсмеральда? - переспросил он загипнотизированно.
Далекие крики разрывали тишину ночи. Бледный свет медленно заливал маленькую гостиную. На козырьке навеса весело и возбужденно чирикали воробьи. Начинался новый день.
– Ну да, - Мансур умиротворенно зачавкал мясом. Его посетила идея, и он принял хорошее решение. - Ты что - Эсмеральду не знаешь, друг?
Как любой друг Мансура, он же брат, Носоглотка отлично знал Эсмеральду. Он потому и переспрашивал.
Жена Вана, восторженная, любопытная и говорливая, жаждала узнать об Аямэй все. Она расспрашивала гостью о родителях, студенческой жизни, друзьях, интересовалась, что привело ее в политику.
– Куда же она намылилась? - бессмысленно спросил Носоглотка, оттягивая страшное.
Аямэй приняла душ и вымыла голову. Она пила на кухне молоко, пока хозяйка занималась посудой. Девушка была очень бледна. Вертикальная морщина перерезала лоб, под глазами залегли тени. Она отвечала на вопросы искренне, но уклончиво и постаралась быстро сменить тему. Жена Вана рассказала, как встретилась с будущим мужем, поведала массу историй об их ребенке, поделилась тем, что происходит на ее фабрике, а потом вдруг спросила:
Мансур закатил виноградные глаза:
— У тебя есть жених?
– Говорит, что ей хватит. Дом, говорит, куплю. За границу поеду, на море, молодого себе найду. Я ей прямо сказал: Эсмеральда, сказал, на дом тебе хватит, ладно. И на море наскребешь. Но молодой тебе дорого обойдется, это я тебе как мужчина женщине обещаю. На молодого ты еще не заработала. Так ей и выложил.
Аямэй ничего не ответила — вопрос ее явно смутил. Внезапно дверь резко распахнулась, и в кухню ввалился чертыхающийся Ван.
Носоглотку передернуло. Он представил себя в состоянии заграничного приморского сожительства с Эсмеральдой. Виагра творит чудеса, но душу бессмертную жалко до слез.
Он вышел из дома в семь утра и отправился в квартал, где жили родители Аямэй. Из осторожности он оставил грузовик на углу одной из улиц по соседству с их домом и пешком прошел через рощу плакучих ив. Ему встретились какие-то подозрительные люди — одни прогуливались, другие занимались утренней гимнастикой. Ван сделал длинный крюк по кварталу. Вернулся к грузовику и поехал в центр. Он собирался отправиться на работу и из любопытства решил проехать по проспекту Долгого мира, который отделял Врата Небесного спокойствия от площади.
Мансур вздохнул и махнул барменше, требуя водки.
Увиденное привело его в ужас. Вооруженные автоматами солдаты в касках мелкими группами передвигались по улицам. Асфальт главных бульваров пострадал от гусениц танков, на фасадах домов виднелись следы от пуль. Несколько тракторов растаскивали сгоревшие грузовики, изуродованные автобусы, вырванные из земли столбы. Команды уборщиков собирали битое стекло, валявшуюся на тротуарах обувь, какие-то обугленные тряпки. Они самым тщательным образом отмывали и отскребали кровь и специальными инструментами срывали плакаты, которыми сторонники студенческого движения заклеили все стены.
– Короче, уперлась она. Понимаешь? Ну а я что - я, по-твоему, зверь, да? Честно скажи, как мужчина мужчине - я зверь?
Военный джип перегородил дорогу грузовику Вана, его заставили выйти из кабины. Солдаты держали его на мушке, пока офицер проверял документы, сличая лицо с фотографией на удостоверении личности. Закончив, он сказал:
– Ты, Мансур, авторитет, - серьезно ответил Носоглотка. - Звери в авторитетах не ходят. Зверь в клетке должен сидеть.
— Убирайся. Не въезжай на улицы вокруг площади Небесного спокойствия — они закрыты для гражданского населения.
Тот расстроенно ощупывал сизую щетину, густо покрывавшую щеки и подбородок. Ему вдруг почудилось, что все вокруг несправедливы к нему.
Никогда еще, даже в ту ночь, когда в городе произошли столкновения восставших с армией, Ван не был так напуган. Дрожа от страха, он повернулся спиной к солдатам и сел за руль. Поняв, что опасность слишком велика, он решил вернуться домой, к семье.
...Выпили еще, и Носоглотка захмелел прилично, хотя еще не был непоправимо пьян.
Он бросил на стол номер «Женьминь жибао». На первой полосе была напечатана фотография Аямэй.
– Мансур, - заговорил он робко, - а при чем тут вообще Эсмеральда? При нашем-то базаре, а?..
Жена Вана прочла вслух:
–..А? - очнулся Мансур. Он успел позабыть обо всем и мысленно унесся куда-то далеко, в солнечный Азербайджан. В небесный Азербайджан, если такое возможно, в прообраз и предтечу многочисленных азербайджанов, томящихся по разным вселенным. Где все настоящее: виноград, сливы, женщины, арыки, сады, огнестрельное и холодное оружие...
— «Аямэй, родилась 23 декабря 1968 года, студентка юридического факультета Пекинского университета, причастна к заговору против Коммунистической партии, главный организатор вчерашнего мятежа, разыскивается народной милицией и службами безопасности. Правительство призывает всех граждан народного Китая помочь в ее розыске и поимке, чтобы как можно скорее отдать преступницу в руки правосудия…»
– Почему ты про Эсмеральду сказал?
Она перевернула страницу:
– Я твоего дядю на ее место поставлю, - рассеянно объяснил Мансур.
— «Вчера вечером у Врат Небесного спокойствия были арестованы следующие организаторы пекинского мятежа: Чжан, родился 10 апреля 1966 года, студент филологического факультета Пекинского университета; Лю, родился 6 января 1970 года, студент исторического факультета Пекинской высшей школы; Ли, родился 30 апреля 1968 года, студент…»
Носоглотка съежился. Он проклял минуту, когда надумал просить за дядю.
Здесь еще одна фотография… Сейчас прочту подпись…
– Но ведь он мужик, - возразил он без особой уверенности. - А туда нужна мамка.
«Вчера поздним вечером, в 00:30, Лоу, 1966 года рождения (24 июня), студент отделения западной литературы филологического факультета Народного университета, один из отпетых главарей бунтовщиков, совершил нападение на нескольких солдат, завладел военным грузовиком с боеприпасами и на огромной скорости поехал в направлении Врат Небесного спокойствия, собираясь произвести взрыв. Благодаря меткости наших снайперов, безумец был обезврежен. Грузовик остановили в двадцати метрах от цели. Врата Небесного спокойствия, символ национального мира, абсолютной власти пролетариата, торжества коммунистических идеалов, были спасены…»
– Ну и что? Почему обязательно должен быть баба? - Разволновавшийся Мансур начал делать ошибки в русском языке. - Был мамка, теперь будет папка! Вывел девочек, показал, забрал деньги, пошел отдыхать. Если гости безобразничают - вызвал охрану. И получаешь процент. Где ты еще такой работа найдешь?
Чтение прервал жуткий грохот: вставая, Аямэй опрокинула стул. Она ушла в гостиную и замерла у окна, печальная и молчаливая.
Мансуру все больше нравилась эта идея.
– Приведешь его завтра.
— Сегодня ночью я вас покину, — объявила Аямэй за ужином.
– Сюда?
– Зачем сюда? Прямо в салон приведешь. Покажешь ему там все, а я скажу Эсмеральде, чтобы всему научила.
— Но куда ты пойдешь?! — воскликнула жена Вана. — Твой дом под наблюдением, тебя повсюду ищут. Оставайся, мы найдем выход.
Преисполненный отчаяния, Носоглотка опрокинул в себя полный фужер.
— Моя бабушка живет в Маньчжурии. Я переоденусь, в полночь сяду в поезд и завтра утром буду на месте.
– Он же лох, - завел он старую шарманку, пробуя выручить дядю. Который катал его на санках, скакал козлом и кричал ослом.
— Она живет в городе или в деревне?
– Э, дорогой! На этом месте даже лох - и тот не напортит. Это же невозможно. Ну что там можно сделать неправильно? Я не представляю...
— В городе.
\"Лучше бы кондуктором\", - убивался Носоглотка.
— Значит, там тебе грозит та же опасность. Весь Китай видел тебя по телевизору. Тебя наверняка узнают. А потом…
Он понял, что погубил Константина Андреевича.
Жена Вана печально помолчала и продолжила, покраснев от смущения:
4
— Не хочу говорить плохо о людях. Но, но… По правде сказать, я никому не доверяю. Нет, я ни в чем не подозреваю твою бабушку, она, конечно, очень тебя любит и, наверное, спрячет. Ван рассказал, что произошло в доме твоего дяди. Сама видишь, люди боятся властей, многие еще верят тому, что говорит правительство. Ты уверена, что тебя там приютят? Может, у тебя есть родственники или друзья в деревне, в лесной глуши или где-нибудь в отдаленном районе — например, во Внутренней Монголии или на Северо-Западной возвышенности? В пустынной, дикой местности, где никто тебя не узнает?