– Я – мадриха сексуального образования. Я родилась в Израиле, но мои родители из русских. Я кибуцница, и меня зовут Жанна, – представилась женщина на неплохом русском, но с сильным ивритским акцентом. – Вы знаете, что это такое?

Она сунула статуэтку в руки Алене. Та судорожно хихикнула.

– Какой ужас! – вырвалось у Аннабеллы.

– Это не ужас, а мужской пенис, – сказала кибуцница Жанна, будто в природе существовали и женские пенисы.

Толик жевал невероятный бутерброд и смотрел спортивную передачу.

Ивритский акцент несколько сгладил немыслимость последней фразы. Алена, опять хихикнув, бросила мужской пенис Вите, а та – Соне. Но Соня его не поймала, и он со стуком упал на пол. Жанна его подняла и укоризненно покачала головой.

Признаюсь честно – я никогда прежде такого не видела. Разве что в детском саду, когда неуправляемого Колю Токарева прилюдно сажали на горшок в качестве наказания. Или на пляже в Одессе, где бегали голые малыши всех полов. И еще на снимках античных скульптур в бабушкиных музейных журналах про Эрмитаж и жемчужины Лувра. Но они были намного меньше, если не были прикрыты виноградным листом, и в другом направлении. Неужели у Натана Давидовича тоже был такой?

Мамкин вошла на цыпочках. Оценив обстановку, вернулась в кухню; Папкин положил папиросу и нетерпеливо дернул подбородком.

Вероятно, в пятнадцать лет все, что касается интимных отношений, как будто находится в разных ящиках секретера и никак друг с другом не соприкасается. В одном отсеке лежат будоражащие поцелуи и застенчивые прикосновения через лифчик, в другом – трепетная и мучительная первая любовь, в третьем – страсти по Жоффрею де Пейраку или Ральфу де Брикассару, туманно и властно овладевающими героинями книг, в четвертом – тревожное и стыдливое любопытство, касающееся собственной наготы и лишения девственности, и только на дне самого дальнего отделения, запертого на чугунный засов с тяжеленным висячим замком, рядом с чудовищными дамскими романами, покоятся мраморные стволы, гордые жезлы и твердые тараны. И все равно от буквальных пенисов все это так же далеко, как от взрослой жизни.

— Смотрит телевизор, — прошептала сияющая Мамкин.

Мои родители никогда не занимались моим сексуальным воспитанием, книжек “Откуда я взялся?” и “Девочка-девушка-женщина” в нашем доме отродясь не водилось, так что всему мне пришлось учиться на пальцах. То есть на деревянном пенисе Жанны.

Не говоря ни слова, Папкин снова схватил папиросу и вытянул добрую треть в одну затяжку.

— Подождем. Подождем, — пробормотал он упрямо.

Аннабелла быстро совладала со своим неожиданным глубоким замешательством и картинно всплеснула руками:

— В садике сказали, что он играл, — Мамкин уже поверила в свершившееся чудо.

– Как пошло вы ЭТО называете!

— Ты уже говорила.

А Вита и Юля сказали: “А… ” и “О… ”.

— И снова скажу. А знаешь, во что? Давай, говорит, играть, будто мне три года, а тебя еще вообще нет.

Оля и Рената, правильные девочки из Вильнюса, были возмущены до глубины своих хорошо воспитанных душ.

– Как вы смеете! – задохнулась Оля. – Это просто… это просто…

Не выдержав, Папкин вышел в коридор, подкрался к двери, заглянул.

– Это просто половой член, – сказала кибуцница Жанна, – репродуктивный орган мужского организма. Он есть у половины человечества. Я покажу вам, как надевать на него презерватив.

Кибуцница Жанна разорвала зубами шуршащий пакетик, извлекла из него напальчник большого размера и, как колготку, напялила на страшную статуэтку. Потом снова стянула через голову – если то, что было сверху, являлось головой.

— Четыре минуты до конца второго раунда, — сказали в комнате.

– Кто-нибудь хочет попробовать?

— Свин! — позвал Папкин.

Никто не ответил, многие отвели взгляды, а некоторые, наоборот, застряли, и не сумели отвести.

— Чего? — Толик сердито повернулся.

– Что, никому не интересно? – Жанна вытянула статуэтку перед собой, а напальчник, как сдувшийся шарик ослика На, болтался в другой руке.

— Тебе хоккей нравится? — Ничего, — Толик погладил себя по животу и развалился на диване.

Никто энтузиазма не проявил.

Папкин не нашелся, что бы еще у него спросить, попятился, вернулся к Мамкин.

– Я же не говорю, что вы должны завтра начать тренироваться на настоящих мальчиках, – сказала кибуцница, поглаживая деревяшку, – но предохранение важнее всего остального. Когда настанет день, вы должны знать, как себя вести в такой ситуации. Вы же не хотите забеременеть. Вас сразу исключат из программы и отправят домой.

— Он отвечает, — молвил он деревянным голосом. — Он на меня реагирует.

– Мы еще такими вещами не собираемся заниматься, – с негодованием сказала Рената из Вильнюса. – И мы не ненормальные, чтобы рожать детей в пятнадцать лет.

– Да, – согласилась Жанна, – ты права. Я начала с левой ноги. Давайте заново. Расскажите мне, что вам приходит в голову, когда вы слышите слово “секс”.

— Уй! — Мамкин тихо взвизгнула и бросилась ему на шею.

– Что это за бред? – возмутилась Аннабелла. – Это просто смешно! Меня же не из пальца сделали. Всем известно, что настоящая женщина должна быть сексуальной и всегда желанной. Но с этими молокососами, которые в нашей группе, действительно нет смысла заниматься любовью. Они ни черта в этом не понимают. И вообще они еще дети.

Папкин взволнованно налил себе полную кружку крепчайшего кофе, тут же про нее забыл и стал расхаживать по кухне, бесцельно подбирая и ставя на место разные предметы.

Можно было подумать, из ее памяти начисто стерлись похождения с Артом.

Мамкин схватила телефонную трубку, набрала номер. Прозрачные кнопочки светились подводным светом.

– Спасибо, Влада, – сказала Жанна, прочитав имя, наклеенное на облегающий свитер из ангоры. – Кто еще хочет поделиться мыслями о сексе?

— Я вас слушаю, — послышался голос методиста.

– Он какой-то очень большой, – с заметной дрожью в голосе сказала Алена, косясь на статуэтку. – Вы уверены, что это точная копия?

– Все люди разные, но этот пенис приблизительно соответствует среднестатистической величине. – Жанна внимательно оглядела деревяшку. – Может быть, чуть больше среднего.

— Добрый вечер, — сказала Мамкин и взволнованно назвалась. — Мы вам звоним… Мы хотим просто сказать, что… Что все у нас лучше и лучше!

– Наверное, очень неудобно, – скривилась Алена, – с таким вот жить.

– Я не понимаю, – продолжала сопротивляться сексуальному воспитанию Рената, – почему мы занимаемся этой ерундой, вместо того чтобы готовиться к английскому?

— Так и должно быть, — уверенно ответил методист. — Все было проще, чем я ожидал.

Роман Валерия Яковлевича Брюсова «Гора Звезды» задумывался как приключенческий с элементами мистики и фантастики. Известный поэт несколько раз примерял на себе одежды прозаика-фантаста, но каждый раз отказывался от них.

– Мы пожалуемся родителям! – поддержала ее Оля. – Когда мы поступали на программу, нам не говорили, что нас будут заставлять заниматься ЭТИМ!

Мамкин, хотя она уже звонила методисту и подробно рассказывала о радостных сдвигах в состоянии Толика, сбивчиво повторила сегодняшнюю сводку.

Брюсов работал над «Горой Звезды» с 1895 по 1899 годы, однако опубликован этот текст был только в альманахе «Фантастика 73-74» в 1975 году, в ознаменование столетия со дня рождения классика Серебряного века.

– Чем “ЭТИМ” я заставляю вас заниматься? – удивилась Жанна.

— Все замечательно, — терпеливо ответил тот. — Он что-то положил в свою красную руку… когда с ней встретился… Не знаю, что, это его личный секрет. И вот она убралась. Извините. Ко мне пришел посетитель. Позвоните утром, если возникнут какие-нибудь вопросы.

– Говорить об ЭТОМ и смотреть на ЭТО! – Оля указала пальцем на статуэтку. – Это некультурно! Это дикость какая-то! Вы что?

Последнее условие он подчеркнул.

Все вполне в духе Генри Райдера Хаггарда: безымянный герой рассказывает о том, как он встретил на краю Проклятой пустыни в Центральной Африке умирающего старика, и тот поведал ему, что пустыня эта создана искусственно, в ее сердце находится колония марсиан, которые по неизвестной причине бежали с родной планеты. Герой отправляется туда и действительно обнаруживает поселение, в котором горстка бледнолицых лэтеев угнетает чернокожих рабов. Лэтеи живут в Горе и поклоняются Звезде – Марсу. Герой пытается выдать себя за пришельца с другой звезды – Венеры. В конце концов он влюбляется в местную царевну Сеату и становится ее учителем. После смерти царя лэтеев над Сеатой нависает угроза со стороны придворных интриганов, и чтобы снасти ее, герой поднимает восстание рабов. Однако удержать под контролем разбушевавшихся негров оказалось не так-то просто: начинается кровавая вакханалия, и все лэтеи гибнут. Только герои и его возлюбленная спасаются, скрывшись в тайных залах Горы, где они видят первого царя лэтеев:

И она оглядела всех присутствующих в поисках поддержки. Кавказские девчонки усиленно закивали.

«У(…) стены во всю ее вышину стояла мумия. Она не была одета. К выпирающим костям плотно прилегали иссохшие мускулы, обтянутые пожелтевшей кожей. Но это не была человеческая мумия. Я не знаю, что это было за существо. Голова его была небольшая, с двумя совершенно рядом поставленными глазами, (…) они сохраняли свой цвет и свою форму, словно глядели пристально. Костянистое тело было широко, напоминало несколько строением колокол. И кончалось целым рядом конечностей, руки были скорее крыльями, потому что на них я заметил перепонки. Наконец, все это кончалось как бы рыбьим хвостом, а может быть, рулем, чтобы забирать воздух во время полета.»

– Но ЭТО же классно, – возразила Вита. – Правда?

— Спасибо! — Мамкин уже отключилась, но все продолжала благодарить: — Спасибо… спасибо…

И обратилась за помощью к грудастой Юле.

Валерий Яковлевич Брюсов

— Пап! Мам! — до них донесся капризный призыв Толика. — Почините кнопку!

– Наверное, – осторожно сказала Юля. Потом исправилась: – Да, сто процентов классно.

Затем срабатывают спрятанные механизмы, из глубин земли начинает поступать вода, которая превращает пустыню в озеро, поглотив и Гору, и тела растерзанных лэтеев, и празднующих победу рабов…

Папкин и Мамкин бросились в комнату. Экран был заполнен шуршащим «снегом», а Толик с досадой вертел в руках пульт.

– Израильские пацаны постоянно ЭТО нам предлагают, – сказала Берта. – Только они не ЭТО имеют в виду. Это типа оскорбление такое.

Цивилизация Горы – это своеобразное послание жителей Марса, которого так и не дождались персонажи Уминского. Мы не знаем, каким способом инопланетянин преодолел пустоту между мирами, но нам известно, что он нам принес: рабовладельческий строй самого примитивного вида.

— Дай-ка мне, Свин, — Папкин отобрал штуковину и вернул изображение на место. Толик, облегченно вздохнув, оседлал подушку и начал впитывать рекламу «имодиума».

– Вот именно, – поддакнула Соня. – В Деревне ни с кем нельзя ЭТИМ заниматься ни в коем случае. Стоит тебе с кем-нибудь поцеловаться, и все сразу будут знать, что ты даешь.

Неосознанно для самого себя молодой Брюсов первым из русских писателей усомнился в том, что общественный уклад имеет хоть какую-то корреляцию с уровнем научно-технического развития, что движение вверх по ступеням прогресса способствует совершенствованию человеческих взаимоотношений. Жаль, что «Гора Звезды» не была опубликована сразу после написания – сегодня можно было бы говорить, что Брюсов разглядел будущее: полутемные пещеры горы Конштайн, в которых тысячи грязных голодных рабов будут строить ракеты, оружие будущего для Третьего рейха…

Охотник целился в огромного медведя, но тот лишь громко хохотал и доставал откуда-то из-за спины пластинку таблеток. \"Медвежья болезнь? Забудьте! Примите имодиум!\"

Опять повисло молчание. Тяжелее всего было скромным азербайджанкам, с которыми я никогда толком не общалась. Они ни слова не произносили и не знали, куда себя деть.

Толик восторженно захохотал и задрыгал ногами.

Но рукопись осталась в столе. И вместо нее Брюсов опубликовал другие строки, вполне вписывающиеся в стереотип, формируемый усилиями тогдашней интеллигенцией:

– Окей, – сказала Жанна. – Скажу честно: вы моя первая группа русских. Меня к вам пригласили, потому что трудно найти русскоговорящего сексуального куратора. Я имею в виду, мадриху по сексуальному образованию. Наверное, было бы лучше, если бы к вам позвали кого-нибудь, специализирующегося на религиозных девочках. Я не понимаю, что с вами делать.

— А-а-а! — вопил он, показывая пальцем на экран. — У него живот прошел — правда, Папкин?

– А мы что, сильно отличаемся от нерусских? – спросила я интересу для.



\"Я жду, что наконец увижу шар блестящий,
Как точка малая, затерянный в огнях,
Путем намеченным к иной земле летящий,
Чтоб братство воссоздать в разрозненных мирах.\"



Вместо Папкина улыбнулась Мамкин.

– Израильские ребята в вашем возрасте как минимум смотрели фильм “Лимонное эскимо”.

Идею установления информационной связи с Марсом обыгрывал и Порфирий Павлович Инфантьев в фантастической повести «На другой планете» (1901).

– Фу, какая мерзость! – снова воскликнула Аннабелла. – Я видела этот фильм. Это кошмарный низкопробный продукт израильского любительского кино.

— Ты только сейчас понял? Этого мишку уже месяц показывают.

Инфантьев вошел в историю как блестящий очеркист и ученый-этнограф, изучавший жизнь малых народов и племен Сибири, – его перу принадлежат книги «Зауральские рассказы», «Сибирские рассказы», двухтомник «Жизнь народов России» и многие другие. Несмотря на то, что Инфантьев много лет сотрудничал с издательством Сойкина и активно печатался в журнале «Природа и люди», упомянутая повесть – его единственное фантастическое произведение.

Жанна не уделила внимания ее словам.

— Ты что! Я его никогда не видел!

Нужно отметить, что Инфантьев был не только писателем и этнографом, но и убежденным революционером народнической ориентации. Он даже однажды убежал из сибирской ссылки. Поэтому его описание жизни и быта марсианской цивилизации можно воспринимать как еще одну утопию, образ лучшего будущего для России и всей Земли.

– Израильтяне любопытны и задают вопросы. Они меньше смущаются. Мне кажется, у вас, как и у верующих, эта тема запретная. Смотрите: ваше тело должно стать источником наслаждения, а не проблем и стыда. Вы должны с ним близко познакомиться. Секс – это естественная часть жизни и любви. Но прежде чем им заниматься, желательно научиться о нем говорить.

— Да не мог ты не видеть. Сидел в углу, телевизор работал, и мишка через каждые полчаса.

– Нечего об ЭТОМ говорить, – опять возразила Рената. – Всем и так ясно, что оно существует. Это личное дело каждого. Мы не хотим. Зачем вы нас заставляете?

Итак, главный герой романа – российский студент, путешествующий по Швейцарии, попадает на Монбланских высотах под обвал. Его спасают, и волею судьбы он оказывается в удивительной обсерватории доктора Франсуа Роша, устроенной на одной из вершин. Находясь в гостях у ученого, студент проникает в его тайну. Оказывается, господин Роша давно наладил контакт с высокоразвитыми жителями Марса. Наблюдая красную планету в телескоп, он заметил какие-то световые фигуры, меняющие форму. Шутки ради сопоставив эти фигуры с буквами латинского алфавита, он к огромному своему изумлению получил вполне осмысленную фразу на французском языке: «Вы прочли верно, господин Роша! Следите далее! Да здравствует разум!»

— Нет, не видел!

– Затем, чтобы вы стали меньше бояться и стесняться. Ведь если вам страшно на эту тему говорить, представьте, как вам будет страшно это делать.

— Отстань от него, — шепнул Папкин. — Может быть, он не воспринимал. Не спорь.

– Нам не страшно, – сказала я назло. – Просто мы с вами незнакомы, а вы нам сразу показываете это… ну…

«Ах, молодой человек! – рассказывал ученый. – Проживи я на свете еще тысячу лет, я никогда не забуду того счастья, того неземною восторга, которые я испытал в те минуты! Меня душили слезы, я плакал, как малый ребенок, от радости! Мне казалось, что весь мир для меня переродился, показался мне в каком-то новом освещении!.. Нет, вы представьте только себе, что не по одним лишь логическим умозаключениям и догадкам прийти к выводу, а прямо своими чувствами убедиться, что весь этот необъятный мир, который мы видим вокруг себя и над собой, все эти бесконечно удаленные от нас неисчислимые небесные тела, или, по крайней мере, многие из них, населены такими же разумными и мыслящими существами, как и мы с вами; даже, может быть, существами гораздо более нас развитыми и умными, которые в то же время интересуются нами и стараются вступить с нами в сношения для взаимного обмена мыслей, словом – почувствовать, что вся вселенная кишит разумом, и ты сам составляешь крупинку этого всемирного, необъятного разума; представьте, говорю, все это и скажите – возможно ли передать словами то блаженное состояние, которое должно охватить вас от этого сознания?!.. О, я не сомневаюсь, что разум так же неуничтожим и вечен, как вечна и неуничтожима материя, в которой он проявляется, и мы, мыслящие живые существа, представляем из себя только видимую материальную форму, сосуд, в котором заключена частичка, искорка этого бессмертного разума, и эта искорка, после разрушения нашего бренного тела, не умрет, не уничтожится, не пропадет бесследно, а примет только иную, может быть, высшую форму, как не уничтожится материя, из которой состоит наше тело, а только превратится в свои первоначальные элементы!..»

Мамкин отправилась делать оладушки.

– Ну?

Советую исследователям творческого наследия Циолковского обратить внимание на вышеприведенную цитату. В ней сконцентрированы основные положения философии Константина Эдуардовича: вера в «атом-дух», гипотеза о существовании во Вселенной иных форм жизни и высокоразвитых цивилизаций – однако повесть Инфантьева издана в 1901 году, а свою первую философскую работу Циолковский начал писать в 1903 году. Интересно было бы точно установить, читал ли Константин Эдуардович повесть Инфантьева и имел ли он какое-нибудь мнение на ее счет…

– Ну, ЭТО!

— Дядя доктор передает тебе привет, — осторожно сообщил Папкин. — Он спрашивал, как твои дела.

– Что “ЭТО”? – продолжала настаивать Жанна.

Вернемся, однако, к доктору Роша и марсианам. Установив первый контакт, ученый выяснил, что марсианская цивилизация столь далеко продвинулась по пути прогресса, что научилась, преобразуя волны эфира, вести наблюдение за самыми отдаленными планетами. В частности, марсиане уже несколько тысячелетий следят за цивилизацией Земли, изучают национальные культуры и языки.

— Какой дядя доктор? — рассеянно спросил Толик. Он уже отвлекся от экрана и сосредоточенно рассматривал свой нательный крестик.

– Ну, пенис! – не выдержала я.

Более того, построив по указаниям марсиан «акустическую трубу» для непосредственного обмена информацией, доктор Роша узнал, что с помощью этого прибора возможны и путешествия между мирами:

— Ну, как — какой? Тот, к которому мы ходили.

– Молодец, Зоя, – одобрительно улыбнулась Жанна. – Наименования половых органов все свободно используют в качестве ругательств, но в нормальном контексте почему-то стесняются произнести вслух. Давайте начнем называть вещи своими именами, и сразу станет легче жить.


\"…Астроном на Марсе, с которым я веду постоянные сношения, предлагает кому-либо из своих близких совершить экскурсию на нашу Землю и, получив его согласие, сообщает об этом мне. Тогда я сажусь возле акустической трубы и начинаю смотреть неподвижно на какой-либо блестящий предмет до тех пор, пока не почувствую дремоту. Тогда мой приятель на Марсе внушительным тоном приказывает мне заснуть и затем делает дальнейшие внушения о том, чтобы я перестал считать себя обитателем Земли, а вообразил бы, что я обитатель Марса, – именно тот, с которым я хочу поменяться своим «я.» В то же время усыпляется и марсианин, изъявивший свое согласие на перемену со мною своим \"я\", и ему тоже делаются соответствующие внушения. И вот, по пробуждении, мы меняемся на время ролями: он делается Франсуа Роша, обитателем Земли, я становлюсь марсианином; он путешествует по Земле в моем теле, я в его – по Марсу. Не правда ли, это очень просто?..\"


— Не помню никакого дяди доктора, — пробормотал Толик.

Потом, вопреки протестам, мы тренировались называть еще некоторые вещи своими именами. Жанна показывала нам слайды венерических заболеваний, от которых захотелось никогда в жизни не приближаться ни к пенисам, ни к их носителям, рассказывала о личной гигиене, о противозачаточных таблетках и спиралях, о менструальном цикле, о мастурбации, о яйцеклетках и сперме и о том, что всегда следует прислушиваться к своим желаниям. Протесты несколько смягчились, и, заинтересовавшись, все перестали кашлять и сморкаться, но легче жить не стало.

Папкин присел на краешек тахты.

Студент, очарованный перспективой побывать на другой планете, уговаривает ученого сделать такой «обмен разумов» для него и перемещается в тело молодого марсианина Экспериментуса. Велико же было его разочарование, когда он увидел, что обитатели красной планеты вовсе не так прекрасны и возвышены, какими их обычно изображают западноевропейские романисты:

В скором времени выяснилось, что Жанна, как и все образованные израильтянки, – феминистка и что нас опять воспитывали в неправильном – шовинистском – подходе. Она рассказывала нам о кибуцном открытом воспитании, где секс – не табу, где детей с малых лет приучают любить и уважать свое тело, знакомиться с ним и не чураться его, и тогда отношения между мужчинами и женщинами радостны и свободны, как дыхание или спорт, а не страшны и каверзны, как экзамен или война. Я принялась представлять себе сеновалы, запах сочной травы, голых загорелых людей в панамках и сандалиях, смеющихся коров – и мне захотелось переехать в кибуц.

— Ты не помнишь доктора?

\"Представьте себе нечто вроде громадной жабы с огромной птичьей головой на толстой, крепкой шее. Посреди широкого лба, в нижней его части, блестел единственный круглый, большой, пристально на меня направленный глаз. Под этим глазом тотчас же начинались длинные вытянутые мягкие губы, похожие на широкий клюв, с толстым мясистым языком внутри. Верхушка же головы оканчивалась каким-то небольшим, подвижным воронкообразным органом.

Жанна с Аннабеллой долго спорили о том, можно ли девушке первой предложить парню встречаться, а Аннабелла хлопотала лицом и говорила, что это ни в какие ворота не лезет и что уважающая себя женщина должна уметь манипулировать мужчинами, кокетничать и флиртовать, но никогда не делать первый шаг, поскольку это унизительно. Вита, Юля и девчонки из Азербайджана с ней полностью соглашались, а остальные колебались, так и не определившись, кто такая настоящая женщина и как с ней быть.

Спереди, от широких плеч, тянулись два длинных, мускулистых хобота, заменявших руки, концы которых были снабжены, вместо пальцев, несколькими маленькими мясистыми наростами, благодаря которым чудовище могло ощупывать и держать предметы так же хорошо и удобно, как мы руками. Эти два хобота, доходившие до пят, в верхней своей части были соединены с туловищем кожаной, висевшей складками, перепонкой. По сторонам от хоботов, сзади их, торчали огромные, широкие клешни, похожие на клешни рака, твердые, как сталь, и обтянутые упругой кожей. Широкая грудь, часть живота и спина были покрыты чем-то вроде чешуи, ярко-синего цвета, цвет же кожи на хоботах был желтый. Нижняя часть туловища, прикрытая яркой материей, оканчивалась длинными, тонкими ногами, с перепончатыми на ступнях пальцами. Чудовище стояло на этих ногах так, как будто собиралось прыгнуть, причем седалищною частью упиралось на толстый лопатообразный хвост, напоминавший хвост речного бобра; оно молча наблюдало за мной, неподвижно уставившись на меня своим единственным огромным глазом…\"

— Не-а, — тот продолжал вертеть крестик. — \"Спа-си и со-хра-ни\", — прочитал он по складам. — Здесь написано \"спаси и сохрани\", а почему — я не знаю, такая надпись, наверно, так надо…

Ну, по крайней мере марсиане Инфантьева не кровожадны и, устыдившись своего махрового антропоцентризма, студент идет на контакт и со временем чувствует себя среди них все более комфортно.

У Жанны глаза на лоб лезли от такой средневековой ереси, и она прилагала много усилий, чтобы донести до нас, что настоящая женщина, как и настоящий мужчина, – это вопрос биологии, а не искаженных понятий, и много еще чего о неправильно устроенном патриархальном режиме, о том, что мужчинам выгодно заставлять женщин думать, будто они слабы и бессильны, а это вовсе не так. И что мы должны помнить, что мы вправе открыто говорить о своих желаниях и о нежеланиях тоже, а не ждать, что нас поймут без слов, потому что понять нас могут неправильно.

Весело болтая про крестик, Толик уже не обращался к Папкину и беседовал сам с собой. Папкин поймал себя на мысли, что знание смысла надписи должно представляться великим благом, но он почему-то был рад неведению сына и хотел, чтобы оно продлилось как можно дольше.

Во время путешествия по красной планете землянин наблюдает, как устроено более совершенное общество. И снова читателям подбрасывается мысль: научно-технический прогресс стимулирует социальную эволюцию; чем совершеннее машины, тем совершеннее социальные институты; для решения основных проблем цивилизации необходимо ее объединение в одно государство с общим языком и унифицированной культурой.

В какой-то момент Жанну унесло от пенисов в заоблачные сферы, но некий здравый смысл в ее пламенных речах был, и, по большому счету, я тоже так думала, и пока она говорила, я все время вспоминала тот ужасный инцидент, когда застукала Арта и Аннабеллу в кровати. Только мне казалось, что таких, как Аннабелла, Жанне никогда не переубедить, потому что невозможно переубедить жертву в том, что она не жертва. Но в основном я думала о Натане Давидовиче, пытаясь в воображении приклеить ему пенис, что мне никак не удавалось.

Толик, наконец, оставил крестик в покое и потянулся за пультом.

«Несколько тысячелетий тому назад, – рассказывает марсианка Либерия, – когда обитатели Марса были еще варварами и разделялись на отдельные народы и государства, нередко враждовавшие между собой, они говорили на разных языках, понятных одному и совершенно непонятных другому народу. Но вот, с развитием просвещения, ученые разных государств стали собираться на всемирные конгрессы для разрешения тех или иных вопросов. С течением времени установился такой порядок, что постановления этих конгрессов сделаны были обязательными для всех стран и наций, имевших представителей на этих конгрессах, если только они касались общего блага или общих выгод и удобств…»

К концу четвертого часа этого интенсивного ликбеза я ощущала себя одновременно просвещенной и помутившейся рассудком. А это потому, что прежде мне казалось, будто я все поняла про секс, когда впервые поцеловалась с Натаном, а оказалось, что вовсе ничего не поняла. То есть не то чтобы не поняла: просто прочувствовать и понять – разные вещи, и обе необходимы. А еще потому, что содержимое полок в ящиках моего любовного секретера смешалось, и стало затруднительнее разделять романтического Жоффрея де Пейрака и венерические заболевания, первую любовь и яйцеклетки, поцелуи и беззащитную наготу, и я стала думать о дюке и о Фриденсрайхе фон Таузендвассере.

Папкин вернулся на кухню. Там он озабоченно хлебнул чуть теплого кофе и вперился взглядом в спину Мамкин, которая помешивала в миске деревянной ложкой.

Вообще идея о необходимости создания Лиги наций, которой подчиняются все государства, и, соответственно, о разработке языка межнационального общения была заветной мечтой большинства интеллигентов начала XX века. Увлекался ею и Константин Циолковский. А ему, в свою очередь, удалось передать свое увлечение энтузиастам космонавтики, которые часто обращались к основоположнику за советами.

Но как бы там ни было, эти четыре часа пролетели быстрее, чем один час математики, а к концу мастер-класса все, включая азербайджанок и кроме Аннабеллы, захотели после школы вступить в какой-нибудь кибуц.

— Мамочка! — окликнул ее Папкин. — Он доктора не помнит.

Подводя промежуточный итог, я сказал бы, что мировоззрение будущих строителей космических кораблей предопределила небольшая повесть Инфантьева, опубликованная в 1901 году. Но не скажу – этому нет прямых доказательств в виде письменных свидетельств.

Никто и не заметил, что за окнами стемнело, а дождь все лил и лил.

Мы попрощались с Жанной, и я направилась прямиком в Клуб, где мальчикам, вероятно, демонстрировали женские половые органы. Там стоял галдеж, полная вакханалия, и вещи назывались своими именами, как, впрочем, и всегда.

Зато самой повести вполне хватает, чтобы признать: Порфирий Павлович буквально фонтанировал идеями. Его марсиане не только построили сеть каналов (которая к тому времени набила оскомину), но и соорудили подземные и подводные трубопроводы, по которым несутся грузовые поезда, возвели гидро – и гелиоэлектростанции, создали развитую авиацию на аппаратах тяжелее воздуха (напомню, что до исторического полета братьев Райт оставалось еще два года), зажгли искусственные солнца, преобразовали систему воспитания (заботу о детях приняло на себя государство), научились бесконечно долго сохранять аудио – и видеоинформацию, обзавелись компактными приборами связи, вроде современных нам видеофонов. И так далее, и тому подобное.

— Да ты что? — Мамкин изумленно обернулась.

Я выцепила Натана Давидовича, схватила его за рукав и вывела на террасу под деревянный козырек. Сильные порывы ветра кидали дождь нам в лицо. Он немножко удивился.

Но все это дешевые бирюльки по сравнению с той грандиозной задачей, которую поставила перед собой марсианская цивилизация в качестве перспективы. Персонаж-студент узнает о ней из стихов местного поэта:

Я ему решительно сказала:

— Он тебя дразнит.

«Содержание стихотворения было довольно оригинально. Поэт брал сюжет не из прошлой и даже не из современной жизни, а воспевал будущее марсианства, он рисовал картину торжества марсианского гения, когда марсиане окончательно овладеют всеми силами природы, проникнут в сущность мировых законов, управляющих Вселенной, и сумеют подчинить их себе. Он изобразил смелую и грандиозную картину, когда марсиане будут иметь возможность заставить свою планету носиться в мировом пространстве не по определенному пути, данному ей от начала мироздания, а по тому, какой ей укажет марсианский разум, и когда планета Марс, подобно блуждающим кометам, будет носиться среди других солнечных систем и проникать в самые отдаленные от нашего Солнца концы неизмеримого мирового пространства!..»

– Ты, вместе со своим иудаизмом, козел, раз не понимаешь, что Новый год – это советский семейный праздник и что Новый год и Рождество – разные вещи.

— Не похоже.

Захватывающая перспектива, не правда ли?.. Впрочем, мы ведь помним, что Инфантьев писал не столько о Марсе, сколько о будущем Земли. И вольны предположить, что он всерьез верил: когда проблемы выживания человека и человечества будут окончательно разрешены, у нашей цивилизации не останется другого занятия, как путешествовать между звезд, изучая иные миры и иные культуры. Только эта цель придает ее существованию какой-то смысл…

– Вообще-то не совсем так, – взялся за свое Натан. – Ты не полностью права.

— Совсем-совсем не помнит?



– Блин, – опять разозлилась я, – я же к тебе с хорошими намерениями! Я сама пришла мириться! Ну почему ты не можешь никогда признать, что ты в чем-то ошибаешься?

— Я не уточнял, — огрызнулся Папкин с раздражением. — Какая разница? Хоть бы и не совсем.

«Марсианская» тема продолжала развиваться. Если Инфантьев, понимая трудности создания межпланетного корабля, посылает своего персонажа на красную планету в виде бестелесного духа, то другие авторы все же верили в силу человеческого разума и в его способность построить аппарат для космических путешествий.

– Мы оба ошибаемся, – почесал ухо Натан Давидович. – Это не разные вещи. И Новый год, и Рождество, и Ханука – у них у всех один и тот же языческий источник. Это все поздние мутации первобытного праздника зимнего солнцестояния. Его испокон века праздновали в тот период, когда день становился длиннее ночи. Так что Новый год и…

— Может быть, это входило в процедуру, — догадалась Мамкин и снова взялась за ложку. — Ему так велели. Загипнотизировали — и приказали все забыть.

– Ты зануда, – сказала я.

В том же 1901 году в ежемесячном литературном приложении к журналу «Нива» увидела свет повесть некоего Л. Б. Афанасьева «Путешествие на Марс.» Произведение это довольно примитивно по своему построению, но зато в нем содержится удивительное открытие, говорящее о незаурядности его автора.

— Он говорил, что гипноза не будет.

– Есть такое, – согласился Натан Давидович. – А ты молодец, что перестала делать вид, будто меня не существует. Мне нетрудно было первым к тебе подойти, но я сдержался, потому что хотел, чтобы ты попробовала расстаться с дурацкой привычкой игнорировать людей, когда тебя погладили против шерсти.

— Ну, что-то другое было. Позвони и спроси, если это тебя так беспокоит.

Три сумасшедших русских математика: профессор Виктор Русаков, студент Петр Шведов и любитель Николай Краснов – задумывают полет на Марс. Для этого они переселяются в Лондон (только британские заводы, по мнению автора, могут обеспечить достаточный для построения такого аппарата технологический уровень) и тщательным образом готовятся к первому межпланетному путешествию. Впервые в литературе (и не только в фантастической) указывается, что такой перелет должен происходить не когда приспичит, а основываться на строгом математическом расчете, на оптимальной траектории перелета, индивидуальной для каждой планеты. Но самое удивительное: Афанасьев называет продолжительность полета к Марсу – 206 земных суток! И попадает в яблочко, ведь продолжительность полета к красной планете современного межпланетного аппарата, запущенного по оптимальной траектории, действительно составляет от 203 до 220 суток. Только вот первые результаты расчетов с параметрами оптимальных траекторий немецкий инженер Вальтер Гоман опубликовал не в 1901, а в 1925 году!

Я чуть ли не лишилась дыхания от такого проявления мужского шовинизма. Мне захотелось двинуть его коленом по мужскому половому органу.

– Я по тебе соскучился. – Натан вовремя перехватил мое колено, а потом и голову и поцеловал меня взасос.

Поскольку главными героями повести «Путешествие на Марс» являются математики, то мы можем предположить, что загадочный Афанасьев тоже был математиком и посчитал эту траекторию для своих целей на четверть века раньше. Как жаль, что он облек свое открытие в форму фантастического произведения – глядишь, и сегодня оптимальные траектории достижения других планет носили бы имя не Гомана, а Афанасьева!

— Да нет, — неуверенно сказал Папкин. — Оно и к лучшему. Не то воспоминание, за которое стоит цепляться. Он включил приемник, но слушать не стал. Подсел к столу, забарабанил пальцами по скатерти.

Я прислушалась к своим желаниям и не поняла, чего мне больше хотелось, – чтобы он продолжал целовать меня взасос или чтобы не продолжал, потому что он совсем охамел. Вероятно, и Аннабелла была в чем-то права и порой мужчин следует заставлять охотиться на тебя, а не открыто бросаться им на шею. Желания – очень противоречивая штуковина.

Впрочем, во всем остальном повесть довольно вторична. Космический корабль «Галилей» (в тексте его называют то «вагоном», то «судном») был сделан из неизвестного металла и имел вид конуса. На Земле или на Марсе он ставился на особый помост с «электрическими машинами.» Внутри его разделили на три этажа, через весь корабль по боковой стенке проходила винтовая лестница, достигавшая почти самой вершины конуса. Стены были очень толстые и состояли из нескольких перегородок, между которыми заливалась вода для амортизации перегрузок – явное, но совершенно безграмотное заимствование из Жюля Верна.

4

Я отодралась от него губами и языком и на всякий случай отошла на шаг назад.

Отправление «Галилея», назначенное на 11 сентября, автор описывает так:

— Я должна вам сказать, что у Толика, по-моему, еще остались проблемы, — сказала воспитательница.

– Я хочу с тобой переспать, – сказала я.


«…Краснов сильно нажал кнопку. „Галилей“ весь как-то дрогнул и подбросил вверх своих пассажиров. Однако все обошлось благополучно, и мягкие стены спасли всех от ушибов. Все свершилось настолько тихо и незаметно, что не верилось, в самом ли деле снаряд дал нужный толчок. Краснов бросился к одному окну и порывисто стал отвинчивать гайки, закрывавшие его. Через минуту внутренняя закладка отпала. Краснов надавил электрическую пружинку, – отпала внешняя закладка и обнаружилось эллиптическое окно, сделанное из толстого хрусталя. Все бросились к окну. Земля тянулась внизу темной тучей, причем море резко отличалось от суши серебристым светом. Где находился Лондон, о том можно было только догадываться. Через несколько секунд земля заволоклась какой-то дымкой, и уже трудно было отличить море от суши…»


Натан Давидович снял очки и протер стекла о рукав школьной толстовки. Взгляд у него был абсолютно расфокусированный.

Мамкин встревоженно посмотрела на Толика, который прыгал вокруг башни из огромных разноцветных кубиков. Американская фраза перенесла ее в реальность американских же фильмов про серьезные проблемы, решение которых требует особого мужества. Например, у маленького героя обнаруживается лейкемия или СПИД, однако общими стараниями ему все же удается реализовать себя, и победитель безмятежно, с угасающей улыбкой на губах, отбывает в мир иной.

На Марс летят пятеро: троица вышеупомянутых математиков, молодая англичанка Мэри Эдвардс, в которую влюблен Шведов, и проникший на корабль «зайцем» профессор Иван Лессинг, злейший враг и конкурент профессора Русакова. Сам полет описан довольно скучно и не соответствует даже тем примитивным представлениям, которые имелись у любителей фантастики после прочтения Камилла Фламмариона и Жюля Верна.

— Он, конечно, изменился к лучшему, — заспешила воспитательница. — Но у него что-то с памятью.

Глава 29

При посадке на Марс едва не случилась катастрофа:

— С памятью, — упавшим голосом повторила Мамкин.

Вещи и имена

— Две недели назад мы учили стихотворение про зяблика. Он выучил, с выражением прочитал. А сегодня не помнит ни строчки. И утверждает, что вообще никогда не учил этот стих.

– Да, – сказал Натан Давидович, водружая очки обратно на нос.


\"…Краснов остался один на своем посту. Ему также хотелось спать, но мысль о возможной опасности заставляла его бодро смотреть в окно. Не закрывая ни на минуту глаз, он просидел так до 11-ти часов, как вдруг заметил, что в его глазах даль как бы заволакивается туманом. Протерев глаза, он уже увидел, что в окно глядит голубая лазурь, по которой плавают легкие облака. Краснов довольно улыбнулся, поняв, в чем дело, и моментально замкнул ток от аппарата. «Галилей» сильно дрогнул и в то же время раздался легкий треск: одно из окон в зале не выдержало толчка и разбилось; осколки посыпались на пол. Испуганный Краснов бросился закрывать ставни, чтобы воздух не вышел и не рассеялся в пространстве, так как на более или менее отдаленном расстоянии от Марса атмосфера должна быть еще достаточно разреженной. Но тревога его была напрасна, – в окно дул легкий ветерок: «Галилей», следовательно, уже давно вступил в пределы Марса. Выглянув в разбитое окно, Краснов увидел, что «Галилей» тихо опускается вниз: неведомый мир был у него под ногами. Взглянув на хронометр, он увидел, что было четверть двенадцатого.(…)
«Галилей» опускался, опускался и вдруг как-то подпрыгнул, подбросил вверх своих пассажиров, опрокинулся на бок и лег неподвижно.
– Поздравляю, господа, с благополучным прибытием на воинственную планету, – сказал Краснов, сидя у потолка, куда его отбросило толчком.
– Ну, идем скорее на Марс! – сказала Мэри. – Открывайте, Николай Александрович, дверь.
– Зачем дверь, зачем дверь? – сказал Русаков. – А это зачем?
И он полез в разбитое окно. Все последовали его примеру.
Через минуту все уже стояли на Марсе подле опрокинутого «Галилея» и с восторженным изумлением озирались кругом.
Перед ними открывался новый мир.\"


— Мы с ним поговорим, — у Мамкин задрожали губы. — Толик! Толик! Пойдем, сынуля, домой, собирайся.

– Что “да”?

Марсиане, оказавшиеся человекоподобными карликами, берут путешественников в плен, сажают в клетку, но потом признают разумность землян, обучают их местному языку, рассказывают о своей планете.

Толик помчался в раздевалку.

– Что неплохо вы потрудились на уроке сексуального образования.

На улице он оживленно рассказывал про какую-то черепаху. Мамкин покорно кивала, удивляясь, что ватные ноги каким-то чудом ей служат. С рекламного щита на нее смотрел недобрый Дед Мороз, похожий на дежурного педиатра.

Афанасьев не рискнул описать социалистическую утопию в духе Инфантьева, но определенное моральное превосходство этих карликов над землянами показал. Марсиане не кровожадны и давно отказались от употребления мяса в пищу. Им чужды лицемерие и ограничения в проявлении чувств. Однажды в беседе землянина с марсианином они касаются тонкого вопроса. Доказывая, что наша цивилизация ушла далеко вперед по пути прогресса, Краснов рассказывает о великих технических достижениях, которые преобразовали мир на рубеже XIX и XX веков, после чего марсианин резонно спрашивает, а все ли земляне могут пользоваться этой роскошью?

– Ты что, мне отказываешь? – И не была уверена, испугалась ли я отказа или почувствовала облегчение.

– Нет, – ответил Натан. – Просто я не знаю, что сказать.

\" – Это уже другой вопрос, – отвечал Краснов. – К сожалению, довольством у нас пользуется только небольшой класс людей, остальная же масса населения живет не лучше, чем обитатели Марса, а многие бедняки, я должен сознаться, еле-еле могут удовлетворить свои необходимейшие потребности.

— А что там с зябликом? — спросила Мамкин, когда Толик на миг замолчал, чтобы проглотить слюну.

– И ты считаешь это счастьем? Ты не понимаешь, что счастье немногих счастливцев вызывает зависть у огромной массы бедняков.

Опять он приобрел тот замороженный вид, как тогда на камне в пустыне, когда не решался меня поцеловать. Вот и иди пойми, надо называть вещи своими именами и озвучивать свои желания или не надо.

— Ничего! — легко отозвался Толик. — Все она выдумывает. Я таких стихов не знаю! Ой, что это там, смотри!

– Но зато хоть немногие могут достигнуть такого счастья, о котором у вас на Марсе не имеют даже понятия! – возразил Краснов.

Я вполне могла бы обидеться, потому что мужчины отказывают только ненастоящим женщинам, но тут вовремя вспомнила, как на протяжении всей жизни Эшли Уилкс отказывал Скарлетт, а она точно была настоящей женщиной и никоим образом не андрогином, так что я несколько успокоилась. Но далеко не полностью.

Он потащил ее за руку. Мамкин проследила за его взглядом и поняла, что речь шла об открывшемся на днях зоомагазине. Витрина была расписана аляповатыми рыбками и кисками. Ступеньки уходили в подвал.

– Слушай, может, на самом деле тебе мальчики нравятся, а не девочки? – спросила я на всякий случай, потому что мы и это обсуждали на уроке с Жанной. – Ты поэтому со мной встречаешься? Потому что я похожа на мальчика?

– И это неправда. Гуманный человек не может чувствовать себя счастливым, видя горе вокруг. Забывать о других могут только сухие эгоисты. А разве эгоисты счастливы? Разве может быть счастливым тот человек, который делит весь мир на две половины: я и все остальные и пренебрегает второй половиной, как недостойной внимания? Нет, кто вечно носится с самим собой, для кого весь интерес жизни сосредоточен в собственной особи, тот скоро почувствует себя лишним в мире и жизнь ему станет в тягость. В том-то и заключается, по моему мнению, главный недостаток земной жизни, что у вас стремятся не к истинному счастью, а к внешнему блеску. У нас не так. Мы обратили все свои способности на то, чтобы у нас было как можно меньше обездоленных людей. Цель нашего прогресса – возможно большее сплочение людей узами любви и равенства…\"

— Мы же тут были. Тут зверюшек продают, корм для них, клетки…

– Ты окончательно поехала мозгами, – очнулся Натан.

Космический корабль «Галилей» («Путешествие на Марс»)

— Нет, не были! Я хочу посмотреть!

– Неужели ты хочешь только целоваться со мной и больше никаких желаний мое тело у тебя не вызывает?

Казалось бы, замечательная и вполне революционная идея, но поскольку Афанасьев всячески избегает делать обобщения политического характера, то марсианские карлики получаются у него еще большими лицемерами, чем люди: несмотря на все разговоры о равенстве и любви, у них есть король, аристократия, жреческое сословие и нещадно эксплуатируемые крестьяне, которые уже с рождения по цвету волос (блондины – элита, брюнеты – низшее сословие) обречены на прозябание. Кроме того, местные женщины недовольны тем, что им поручают работы наравне с мужчинами, и требуют для себя особых привилегий.

Натан улыбнулся, и от его улыбки мои собственные желания стали во много раз понятнее.

— Да как же не были? Ты хомячка выпрашивал…

Неожиданно для самих себя земляне зароняют в марсианское общество семена прогресса, но пугаются этого:

– С чего это ты взяла?

– Потому что если бы ты их испытывал, ты бы знал, что сказать.

— Знаешь, что? — Толик приостановился и топнул ногой. — Если желаешь знать, я вообще никогда никаких хомячков не видал!

«С развитием железных дорог, с постройкой фабрик и заводов, с ростом промышленности и обмена товаров между отдельными гражданами(…) стали заметно развиваться борьба и соперничество. Одному хотелось опередить другого и отличиться, а многие просто почувствовали прелесть земного комфорта и выгоды земной цивилизации, которая так легко стала прививаться на планете. Соперничество сделало недавних друзей врагами, появились неизвестные раньше у карликов хитрость и недоверие, возникли интриги(…) Счастливая Аркадия простых людей исчезала и заменялась борьбой просвещенных эгоистов. Это движение началось так быстро и развилось так сильно, что уже нельзя было ожидать его прекращения. Очарованные успехами техники, марсиане устремились к ним со всею страстью. Период первобытной жизни карликов окончился навсегда. На смену ему появился период машинного труда и господства техники…»

– Не обо всех желаниях обязательно говорить вслух. Некоторые и так очевидны.

Мамкин не сразу поняла, что он такое говорит. Секундой позже она решила, что сейчас потеряет сознание. Упадет без чувств, а Толик будет крутиться рядом. Прохожие будут бить ее по щекам, расстегнут сумку, вынут паспорт… Она вспомнила, что паспорт остался дома.

На Марсе начинается бунт, и земляне, которых правящая элита обвиняет во всех бедах, лишь чудом избегают расправы. Еще через семь месяцев «Галилей» тихо опустился на Землю около города Благовещенска, на берегу Амура.

– Ты имеешь в виду свой пенис? – Я внимательно посмотрела на его ширинку, но никаких очевидных признаков желаний не узрела, а это, судя по всему, было плохим знаком.

— Толик, подожди. Сейчас мы туда сходим. Скажи мне сначала: где мы живем?

Текст повести был художественно слаб, автор не попытался сделать каких-то интересных обобщении, а потому не вошел в историю фантастики, оставшись за рамками внимания читающей публики и литературной критики.

Натан так прыснул, что его слюна немножко попала мне на нос.

— Адрес, что ли? — с грубоватой пренебрежительностью уточнил Толик.



– Ой, извини. – Он утер мой нос своим рукавом, но это было бессмысленным поступком, потому что дождь и так швырялся в лицо брызгами, которые от слюней едва ли отличишь.

— Да. Адрес. Улицу, дом, квартиру.

– Я вызываю у тебя смех? – с последними остатками достоинства спросила я.

Конец XIX века характеризуется не только научно-техническим прорывом, но и разгулом апокалиптических настроений. На пару лет христианизированная часть человечества сошла с ума в ожидании очередного Конца Света, предопределенного круглой датой. Романы Уэллса и Холодного, которые мы разбирали выше, были написаны прежде всего в ощущении надвигающейся катастрофы. Катастрофа эта грянет, но на пятнадцать лет позже, а пока над здравым смыслом довлеют нехорошие предчувствия, и население, от мала до велика, вглядывается в горизонт, страшась и ожидая увидеть четырех всадников, предвестников Армагеддона.

Толик назвал, и Мамкин стало немного легче.

– Не ты, а твоя манера выражаться.

Как обычно, в моду вошли новоизобретенные эзотерические учения, и среди них особое место занимала теософия Елены Петровны Блаватской – порожденная индийский буддизмом, но взращенная на чудовищном винегрете из науки и мистики, антропологии и оккультизма, романтической фантастики и религиозных откровений. Блаватская создала свою версию русского космизма, пытаясь примирить научное познание с верой в потусторонние миры.

Но тут она встрепенулась снова:

– Не понимаю, что тут смешного. Я называю вещи своими именами. Пенис есть, а слова нет? Или у тебя нет пениса?

Одной из догм теософии Блаватской является идея о смене на глобальном круге превращений господствующих («коренных») рас. Эти расы имеют различную физическую природу. В настоящее время господствует пятая, «арийская», раса. Ей предшествовали соответственно: астральная раса, возникшая в невидимой и священной земле; гиперборейцы, жившие на исчезнувшем полярном континенте; лемурианцы, процветавшие на острове в Индийском океане, и раса жителей Атлантиды, погибшая в результате глобальной катастрофы.

— А почему ты шепелявишь?

– Есть у меня пенис, – продолжал ржать Натан. – Я даже разрешу тебе его потрогать, если ты попросишь.

Поскольку атланты как цивилизация сошли с физического плана сравнительно недавно, кое-где на Земле и в космосе должны сохраниться свидетельства их прежнего процветания: руины храмов, секретные рукописи, а возможно, и небольшие колонии, в стенах которых бессмертные мудрецы сохраняют свои магические технологии для передачи их «настоящим арийцам.»

– Ты несерьезный человек, – начала я закипать. – Почему ты все время паясничаешь?

— Потому что я не умею говорить «сэ»!

По мнению теософов, одна такая колония находится в Тибете, в легендарной и невидимой стране Шамбале. А вторая – на Марсе!

– Я более чем серьезный человек. – Натан приложил нешуточное усилие, изображая серьезное лицо, даже губы трубочкой сложил, чтобы затянуть улыбку покрепче. – Только я не хочу с тобой спать, потому что тебе вдруг показалось, что это комильфо. Ты сейчас не на себя похожа, а на Аннабеллу.

— Как же не умеешь? Тебя научили, ты все выговаривал правильно!

– Не похожа я на Аннабеллу! – воскликнула я.

Придя на Землю четыре миллиона лет назад, атланты основали островное государство и быстро добились успехов на поприще «техномагии», то есть научились создавать совершенно фантастические аппараты, работающие на духовной энергии разумных существ.

— Ничему меня не учили! — Здесь Толик расплакался. — Я хочу посмотреть хомячка! Что ты ко мне пристаешь со своими дурацкими вопросами!

А ведь месяца три назад я все бы отдала за такое сравнение. Как быстро меняются приоритеты – и моргнуть не успеешь.

Строили они и воздушные корабли, действующие на реактивном принципе, но использующие в качестве движущей субстанции не смесь раскаленных газов, а «человеческий врил» – персональную магнитно-одическую силу, скрытую внутри каждого атланта. Именно такие корабли помогли спастись некоторым из высших атлантических магов, когда величественный остров погрузился в пучину океана.

Он шепелявил безбожно, что твой англичанин.

– Вот именно, – подтвердил Натан. – Если тебе необходимо это услышать ушами, то твое тело вызывает у меня желание, и у моего пениса – тоже.

Атланты поселились на Марсе благодаря оккультно-фантастическим опусам Веры Ивановны Крыжановской, писавшей на французском под псевдонимом В. Рочестер. Ее считают первым профессиональным писателем-фантастом женского пола, а еще она была знатным спиритуалистом-медиумом, и ее сеансы общения с духами посещал сам император Николай II.

Мамкин прислушалась. Помимо «с», пропало недавно поставленное «ш».

Фраза была невероятно корявой, но мне она почему-то невероятно понравилась.

Прозу Крыжановской можно было бы обойти вниманием, если бы не огромная популярность ее книг. Ими зачитывались и в Европе, и в России, даже первые отечественные кинофильмы: «Кобра Капелла» и «Болотный цветок» – были сняты именно по ее романам.

\"Что же это такое?\" — подумала она, безучастно спускаясь в подвальчик.

– Как же ты обожаешь слова, – верно заметил Натан Давидович. – Но может быть, было бы лучше, если бы я сказал, что я тебя люблю?

Если говорить о техномагической космонавтике, то к ней имеют отношение произведения Крыжановской, входящие в пенталогию «Маги» (1901-1916), романы «На соседней планете» (1903) и «В ином мире» (1910).

В вонючей клетке суетились белые и рыжие хомячки, их было штук десять-двенадцать.

Такого я никак не ожидала. Я совершенно остолбенела от неожиданности. Почему-то эти слова оказались во много раз страшнее пенисов – настоящих и буквальных. То есть буквенных. То есть словесных. Словных. Словарных.