У некоторых паломников вызывал, правда, нарекания творческий метод пифии. Она вещала с треножника, одурманенная, как указывают греческие источники, «дымом неизвестных священных трав». Может быть, греческим летописцам эти священные травы и были неизвестны, но обществу двадцать первого века они знакомы хорошо. В некоторых странах они сегодня даже легализованы.

Неудивительно, что многие прорицания пифии оказывались, мягко говоря, туманны, чтобы не сказать дымчаты. До рекламного слогана «Религия — опиум для народа» в те времена было еще очень далеко, а потому опийные, пселобицидные и прочие препараты предназначались пока исключительно для внутреннего использования. Впрочем, когда пифия была совсем плоха, предсказание мог выдать и обычный жрец, отирающийся при оракуле, как это было в истории с многострадальным Кадмом.

Этой самой легкой неадекватности жрицы Аполлона в момент встречи с Гераклом мы обязаны тем, что его вдруг переименовали, и именно в Геракла, а, скажем, не в Мафусаила или Акутагаву. Когда Геракл, которого тогда еще звали Алкид, добрался до священного треножника, пифия уже успела употребить несколько порций священной травы и пребывала в состоянии, которое можно было бы назвать близким к нирване, если бы кто ни попадя не лез с дурацкими вопросами.

— А-а-а! Геракл! — завопила пифия, обнаружив вдруг перед собой героя. — Вижу, все вижу! Червонец тебе корячится, десять лет как одна копеечка!

Далее следовал путаный текст про Эврисфея, службу ему до свершения десяти великих подвигов и прочее неприятное бормотание. Без труда можно представить состояние героя, которому не вяжущая лыка тетка со стеклянными глазами присудила именем олимпийских богов десять лет исправительных работ у царя Эврисфея, получившего когда-то путем гинекологических махинаций право первородства. И при этом еще и назвала чужим именем — Геракл.

— Да ты посмотри хорошенько, — говорил ей Геракл-Алкид. — Это же не мой приговор. Меня Алкид зовут. Ал-кид!

Но пифия уже несла полную околесицу про взятие живым на небо, про какое-то великое будущее, труды и дороги и поддерживать беседу была явно не в состоянии. Отчаянию Геракла не было предела: ни с того ни с сего загреметь на десять лет из-за блажи какой-то обкуренной бабы — верх несправедливости. Однако даже кассационную жалобу на нее подать было некуда.

Надо сказать, что, если бы Геракл обратился к какому-то другому оракулу, дело могло кончиться еще печальней. Дельфийская пифия, по крайней мере, выносила вердикты лично, поэтому имела основания опасаться в особо вопиющих случаях за свою личную безопасность. Зато вот, например, в городе Фары, знаменитом своими осветительными приборами, оракул Гермеса использовал весьма оригинальную, можно даже сказать, просто гениальную методику. За опущенную в копилку монету каждый желающий получал предсказание в виде первой случайной фразы, услышанной им при выходе с рыночной площади. Над копилкой на всякий случай висела табличка: «За неправильно истолкованные предсказания администрация ответственности не несет».

В городе Йемене жрецы прорицали будущее, изучая внутренности сожженного животного. В городе Таламе посетителя просто укладывали спать в специальном домике, приснившийся в эту ночь сон считался вещим. Хотя в основном поутру постояльцы вспоминали клопов и жесткий матрас. В городе Кларосе оракул пил воду из тайного источника и произносил предсказания в стихах. Иногда, чтобы как-то разнообразить скучный процесс прозрения будущего, объявлялась, например, неделя английской поэзии и предсказания делались в стихах Уильяма Блэйка и Роберта Бернса, несмотря на возражения особо придирчивых граждан по поводу того, что последний — шотландец.

Доверяться в жизненно важных вопросах столь, мягко говоря, странноватым субъектам, как оракулы, было со стороны греков верхом легкомыслия. Но они доверялись, и по правилам игры любой бред, изреченный оракулом, моментально начинал считаться волею богов, искушать долготерпение которых в те годы желающих не встречалось. Поэтому роптать на пифию, олимпийцев и судьбу Геракл мог сколько угодно, но иного выхода, кроме как отправиться в Микены и совершить на службе у Эврисфея десять великих подвигов, у него не было.

Глава 3

НЕМЕЙСКИЙ ЛЕВ

Единственным человеком, больше самого Геракла огорчившимся суровому приговору дельфийского оракула, был, собственно, сам Эврисфей. Человек от природы робкий, благоразумно предпочитающий общение с миловидными девушками дискуссиям с грубыми мужчинами и звуки струн звону оружия, он был немало опечален, узнав о выпавшей ему участи. И его можно было понять. Очутившись ни с того, ни с сего посередине между безжалостной Герой и бесстрашным Гераклом, никакой радости в выдумывании невыполнимых заданий для непобедимого героя Эврисфей не видел. Он сразу понял, что дело кончится плохо, вопрос был только в том, когда именно это произойдет.

— Ну почему я? — причитал Эврисфей, мечась по тронному залу. — Мучайся, изощряйся, а тебе даже спасибо никто не скажет. Наоборот, скажут: травил великого героя. Сатрап проклятый, жандарм — вот что скажут!

Но деваться Эврисфею, как и Гераклу, было некуда. Поэтому, взяв себя в руки, он продуманно, еще до первого контакта с новым подчиненным, сделал ряд приготовлений на случай нештатных ситуаций. Хорошо зная вспыльчивый нрав полученного в услужение дальнего родственника, он благоразумно предпочел общаться с героем издалека. «Большое видится на расстоянии», — говорил царь Микен и посылал к Гераклу с поручениями гонца. Более того, герою, как особо опасному уголовнику, еще не отбывшему срок поражения в правах, было отказано в столичной прописке. Эврисфей велел ему поселиться в Тиринфе, городе-спутнике Микен, бывшем своего рода Химками или Долгопрудным на греческий манер.

Кроме личной неприязни Эврисфей имел еще один мотив для передачи приказов с помощью адъютанта. Поскольку, как правило, приходилось заказывать ликвидацию отнюдь не пушистых австралийских опоссумов, а тварей жестоких и ничего не прощающих, то царь Микен имел все основания опасаться, что в случае неудачи акции они через киллера смогут впоследствии добраться и до заказчика. Поэтому распоряжаться через посредника было пусть и ненамного, но все же безопасней. Остальной мир освоил эту схему лишь к концу двадцатого века.

Конечно, самостоятельно Эврисфей смог бы выдумать в качестве поручения Гераклу лишь что-нибудь вроде рытья траншеи от забора и до вечера. Но Гера не для того заваривала эту кашу, чтобы бросить на середине дороги. Ее желание унизить любимца Зевса только возрастало с каждым новым успехом героя. Потому небожительница взяла на себя роль куратора и идейного вдохновителя проекта, лично указывая Эврисфею, куда направить подопечного в надежде, что на этот-то раз он точно сломает себе шею. Хотя науськать героя на льва, разорявшего соседний Немейский район, Эврисфей додумался сам.

По горячим следам этого приключения деловитыми эллинскими драматургами был сочинен мюзикл «Немейский лев», трижды в разных постановках побеждавший на ежегодном Всеантичном фестивале театров. Заглавная партия мюзикла была впоследствии переделана в гимн советского циркового искусства, но изначально под бодрые трубы на сцену выходил мужик и при поддержке хора заводил:



Не-мей-ский ле-ев!
Ужасный зверь — Немейский лев!



Хор:



Он ходит по округе здесь!



Солист:



Ко-ро-ву съе-ев, и кош-ку съев, и мышку съе-ев.



Хор:



Он ищет, что еще бы съесть! И. может быть, тебя он съест!



Не успел еще Геракл заполнить в отделе кадров все анкеты и получить удостоверение чиновника по особым поручениям, как к нему уже явился гонец от Эврисфея с пакетом. Внутри лежали фотография объекта и приказ «приступить к ликвидации». На первый взгляд задача не показалась Гераклу сверхсложной, в конце концов, он начал свою карьеру героя как раз с уничтожения льва. Но, внимательно изучив досье зверя, новоиспеченный охотник за монстрами понял, что все не так просто, как представлялось поначалу.

Немейское нечто звалось львом лишь потому, что никому не удавалось подобрать данному существу более адекватное определение. Попытки сделать это не прекращались и много лет после гибели хищника. Одним из самых известных описаний было, например, такое, данное в восемнадцатом столетии: «чудовище обло, огромно, стозевно и лаяй».

Свою родословную Немейский лев вел от Ехидны и стоголового дракона Тифона. Трудно было ожидать, чтобы от этого морганатического брака родилось что-то приличное, и дитя действительно получилось жутким чудищем. Представляя собой промежуточный вариант между львом и драконом, он обладал непробиваемой шкурой и несокрушимым черепом. В наступательном арсенале зверь располагал острейшими клыками, способными прошить любой панцирь или кольчугу. Кроме того, в качестве бонуса он вобрал всю ярость своих родителей, накопившуюся за долгие годы организованных богиней Герой мучений.

Изначально Ехидна была миловиднейшей девушкой, на которую по традиции положил глаз Зевс. Зная характер небожителя, можно было не сомневаться, что на одном глазе он не остановится, но в тот раз все пошло вразрез с типовым сценарием. Про внезапную страсть Зевса стало известно Гере, которая не замедлила начать контригру, пытаясь предотвратить адюльтер.

Она велела своему подручному Аргосу, из-за неизвестных мутаций родившемуся на свет с тысячей глаз по всему телу, отнести Ехидну в подземную пещеру куда-нибудь подальше на край света. Гера рассчитывала, что среди сталактитов и сталагмитов Зевс, точно, не сможет ее отыскать, но позже богиня засомневалась и в этом. Гере, как никому, хорошо было известно: если супругу в башку втемяшится какая блажь, колом ее оттуда не выбьешь. Она решила сделать физически невозможной попытку измены Зевса с Ехидной и превратила ноги бедной ссыльнопоселенки в змеиный хвост.

Можно представить чувства девушки, которую ни с того ни с сего по прихоти вздорной бабы сначала загнали на край земли, а потом еще и ног лишили. Сиди, как копенгагенская Русалочка на камне, любуйся на окрестности. Но мимо Русалочки хоть люди ходят, туристы норовят за хвост подержаться, а несчастная Ехидна долгие годы на краю земли не видала ни одной живой души. И когда в ее пещеру случайно заглянул Тифон, неизвестно каким ветром занесенный в эту глухомань, девушке и такое неприятное биоустройство показалось симпатичным.

В итоге у Ехидны и Тифона родились (наука пока затрудняется ответить, каким образом) лев, гидра и химера. Гидра поселилась впоследствии возле городка Лерна и получила название Лернейской. Химера жила до поры до времени при маменьке, а лев как-то ночью погнался за проходившей мимо по небу богиней луны Селеной и добежал в охотничьем азарте до горы Трет неподалеку от города Немея, где и остался. Потом огорченные жители окрестных селений не без оснований говорили, что эта напасть свалилась к ним с луны.

В людях лев быстро освоился и в кратчайший срок уничтожил почти весь крупный рогатый скот и чуть ли не половину населения прилегающих к Немее земель, войдя в десятку главных национальных бедствий Греции второго тысячелетия до нашей эры. Совладать с пуленепробиваемым хищником никто не мог, хотя пытались многие.

Эврисфей, справедливо опасаясь, что запасы скота и людские ресурсы в Немейском районе небеспредельны, имел все основания ожидать скорого появления хищника и в своих владениях. И в виде упреждающего удара приказал Гераклу уничтожить зверя, представив для отчета тушку данного представителя отряда кошачьих (или каких он там был).

Геракл решил, что коль от него требуют притянуть в Микены за хвост какого-то кота-переростка, то мешкать не стоит. В конце концов, раньше сядешь, в смысле совершишь свои десять подвигов, — раньше выйдешь. Может, и не придется еще трубить все десять лет от звонка до звонка.

Уже на подходе к Немее он увидел, как какой-то мужик разводит недалеко от дороги костер, а у его ног лежит очень печальный баран. Геракл начал озираться в поисках традиционной вывески «Шашлыки, сациви и другая грузинская кухня», но ничего подобного не обнаружил. Оказалось, что местный житель по имени Малорк не собирался делать бизнес на проезжающих, которых из-за бесчинствующего льва в этих краях совсем не стало, а хочет всего лишь принести Зевсу поминальную жертву по своему сыну, растерзанному ненасытным хищником.

— Торопиться не надо! — попридержал кулинара Геракл. — В гости к Зевсу не бывает опозданий. Твоему сыну теперь все равно спешить уже некуда, жертву можно принести и после.

Неожиданно проявивший недюжинную хитрость Геракл сделал Малорку предложение, от которого тот не смог отказаться. Герой попросил селянина отложить намеченное мероприятие на месяц. Если Геракл вернется с победой, то Зевс спокойно получит свою жертву. А если не вернется, то поминальную жертву получит Геракл, который за это на небе лично проследит, чтобы сына Малорка там не обижали, и пристроит паренька в какое-нибудь теплое местечко.

— Доброе слово и дубина действуют гораздо убедительней, чем просто доброе слово, — отметил про себя Геракл, покидая крестьянина и заметно повеселевшего барана.

Когда герой добрался до Немей, она была пустынна, как советская Москва в момент показа сериала «Место встречи изменить нельзя». И это было серьезным затруднением на пути к победе. Топографические карты в те времена в массовом порядке еще не выпускали, а спросить, в какой стороне проживает лев, было не у кого. Поэтому Геракл направился в горы наобум, небеспочвенно полагая, что при отсутствии прочей дичи зверь скоро сам его найдет.

Расчет оказался верен: уже через пару дней блуждания по заросшим лесом склонам герой услышал дикий рев и увидел скачущего навстречу льва размером с бегемота. Стрелы, как и предсказывали специалисты, от хищника отскакивали, а дареный меч, соприкоснувшись с туловищем нападавшего, неожиданно погнулся, как восковая свечка.

«Китайский. Чего еще ждать от Гермеса», — подумал Геракл и пустил в ход последнее оставшееся у него средство воздействия. Лев из Киферона не шел ни в какое сравнение со своим сородичем из Немей, но удар дубиной на обеих кошек произвел одинаково сногсшибающее действие. Зрачки у противника Геракла в этот момент проверить никто, конечно, не мог, но судьи наверняка сошлись бы во мнении, что боксер в рыжих трусах, пропустив хук справа, угодил в нокдаун.

Дубина разлетелась в щепки, лев недоуменно затряс головой. Геракл сделал удивленную физиономию. И хотя никаких физических увечий кошкин дядя не получил, идти в повторную атаку он не решился. Давая всем своим видом понять, что больше в такие игры не играет, понурый ужас окрестностей поплелся к себе в пещеру.

Охотник, амбиции которого шли дальше победы техническим нокаутом, попытался настичь льва и продолжить бой непосредственно в пещере. Но максимум, что удалось герою, это на плечах отступающего противника ворваться в его цитадель. Лев же, промяукав: «Ну тебя, дурака, к черту», удрал через черный ход.

Геракл никак не ожидал, что провинциальный хищник обзаведется жильем с двумя выходами, подобно английскому аристократу, а потому броситься в погоню за улизнувшим жильцом не успел. Несколько следующих дней ушли на внезапные обыски в пещере, но всякий раз хитрой зверюге удавалось своевременно сделать ноги. Лев похудел, стал нервным, подолгу орал на оккупанта из дальних кустов, но ближе чем на километр подходить не осмеливался. Через неделю Гераклу окончательно надоели эти кошачьи истерики, и он придумал, как преодолеть проблему технически. Лев был побежден силой инженерной мысли.

Двое суток герой, взгромождая камень на камень, кирпич на кирпич, замуровывал черный ход львиного убежища. Неизвестно, где шлялся сам хозяин, пока Геракл ковал победу в тылу его пещеры, но изменения в дизайне жилища стали для четвероногого неприятной неожиданностью. Когда Геракл, дождавшись возвращения зверя в логово, вошел следом за ним в пещеру, тот по привычке бросился бежать и чуть не расшиб нерасшибаемый лоб о неизвестно откуда взявшуюся преграду.

«Это что еще за квартирный вопрос?!» — подумал лев, но ответа получить уже не успел.

Лишившийся дубины в первом раунде Геракл решил больше не осложнять жизнь техническими новинками и провести эндшпиль в старом добром стиле.

Герой стремительно провел захват, бросил соперника через голову и перешел на удушающий. Если кто-то из читателей попадал под паровой каток, то он в некоторой мере может представить себе ощущения Немейского льва в объятиях Геракла, душащего зверя, как любовь семнадцатилетнюю девушку. Остальным же придется поверить на слово, что для животного это были крайне неприятные переживания. Уже на второй минуте схватки кошка начала стучать по полу хвостом, сигнализируя, что сдается. Но противников своевременно не разняли, и для прижатого к ковру льва этот спарринг стал последним.

Отдышавшись, Геракл задумался, как ему доставить добычу начальству. Поднять огромную тушу он мог, но тащить ее на себе с горы Трет в Микены следовало только в том случае, если это будет зачтено за отдельный подвиг. Теперь-то герой понял, что изначально допустил тактическую ошибку. Следовало не бить животное палицей по голове, а пуститься бежать. Увлекшись погоней, лев сам себя доставил бы к месту назначения или хотя бы спустился в долину.

Иного выхода, кроме как содрать с побежденного шкуру, не было, и Геракл в расстроенных чувствах принялся искать брошенный еще в начале сражения меч. Шкура — не лев, низкий класс, посредственное начало великих свершений. Но ничего иного не оставалось, а часть — это хоть и хуже, чем целое, но лучше, чем ничего. И Геракл взялся за меч.

Однако и шкуру снять, тоже не получилось. Меч и по мертвому льву скользил, не оставляя ни малейшего следа. Только безуспешно провозившись битый час, Геракл понял, наконец, в чем заключался подвох полученного задания. Задушить упрямую тварь — полдела, доставить ее в Микены — вот настоящая проблема.

Вообще, в Древней Греции очень многие вещи обладали весьма специфическими, чтобы не сказать странными, свойствами, что называется, по определению. Если было сказано, что лисицу никто не сможет догнать, значит, никто и не сможет. А за счет чего достигается результат и чего это стоит бедной лисице, богов не интересовало. Более того, и сами они были бессильны перед предначертаниями судьбы. В этом плане весьма показательна история титана Прометея.

Трагедию Прометея сложно назвать типичной. Некоторые страдают от того, что слишком много знают и не могут удержать язык за зубами. Проблемы же Прометея проистекали из обратного: он и лишнее знал, и язык из-за зубов выпускать не торопился. Именно за нежелание делиться информацией Зевс и тиранил бедолагу полторы тысячи лет всеми доступными способами.

Прометей был сыном титана Япета и титаниды Фемиды, богини правосудия. Но из общего ряда его выдвигало не столько происхождение, сколько обладание выдающимся даром предвидения, полученным еще при рождении. Собственно, само его имя означало «провидец». С самого детства он выделялся настолько, что из-за этого контраста его родного брата назвали Эпиметеем, что переводится на русский язык как «крепкий задним умом» в мягком варианте, или «тормоз», если уж говорить совсем без обиняков. Причем прорицателем Прометей был не из тех, что, сидя под освященной елкой, за три рубля продавали простакам под видом картинки из будущего всякую дребедень. А специалистом высшего класса, читающим в книге судеб так же легко и презрительно, как отличник-первоклассник букварь. И даже олимпийцы не чурались прибегать к его консультациям.

Тем не менее, работать Прометей предпочитал не по специальности, откровенно зарывая свой недюжинный талант в землю. До склоки с Зевсом он трудился на посту представителя человечества на Олимпе. Ему было доверено защищать интересы смертных людей при дворе бессмертных богов. Нельзя сказать, что его на эту должность выбрал народ, но в те времена мнение народа вообще мало кого интересовало. А Прометей; даже нелегитимно заняв свое кресло, был на нем населению более чем полезен.

Уже после первого своего деяния на ответственном посту он мог в принципе больше ничего не делать и все равно вошел бы в историю как благодетель людского рода. Прометей начал с того, что, говоря языком современных народных избранников, «кинул» богов с причитающимися им налогами.

Когда Зевс сверг своего папу Кроноса и разогнал поддерживавших его титанов, то первым делом принялся пересматривать законодательную базу взаимоотношений со всеми остальными живыми существами и, в конце концов, добрался и до людей. При проработке вопроса «О части жертвенных животных, отдаваемой богам» Прометей пошел на хитрый трюк, впоследствии принятый на вооружение рекламными агентствами по всему миру.

Зарезав выбранного для эксперимента быка, он поделил тушу на две части. В одну кучу сложил мясо, которое, прикрыв предварительно шкурой, сверху осыпал потрохами вместе со всем их содержимым. В другую часть были собраны кости быка, смазанные жиром так ловко, что они блестели на солнце и выглядели даже привлекательней чизбургера на вывеске над Макдоналдсом. Зевсу предложили выбрать — которая доля здесь богова и тот позорнейше купился на красивую обертку, получив к столу лишь жирные кости. Таким образом, впервые был сформулирован и воплощен на практике общеизвестный ныне тезис на тебе, боже, что нам не гоже.

Все возмущенные крики Зевса про недобросовестную рекламу и угрозы пожаловаться в Общество охраны прав потребителей были отметены, поскольку свою долю бессмертный выбрал сам и никто его за язык не тянул. Зато благодаря этому трюку люди с тех пор на законных основаниях, принося жертву богам, сжигали лишь кости, политые жиром, а мясо и ШКУРУ оставляли себе. Разгневанный Зевс в качестве ответной пакости отказался передать людям огонь, заявив, что раз такое ко мне отношение, то пусть едят свое мясо сырым. Но и эту проблему Прометей решил.

Как-то раз, зайдя в кузницу своего приятеля Гефеста, он попросил прикурить. После чего, неторопливо покуривая трубочку, дошел до жилища ближайшего homo sapiens\'а, которому и передал огонь для последующего разведения. Зевс, когда узнал о случившемся, был вне себя от ярости. С тех пор безобидная фраза: «Закурить не найдется?» повсеместно считается предзнаменованием утраты чего-нибудь ценного.

Трудясь не покладая рук, Прометей одну за другой крал у богов технологии и передавал их людям. Он научил смертных не только обжигать горшки, но и считать и писать, обрабатывать землю и металлы, врачевать и узнавать путь по звездам, показал им колесо и корабль. Но самое главное, он отнял у людей знание будущего, чтобы сохранить в целости их сердца. Люди про него говорили: «Прометей — это наше все!» — и были совсем недалеки от истины. Зевс, конечно, брал на карандаш явно вредительскую деятельность титана, но до поры до времени смотрел на весь этот промышленный шпионаж сквозь пальцы.

Олимпийский Рудольф Абель безнаказанно крал и пересылал смертным все, что попадалось ему на глаза, до тех пор, пока не стало известно о подробностях проклятия Кроноса. Папа Зевса, пролетая с небесных высот в мрачные подземные казематы, по дороге успел проклясть сына, но что именно он там кричал, Зевс не расслышал. Понял, что ругался чего-то, а вот что именно и как — не дошло до слуха. Но нашлись и те, кто стоял поближе к траектории падения и на глухоту не жаловался. Поэтому хоть и не сразу, но властителю донесли, что Кронос предрек Зевсу гибель — аналогичную собственной — от руки своего же сына. В развернутом виде предсказание представляло из себя примерно следующее: когда-нибудь появится женщина, сын которой обязательно будет могущественней своего отца, и ставка, что похотливый Зевс вляпается в эту лужу, 1 к 1,03. Примерно, как в матче «Челси» (Лондон) — «Реал» (Зайцевогородск) на команду Романа Абрамовича.

Понятно, что Зевса, который действительно был очень неравнодушен к прекрасной половине человечества, это сообщение повергло в шок. «Прямо хоть всерьез на мальчиков переключайся», — сказал олимпиец в отчаянии, но вовремя сообразил, что выход не так уж и сложен. Нужно всего лишь выяснить, кто именно будет эта роковая женщина, и не подходить к ней ближе, чем на двадцать тысяч километров.

— Выяснить же наверняка, — нашептывали Зевсу, — можно у Прометея, который всегда все знает, хотя и молчит.

«Наш греческий Штирлиц», — охарактеризовали титана властителю мира.

Прометей действительно знал, кто будет эта женщина, и втайне надеялся, что Зевс и впрямь влипнет в историю. И тогда страдания его родственников-титанов, репрессированных вместе с Кроносом, будут отомщены. А может, они смогут еще и к власти вернуться. Надо же будет новому герою на кого-то опираться.

Самое удивительное в этой истории то, как безропотно все восприняли предсказание. «Да, родится от неизвестной бабы неизвестный смертный, который превзойдет своего папашу, будь тот даже хоть шесть раз всемогущий властитель мира». Обозленный старик чего-то пробормотал под нос по дороге в свое Шушенское, и все ему тут же поверили. А поверив, тут же примерили это событие на шею главного босса, как будто, кроме него, в Элладе и превосходить больше было некого. Как мы уже говорили, очень своеобразная страна была Греция в те времена.

Но поскольку на кону в результате этих умствований оказалась вроде как верховная власть, то и страсти вокруг Прометея и предсказания Кроноса разгорелись нешуточные. После того, как Зевсу не удалось исподволь выведать у титана имя красотки, небожитель пошел на крайние меры. Хозяина Олимпа тоже можно было понять: вокруг столько отличных девиц, а ты ни с того, ни с сего обречен на вечное воздержание. Даже хуже того: на вечное самовоздержание.

— Этот парень держит меня за яйца! — сказал Зевс фразу, так полюбившуюся впоследствии ковбоям Дикого Запада, и приказал арестовать титана.

Расследование олимпиец вел лично, вытащив на свет весь лежавший у него под сукном компромат. Прометею инкриминировали государственную измену, пришив передачу людям огня и иных секретных сведений. А учитывая, что преступник цинично отказался сотрудничать со следствием и не пожелал чистосердечно раскаяться и встать на путь исправления, суд был к нему безжалостно строг. Греческие источники расходятся в том, на какой срок заключения был осужден титан, но большинство называет цифру в тридцать тысяч лет.

Прометея приковали к скале где-то на Кавказе, подальше от любопытных глаз, но и в таком незавидном положении он отказался поделиться с Зевсом секретом. Олимпиец опустил скалу вместе с кавказским пленником в беспросветные глубины гор и долго мариновал титана в темноте, но трудно сказать, кто из двоих участников конфликта томился все это время сильнее. Во всяком случае, Прометей и во глубине кавказских руд продолжал хранить гордое терпенье. И после извлечения из горной «одиночки» сговорчивей не стал.

В итоге природа все же взяла свое: Зевс вновь принялся на свой страх и риск ухлестывать за девицами, хотя и очень нервничал каждый раз. Прометея же достали из недр и начали истязать уже без дураков, надеясь пытками вырвать заветное имя. Ежедневно в три часа дня вместе с шестым сигналом к скале подлетал специально нанятый орел и принимался клевать печень титана. Улетал пернатый палач, лишь когда доедал орган до конца. За ночь печень бессмертного регенерировала, и днем болезненная операция проводилась снова.

Это повторялось так долго, что смертельно надоело даже орлу, у которого от каждодневной печенки на обед сделались оскомина и изжога. В конце концов, титан был освобожден Гераклом, но это уже другая история, и раньше пятнадцатой главы она вряд ли начнется. Наша же история закончилась тем, что Прометей, уже обретя свободу, по доброте душевной все же открыл Зевсу имя роковой дамы. Ею оказалась морская нимфа Фетида. И, хотя сама Фетида была категорически против, глава олимпийской семьи повелел срочно организовать ее свадьбу с правителем Фессалии Пелеем, не приведшую, кстати сказать, ни к чему хорошему, а если точнее, то приведшую к Троянской войне. От этого брака родился Ахиллес, на той самой войне прославившийся и погибший.

По счастью, Гераклу не суждено было пасть жертвой парадоксов высшей логики. В тот момент, когда герой уже совсем отчаялся, на камне по соседству возник Гермес с извинениями за некондиционный меч:

— Сам, веришь, сам не знал, что такое низкое качество. Ну не умеем пока еще делать. Но научимся, обязательно научимся.

В виде компенсации морального ущерба, причиненного низкопробным подарком, Гермес подсказал, как решить проблему обдирания льва, посоветовав вышибить клин клином. Нужно было лечить, что называется, подобное подобным, использовав против непробиваемой шкуры всепробивающие зубы самого хищника.

По части хирургической стоматологии Геракл был большой специалист еще с детства: многие в Фивах и их окрестностях лишились зубов, познакомившись с кулаками героя. Через минуту обе челюсти льва были извлечены из пасти, пущены в дело, и к вечеру Геракл уже щеголял обновкой. Порядком износившаяся шкура Киферонского льва была заменена на усовершенствованную модель.

Спустившись с гор, Геракл застал возле хижины Малорка ту же самую картину, что и в свой первый визит. Хозяин дома разводил костер, грустный баран лежал неподалеку. Селянин готовился принести жертву Гераклу и крайне удивился, увидев спустившегося с небес героя. Оказалось, что охота на льва заняла ровно месяц, оговоренный в договоре о жертвоприношении, и Малорк уже зачислил Геракла в ряды бойцов, павших в борьбе задело освобождения Греции от чудовищ.

В виде компромиссного варианта гость вместе с хозяином дома принесли барана в жертву Зевсу. Празднование как-то само затянулось, заняв целую неделю и одним бараном не ограничившись. На четвертый день друзьям надоело сидеть в одиночестве. Им захотелось разделить радость с кем-то еще, и они пошли искать этого самого кого-то, или, как выразился Геракл, «гонять местных». Местные жители, уцелевшие во время львиного террора, стойко переносили требования Геракла состязаться с ним в борьбе, кулачном бою и битве на копьях. Кто-то пытался бежать или скрыться на колеснице, но не всем это удавалось, многих настигали плоские камни, брошенные меткой рукой героя.

Все эти развлечения настолько понравились Гераклу, что он велел организовывать подобные игры ежегодно, но после продолжительных просьб жителей смилостивился и, согласился на двухлетний цикл. С тех пор каждые два года в Немее проводились соревнования, долгие годы стоявшие по значимости сразу после Олимпиад и включавшие в себя такие дисциплины, как борьба, бокс, метание дисков и копий, бег и скачки на колесницах. Ветераны, пострадавшие от Геракла при проведении самых первых Немейских игр, пользовались общим почетом и уважением, а в память жертв тех событий по всей стране на период игр объявлялся общий мир.

Когда все запасы бодрящей жидкости в Немее были исчерпаны, Геракл не без сожаления, но все же простился со своими новыми знакомыми. Возможно, Эврисфей и держал в уме вариант, при котором усланный им на погибель герой вернется, но известие о приближении подчиненного с надетой на плечи шкурой чудовища повергло правителя Микен в шок.

Эврисфей боялся Геракла примерно так же, как американцы совсем недавно боялись советских ядерных ракет. Возможно, поэтому и способы самозащиты в обоих случаях оказались схожи. Придворные инженеры по распоряжению руководства соорудили в подвале дворца ни много, ни мало, а небольшое бомбоубежище. Принцип постройки был прост: большой бронзовый пифос — кувшин, в котором обычно хранили зерно или вино, — спустили в вырытую в подвале под спальней императора яму и, соединив с поверхностью лишь трубой с лестницей внутри, закопали. Эксперты, работавшие над созданием этого первого в мировой истории убежища, весьма высоко оценивали его защитные свойства. По их мнению, оно способно было выдержать прямое попадание авиабомбы весом до пяти тонн. Но, поскольку в те времена производство авиабомб еще не было налажено, выкладки строителей так и остались чисто теоретическими.

Зато Эврисфей чувствовал себя в своем кувшине в сравнительной безопасности. И при каждом приближении к городу Геракла, чью разрушительную мощь он оценивал гораздо выше, чем мощность каких-то никем еще не виданных бомб, он вприпрыжку мчался в подвал, напевая себе под нос что-нибудь из песен протеста, вроде: «Всего лишь восемь минут летит ракета в ночи».

Как человек, по-настоящему педантичный в своей трусости, он окончательно запретил Гераклу приближаться к Микенам ближе, чем на версту, рассчитывая тем свести к минимуму риск общения с опасным слугой. Все указания начальства герою передавал глашатай, он же забирал и рапорты о проделанной работе. Добытые при совершении великих подвигов трофеи Эврисфей рассматривал с городской стены в специально выписанный из-за границы цейсовский бинокль.

Геракл, демонстрирующий стоящему на стене Эврисфею львиную шкуру, напоминал скорее домохозяйку, вытряхивающую пыль из половика, чем охотника с дорогим трофеем в руках. Но все равно произвел на заказчика сильное впечатление. Тот в должной мере проникся величием добытого зверя и велел шкуру деть куда угодно, лишь бы долой с глаз.

Зато верховного правителя это зрелище просто счастливило. В память о первом подвиге своего сына Зевс даже распорядился изъять льва из царства Аида и доставить на небо, где тот бегает по кругу и по сей день. Обычно безопасный, он по-настоящему входит в силу лишь с 23 июля по 22 августа, в тот самый месяц, в течение которого с ним произошла эта ужасная неприятность в Немейских горах.

По вечерам, когда сядет солнце, на небосклон выйдут звезды и артисты большого Зодиакального театра соберутся в кружок. Лев рассказывает своим соседям Деве и Раку, какой продувной бестией оказался этот Геракл. Не имевшая чести быть знакомой с ним лично, Дева лишь пожимает плечами, зато Рак, подобно Льву, пострадавший от беспощадной палицы героя, полностью согласен с соседом. Он втягивает шею, поджимает чешуйчатый хвост и злобно щелкает клешнями, вспоминая, чем кончилась его собственная встреча с истребителем чудовищ.

Глава 4

ЛЕРНЕЙСКАЯ ГИДРА

Любому человеку, проживавшему когда-либо на шестой части света с кратким названьем, было хорошо известно, что советская земля начиналась от Кремля. Точно так же любой древний грек твердо знал, что греческая земля начиналась неподалеку от маленького городка Лерна. Как любили говорить экскурсоводы лернейского бюро путешествий и экскурсий, «каждый камень, каждая пядь земли дышит здесь преданиями глубокой старины». И они не врали. По количеству народных святынь на квадратный метр лернейская долина уступила бы разве что какому-нибудь египетскому залу Лувра.

В священной роще в центре этой долины среди прочих достопримечательностей находились храмы Гере, Дионису, Деметре, каменное необыкновенных статей изваяние Афродиты и даже построенное с совсем уж вызывающим размахом святилище Афины. Последнее сооружение было возведено отцом греческого народа, легендарным правителем Данаем в знак признательности богине за помощь в борьбе с египетскими захватчиками.

Некогда арабский царь Бел, находясь при смерти, разделил свое царство между сыновьями-близнецами Египтом и Данаем. Первому досталась Аравия, которую тот, насаждая в полученной стране культ собственной личности, немедленно переименовал в Египет. Второму отошла Ливия. Как это часто бывает с близнецами, у братьев обнаружились одинаковые пристрастия: завоевание новых земель и коллекционирование женщин покоренных держав. Разница заключалась лишь в том, что у Египта от разных арабок, финикиек и египетских принцесс родились традиционные полсотни сыновей, а у Даная от ливиек, эфиопок и мемфисок — столько же дочерей.

Ближе к старости, когда второе хобби близнецов в силу естественных причин все больше стало уступать место первому, Египту пришла в голову остроумная мысль, как вновь объединить две страны в одну. Он предложил брату переженить потомство — мол, не зря же они совпадают числом — и на этой базе совокупить заодно и обе державы. Само собой, пост императора он планировал занять лично.

Предложение настолько понравилось самому Египту, что тот, даже не дожидаясь ответа контрагента, незамедлительно с сыновьями и войском выступил в поход на Ливию с целью вооруженного сватовства. Данай понял, что свадьбой дело не ограничится, и пустился вместе с дочерьми в бега, бросив своих ливийцев на произвол завоевателей.

Переплыв через море, он высадился на греческий берег возле Лерны, откуда добрался до стоящего на пару десятков километров дальше Аргоса. Прибыв в город, не обделенный наглостью Данай с ходу заявил, что явился не просто так, а по поручению богов, избравших его тутошним царем. И попросил правившего до этого в городе Пеласга сдать дела. Матерый бюрократ только посмеялся над нелепым заявлением, но ради формальности внес вопрос о кандидатуре Даная в повестку утреннего ареопага. Шансов преуспеть на этом заседании у Даная было не больше, чем у группы «Красная плесень» победить на Евровидении. Но в ночь накануне совета волки загрызли лучшего племенного быка Аргоса прямо на скотном дворе, пугливые старейшины решили, что это знак к смене правителя, и переизбрали того, единогласно проголосовав за Даная.

И все было бы хорошо, вот только Египет оказался упорен в своих намерениях, как мартовский кот. Он сильно опасался, что Данай, обосновавшись на новом месте, со временем запросто сможет воспылать мечтой о реванше и отбить Ливию. И потому ковал железо, пока оно еще не утратило нужной температуры. Сыновья Египта десантировались на побережье под Аргосом, и, чтобы спасти только что обретенное царство, Данаю пришлось согласиться на поход своих дочерей в местный ЗАГС.

Несчастливый отец несколько поднял себе настроение при формировании списка брачных пар. Сначала были сведены те, кто носил похожие имена: Клит женился на Клите, Валентин на Валентине, Курмагомед на Курмагомедее. Затем стыковались те, чьи матери имели схожий социальный статус: сын крестьянки получал крестьянкину дочку, отпрыск асфальтоукладчицы женился на дочери асфальтоукладчицы. Оставшиеся «неформатные» ячейки общества были сформированы с помощью обыкновенного жребия.

Фотография пятидесяти черно-белых пар, стоящих шахматном порядке перед дверями аргосского Дворца бракосочетаний, обошла все журналы мира. Самое ильное впечатление это зрелище произвело на жителей Китая, где групповые свадебные обряды вошли с тех пор в традицию.

Пойдя на временные уступки превосходящим силам противника, окончательно сдаваться тертый калач Данай не собирался. Ему, как опытному бабнику, хорошо была известна мужская привычка наобещать с три короба, сделать только один и тут же заснуть. На этом он и решил сыграть, самолично раздав перед свадебным пиром каждой из дочерей по длинной булавке. Вместе с колющим предметом девушки получили подробные инструкции, как и в какой момент следует пронзать супругов-агрессоров.

— В постели тыкать будешь! — говорил Данай очередной дочурке, благословляя на смертоубийство.

И оно свершилось. Едва лишь новоиспеченные мужья, отдав супружеские долги, отошли ко сну, как были тут же тихо заколоты пригретыми на груди коварными змеями. Осечка вышла лишь в одном случае. Супруг девушки по имени Гипермнестра настолько увлекся, рассказывая, как все сейчас будет хорошо, что жена уснула первой. Подумав, что не стоит будить умаявшуюся за день бедняжку из-за каких-то десяти долларов, он вызвал по телефону гетеру и, благодаря своему человеколюбию, остался жив.

Данай, узнав поутру об этом казусе, хотел в ярости утопить ослушавшуюся отцовского наказа мерзавку, но за Гипермнестру вступилась богиня любви Афродита. Девушку пощадили и даже вернули мужу, которого решили, раз уж выжил, не добивать. Кстати сказать, именно от этой пары вел свою земную генеалогию Геракл.

Данай в благодарность богам за чудесное избавление от нашествия принялся строить в Лернейской долине алтари, храмы и целые храмовые комплексы, стараясь никого не обидеть. Больше всего средств ушло на знаменитый храм Афины, ставший впоследствии одним из самых популярных мест паломничества. И идти было недалеко, и кормили при храме прилично.

Самым неприятным последствием нашествия египетских женихов стала проблема, куда девать такое количество молодых вдов. Но Данай и тут не растерялся, разделавшись с вопросом под лозунгом «ОФП — залог наших побед». Он приказал объявить, что все участники назначенного на ближайшее воскресенье забега на милю получат в жены по принцессе. Причем спортивный принцип восторжествует в полной мере: победитель сможет выбрать себе жену первым, серебряный призер — вторым, бронзовый — третьим, и так по порядку занятых мест. Но поскольку все поступившие в призовой фонд дамы по своему происхождению принцессы, то никто не окажется ущемленным.

— Главное — не победа, а участие! — сказал Данай в завершение своей речи на торжественном митинге, открывающем соревнование на призы правителя Аргоса.

Неувязка вышла только с количеством участников. Жители города, памятуя, чем кончаются брачные ночи с дочерьми Даная, не торопились записываться добровольцами. Чтобы создать хоть какую-то иллюзию кворума, пришлось пригнать из местной тюрьмы четырех уголовников, пообещав им за этот побег не пять лет, как обычно, а условно-досрочное освобождение и кралю в придачу.

Зато, увидев на следующее утро, что с участниками первого забега ничего страшного не произошло, на второй этап этого гран-при горожане записывались уже охотнее. Третий прошел просто на ура. Не минуло и пары месяцев, как все вдовицы были пристроены. Воскресные же забеги настолько вошли у местного населения в привычку, что стали традиционными. В честь этого в долине был выстроен очередной храмовый комплекс, украшенный статуями бегущих атлетов и стоящих в ожидании девиц.

Но боги, конечно, не простили дочкам Даная коварного убийства. По части, кому что припомнить, у эллинов вообще дело было поставлено крепко. После смерти все Данаиды были осуждены на исправительные работы в структуре жилищно-коммунального хозяйства Аида. Дамам велели таскать воду ведрами в бочку, из которой питалась вся канализационная система подземного царства. При этом в приговоре имелся подлый пункт, по которому Данаиды освобождались от наказания, если бы сумели доверху наполнить эту водонапорную башню. Но когда уровень воды в резервуаре, прозванном «бочкой Данаид», приближался к максимальной отметке, кто-нибудь из обитателей Аида обязательно дергал за ручку туалетного бачка и все труды несчастных женщин шли прахом.

Организатор преступления, как обычно, смог выйти сухим из этой воды. Данай правил в Аргосе долго и счастливо, стал самым могучим царем Греции своего времени и даже получил титул отца всех греков, которых стали называть по его имени данайцами. Из-за него же коварство стало считаться характерной чертой греков и даже вошло при Гомере в поговорку, призывающую бояться приносящих дары данайцев. Тем не менее, исторически сложилось именно так, что на вопрос: «Откуда есть, пошла земля греческая?» — у древних греков был совершенно однозначный ответ: из Лерны. Вроде того, как большая история коммунистической Кубы началась с высадки в заливе Свиней.

Тем понятней становится народный гнев, вызванный появлением в Лернейской долине зверя неизвестной породы, предающего поруганию национальные святыни. В голове простого эллина не укладывалось, как власти могли допустить захват долины непонятным созданием со странным именем «гидра».

Со стороны последней поселиться в долине Лерны было не только пощечиной обществу, но и попросту неприкрытым хамством. С таким же успехом она могла бы обосноваться, например, в Троице-Сергиевой лавре. Хотя мириться с тем, что какая-то черная каракатица поганит священное для сердца каждого грека место, общественное мнение не хотело, но и поделать с этим ничего не могло.

Точно так же, как и в истории с Немейским львом, слово «гидра» было взято для обозначения данного субъекта исключительно из-за лингвистического удушья, охватывавшего всякого, кто пытался найти в греческом языке более подходящее существительное. Что неслучайно, поскольку гидра и лев были родными братом и сестрой, произошедшими от змееподобной женщины Ехидны и дракона Тифона.

Гидра представляла собой существо с туловищем гигантской собаки, на котором были закреплены девять огромных змеиных голов. Сзади у гидры вместо веселого собачьего хвостика-крючка выпирал мощный хвост, увидев который, Годзилла от зависти, а скорее от стыда за свой жалкий обрубок, незамедлительно сделал бы харакири. Кроме того, одна из голов была бессмертна и обладала способностью жить и бороться даже отдельно от туловища.

Но главным оружием гидры было ядовитое дыхание, превосходившее по своим отравляющим свойствам любое химическое оружие до изобретения иприта. Благородные греческие рыцари, отваживавшиеся вступить в бой с гидрой, падали замертво, не успев приблизиться к противнику даже на полсотни шагов. Возможно, в наше время патентованные зубные пасты, мятные леденцы и жевательные резинки смогли бы что-то сделать с ее запахом изо рта. Но три с половиной тысячи лет назад все было не так, как сейчас. И именно наличие неприятного запаха придавало гидре уверенность в себе и позволяло ей налаживать оптимальный контакт с окружающими.

По ночам, когда гидра спала, ее ядовитое дыхание смешивалось с поднимающимся над долиной туманом и убивало все в округе. Днем же мерзкое животное нападало на стада, пасшиеся в долине, или подкарауливало путников, еще осмеливавшихся проходить мимо ее логова.

Свое жилище гидра устроила под платаном у трех ключей, дающих начало реке Амимона. Происхождением эта река обязана одной из дочерей уже упоминавшегося Даная. Как-то раз, прогуливаясь по лесу, она разбудила спавшего на поляне сатира. Этих волосатых, похотливых и вечно пьяных козлоногих мужиков с хвостом и маленькими рожками можно было встретить в ту пору где угодно. Они либо спали, либо пили, либо… ну вы сами понимаете. При этом они числились в почетной свите бога виноградарства и виноделия Диониса, и обижать их было чревато крупными неприятностями. Оттого, ощущая полную безнаказанность, эти половые опричники устраивали везде, где появлялись, настоящий сексуальный террор.

Обрадованный неожиданной встречей, сатир с криком: «Хочешь большой, но чистой любви?» — погнался за девушкой, которая, выбившись из сил и уже не чая спастись, принялась призывать на помощь всех богов подряд. На сигнал SOS неожиданно откликнулся находившийся неподалеку Посейдон. Трезубец просвистел над головой сатира, и тот предпочел ретироваться, поняв, что в дело вступили серьезные дяди и ему теперь ничего не светит.

Пожилой дедушка Посейдон был предпочтительней молодого нахала исключительно из коммерческих соображений: он хоть как-то мог отблагодарить девушку за любовь. В то время как мохнатый сладострастник просто-напросто встал бы, отряхнулся и, бросив через плечо: «Сатиры денег не берут», побрел досыпать в чашу. Поэтому Посейдон из двух зол представлялся гораздо более выгодным. Так и оказалось: в награду за труд престарелый водяной подарил Данаиде речку, которую назвал ее именем. Он выдернул воткнувшийся в землю трезубец, и из пробитых дыр потекла вода, давшая начало реке Амимона.

Такая вот была трогательная история.

Но гидре на всю эту дорогую греческим сердцам лирику было наплевать с прибором. Она завалила русло реки, и разлившаяся вода превратила часть долины в болото, в котором гадкое животное и плескалось в свободное от охоты и сна время. В общем, все это было очень неприятно, и второе задание, порученное Эврисфеем своему специальному агенту, заключалось как раз в ликвидации наглой твари и устранении последствий ее жизнедеятельности.

Изрядно разбогатев после первого подвига, Геракл добирался до Лерны уже не пешком, а на колеснице, купленной на деньги, полученные за многочисленные интервью американским телеканалам. Конями правил племянник героя Иолай, сын его единоутробного брата Ификла. Сам же Геракл небрежно развалился на мягком сиденье, поглядывая по сторонам и напевая: «Раз пошли на дело я и сын Ификла».

Колесницу припарковали в роще неподалеку, а сам герой пешком отправился разыскивать врага, что, впрочем, не заняло много времени. Гигантскую змеевидную собаку, греющуюся под платаном, трудно было не заметить даже с противоположной стороны болота. Геракл достал лук и пустил в эту собакообразную змею стрелу, затем вторую, третью. Ни собаке, ни змее такое обращение не понравилось, и тварь с паровозным шипением бросилась к обидчику вплавь. Время, пока она плыла, герой, хорошо помнивший, что главным оружием гидры является ее аромат, потратил на подготовку к рукопашной. Он отошел от воды, сделал несколько глубоких вдохов и задержал дыхание.

Форсировав водную преграду, гидра без задержки бросилась на укрепившегося на берегу противника, надеясь сломить его напором, но была встречена шквальными ударами богатырской дубины. Со стороны бой чем-то напоминал бейсбольный матч. Здоровенный питчер раз за разом взмахивал битой, и мячи, сильно похожие на змеиные головы, летели на трибуны.

Увлекшись игрой, Геракл не сразу заметил, что его мастерские удары, приводя в восторг зрителей, никакой практической выгоды не приносят. Более того, после очередного блестящего «хоум-рана» на месте снесенной головы вырастает сразу две. А поскольку матч длится уже достаточно долго, то к нему тянется уже не девять, как вначале, а гораздо больше шипящих змеиных морд. (К сожалению, секрет этой фантастически быстрой регенерации гидра унесла с собой в могилу, по поводу чего современная наука не устает кусать локти.).

Да и вообще, сражение принимало неудачный оборот. Вслед за морской пехотой болото форсировала бронетехника. На берег вылез приятель гидры — гигантский рак, обходным маневром зашедший противнику в тыл. Рак вцепился одной клешней Гераклу в пятку, а другой прицеливался, за что бы ухватиться повыше. Вокруг второй ноги героя обвился мощный хвост гидры. И хотя свалить Геракла с ног таким способом было невозможно, сковать движения героя, лишив его маневра, вражеской коалиции удалось. Блицкриг не получился, и герой предпочел отступить. Пока враг перегруппировывал силы, он вызвал на помощь Иолая.

Соорудив, как его учили в школе на уроках ОБЖ, из своей туники ватно-марлевую повязку, Иолай побежал к ближайшей роще, поджег ее и уже с горящими головнями в руках бросился к Гераклу на подмогу.

Было решено расправиться с супостатами поодиночке. И, заложив вираж, герой напал на поотставшего рака. Молодецкий удар палицей превратил членистоногого в гигантский комок из смеси хитина и нежного мяса. В иной ситуации за этого раритетного лобстера можно было бы выручить целое состояние, но в тот момент думать о торговле деликатесами не приходилось.

Тем более что гидра, ободренная отступлением оппонента, стремилась развить успех и тянулась к герою отросшими головами. Геракл вновь задержал дыхание и пошел в контратаку. Следом за ним с горящим стволом кипариса наперевес и индивидуальным средством защиты поперек физиономии бежал Иолай. Чтобы воспрепятствовать регенерации гидриного организма, Иолай принялся прижигать головней раны на месте сбитых Гераклом голов. Видимо, тело грозы болот не было рассчитано на такой неделикатный подход. Во всяком случае, головы отрастать прекратили, стали видны результаты труда, дело явно пошло на лад.

Через некоторое время у гидры осталась лишь одна бессмертная голова, и чудо-юдо приобрело весьма комичный вид собаки со змеиной головой на длинной шее. После удара дубиной голова не отрывалась, как остальные, и не летела за отметку «двести ярдов», а всего лишь болталась из стороны в сторону, ударяясь о собачьи бока. Уже поднаторевший в логических загадках герой быстро нашел решение. Оставив в покое неуязвимую голову, он просто вырвал ее из туловища вместе с шеей, про жизнеспособность которой никаких указаний не было.

Неубиваемую змеиную пасть зарыли на берегу, придавив для верности валуном побольше, а обезглавленную тушку сбросили в болото. После чего Геракл смог, наконец, перевести дух, а Иолай снять защитную маску.

— Жаль, что не получилось прибить ее с первого раза, — делился впечатлениями Геракл, — Тогда можно было бы говорить, что совершил подвиг на одном дыхании.

После боя с гадюкой герой с ординарцем сели в тенечке передохнуть перед обратной дорогой. Поскольку роща на краю болота была сожжена в ходе битвы, им пришлось довольствоваться тенью ограды, которую они сначала приняли за забор чьего-то картофельного поля. На самом деле местными хранителями старины было аккуратно огорожено то место, где после кражи своей жены Прозерпины спустился в преисподнюю владыка подземного мира Аид. Об этом гласила висящая на заборе памятная табличка, которую, впрочем, никто не читал.

В центре ограды, где когда-то разверзлась земля и образовался один из многочисленных входов в подземное царство, стоял черный обелиск, напоминая о том, что и всесильные боги могут иногда получить по зубам, если возьмут на себя слишком много. Некоторые источники даже говорят, что на обелиске была высечена фраза, которую можно перевести на русский примерно как: «Не все коту масленица». Другие источники считают, что эта надпись была сделана позднее кем-то из местных жителей вместе с остальными граффити вроде «Орфей жив» и «ПАОК — конюшня».

Божественное семейство Зевса было в Древней Греции примерно тем же самым, чем для Америки клан Кеннеди. Ни одной греческой Мэрилин Монро не удавалось благополучно избежать их домогательств. Три венценосных братца Зевс, Посейдон и Аид с чувством полнейшей безнаказанности волочились за всем, что двигалось, нигде не получая ни малейшего отпора. Все, кто смел противиться прихотям небо-, море– и подземножителей, моментально обращались в элементы живой и неживой природы. Печальный список нимф и простых смертных, преображенных в деревья, птиц и облака, настолько длинен, что мы не приводим здесь этот мартиролог попросту из соображений экономии бумаги.

Порой создавалось впечатление, что и государственный переворот три божественных братца в свое время затеяли, чтобы потом беспрепятственно ухлестывать за девицами. История с Персефоной, под памятным знаком которой Геракл с Иолаем разложили свои пожитки, стала единственной в своем роде, закончившейся моральным поражением агрессора без трагических последствий для дамы.

Дело в том, что Персефона была девушкой не просто очень красивой, но еще и более чем знатной. Ее матерью была сама Деметра, родная сестра Зевса, Посейдона и Аида, одна из самых могущественных богинь Греции. Кто являлся папой девушки, вслух не говорили, но некоторые полагали, что и здесь не обошлось без Зевса. В таком случае внезапно возникшее у Аида желание жениться на племяннице выглядит совершенно противоестественным.

Но самого владыку подземелья это обстоятельство нисколько не смущало. Не имея привычки терпеть отказ, он понимал, тем не менее, что так запросто украсть дочку Деметра не позволит. И, заручившись поддержкой державного брата, пошел на хитрость. Зная о любви девицы к цветам, Аид уговорил свою мать Гею вырастить диковинный цветик, от которого любой хоть на время, но потерял бы голову, а заодно и возможность сопротивляться. Гея не могла отказать сыну и в сжатые сроки вывела требующееся ботаническое чудо — ярко-красного цвета с большими лепестками. С момента его появления на свет галлюциногенные грибы навсегда утратили лидирующие позиции на рынке измененного сознания.

Остальное было делом техники. Аид высадил растение на лернейском лугу, где любила гулять Персефона, и затаился в засаде. Естественно, девушка, совершая традиционную утреннюю прогулку, не могла пройти мимо красивого бутончика. Но лишь она сорвала аленький цветочек и вдохнула его аромат, как моментально рухнула без чувств, успев лишь крикнуть то ли от восхищения, то ли от удивления что-то про мать. Впоследствии этот миф в одной из своих песен отразил Высоцкий, из конъюнктурных соображений заменив луг нейтральной полосой, а Персефону капитаном погранслужбы.

— Эк в голову-то шибает, — удивлялся Аид, грузя в колесницу бесчувственное невестино тело.

Как ни странно, Деметра услышала крик Персефоны и помчалась на луг, где не нашла никого и ничего, кроме рассыпавшегося гербария. Не надеясь на профессионализм следственных органов, она учинила собственный сыск, не давший, впрочем, никаких результатов: из царства мертвых никто в ту пору еще не возвращался, поэтому и донести богине о местопребывании дочурки было некому.

Деметра принялась опрашивать одного за другим возможных свидетелей, но дело было сделано чисто. Простая смертная в такой ситуации смирилась бы и прекратила розыски, но сильные мира сего тем и отличаются от обычных граждан, что в нужный момент могут пустить в ход свои обширные связи. Кому-кому, а Деметре хорошо было известно, что даже в ситуации, когда никто ничего не видал, всегда есть персонаж, которому сверху видно абсолютно все.

Положение Гелиоса, ежедневно перевозившего в своей колеснице по небу освещавший землю огненный шар, было при олимпийском дворе весьма двусмысленным, сопоставимым с положением потомственного дворянина, поступившего после Октябрьской революции на службу в Совнархоз. С одной стороны, его, титана по происхождению, олимпийцы после переворота не тронули и даже присвоили ему почетный титул бога солнца, но с другой — всегда держали в уме его сомнительное происхождение и были готовы в случае чего вспомнить все не хуже Арнольда Шварценеггера.

Поэтому спорить с представителем правящей верхушки Гелиосу не приходилось. И, поотпиравшись поначалу — ничего, мол, я не видел, я в этот момент за тучку по нужде отходил, — небесный тихоход выдал Аида с головой. Но тут же добавил, что он этого поступка не одобряет и даже в знак скорби по исчезнувшей девице выходит в последние дни на работу с черной повязкой на рукаве, которую некоторые недалекие астрономы уже успели принять за пятна на Солнце.

Шокированная подлостью братьев, Деметра бросилась на Олимп, уже не слыша летящих вслед криков Гелиоса, умоляющего не выдавать его «этим страшным людям»: «Они убьют меня!». Зевс никак не мог ожидать, что благословленная им пакость вскроется так быстро, и визит разъяренной матери застал его врасплох. С кем другим он легко бы разрешил проблему в своем традиционном административно-хамском стиле, но сказать Деметре: «Иди-иди, селянка, не мешай!» — было невозможно. И верховному божеству Греции пришлось оправдываться и извиняться, как нашкодившему школьнику. Он даже готов был вернуть дочку назад, но неожиданно уперся Аид, наотрез отказавшийся расставаться с захваченным, чем довел мамашу до каления, белого, как флаг капитулянта.

— О\'кей! — сказала Деметра. — Нет ножек — нет мультиков! Пока не вернете ребенка, меня вы на Олимпе больше не увидите. Пусть за меня Анд работает!

Она собрала пожитки, хлопнула дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка, и ушла куда глядели ее божественные глаза. Поначалу братаны несказанно обрадовались столь легкой развязке, но вскоре до них дошел весь трагизм ситуации. В круг обязанностей Деметры входило поддержание жизни на земле. Поэтому трактовать эскападу родственницы как «баба с возу — кобыле легче» не приходилось. Наоборот, все кобылы Греции напряглись, предчувствуя скорое знакомство с ножом мясника. Поскольку именно Деметра обеспечивала рост растений и именно благодаря ей колосились поля и зрели фрукты в садах, то со сложением богиней своих обязанностей всякая растительная жизнь прекратилась.

Уже через несколько недель даже самые тупые поняли, что в мире что-то сломалось. Затем народ осознал, что урожая в ближайшее время не предвидится и скот кормить будет нечем. Очень скоро на «голодный паек были посажены и небожители, которым стремительно нищающее население стихийно выдвинуло вотум недоверия и перестало приносить жертвы.

Зевс послал к Деметре служившую по почтовому ведомству богиню радуги Ириду с извинениями и просьбой вернуться на Олимп, но Деметра не стала даже разговаривать на эту тему. Поголодав еще немного, Зевс повторно делегировал к бунтовщице гонца. Теперь на переговоры был выслан Гермес, просивший кончить дурить и приступить, наконец, к работе. На что Деметра отреагировала неожиданно резко, ответив что-то вроде:

— Утром дочка — вечером работа, вечером дочка — утром работа.

Зевс понял, что дело швах, киднеппинг может закончиться не просто плохо, но даже и катастрофично, и полетел уговаривать брата пойти на попятный.

Вот как отобразил совещание божественных братьев древнегреческий драматург Аполло Крит в своей не дошедшей даже до современников трагедии «Эти в подземелье».

«Аид сидит на троне, складывает берцовые кости на манер конструктора «Лего». Входит Зевс.

Зевс:



Ты это… Ну, значит… Ну, сам понимаешь… Ну, как бы…



Аид:



Да, лажа… Дак ить, кто же знал-то, едреный батон!



Зевс:



Девицу бы надо вернуть, что ли, ейной мамаше.
Не то ведь, как пить дать, все сгинем к собачьим чертям.



Припертый к стенке Аид согласился расстаться с Персефоной, но сдержал свое слово лишь частично. За прошедшее время он уже успел склонить девицу к сожительству и, перед тем, как проводить жену к вечерней колеснице, обманом дал ей съесть несколько зерен граната, символа супружеской верности. Из-за воздействия этого психотропного препарата Персефона не могла долго находиться в разлуке с мужем. Всякий раз ей через некоторое время приходится спускаться к Аиду за новой дозой.

Происходит это не чаще, чем раз в год, и уже через несколько месяцев Персефона возвращается к матери. Но в период ее отсутствия Деметра скорбит, и в природе опять умирает все живое. Некоторые называют это время зимой.

Знай Геракл всю эту историю, возможно, переживания не дали бы ему полноценно отдохнуть, но, по счастью, поблизости не оказалось ни одного любителя старинных преданий, и потому никто не мешал болтовней восстановлению богатырских сил. Пока Геракл отдыхал, Иолай высекал на намогильном камне поверженной гидры надпись. К тому моменту, когда герой набрался сил и велел возничему запрягать, тот успел выбить: «Здесь жила одна собака, я ее убил. В землю закопал, надпись написал».

Осталось неизвестным, кто надоумил Геракла обмакнуть наконечники стрел в кровь гидры, но подавший идею явно разбирался в отравляющих веществах. После этой нехитрой операции стрелы героя стали убийственны как для простых граждан, так и для бессмертных богов и прочих титанов. Яд гидры не имел противоядий, не поддавался лечению и приносил мучительную, хотя и быструю смерть. Одним словом, стрелы получились — мечта любого супергероя.

Зато в Микенах Геракла ждало разочарование. Изучив доставленный гонцом рапорт. Эврисфей отказался учесть уничтожение гидры. А стало быть, и счет великим подвигам, который Гераклу следовало для обретения свободы довести до десяти, с единицы так и не сдвинулся. Все усилия, приложенные героем в битве на болоте, оказались напрасными.

Поводом для такого вердикта стало участие в битве Иолая. И никакие доводы Геракла, вроде: «А че?! Их тоже двое было!» — действия не возымели.

— Может быть, он на подвиги еще и с телохранителями ходить будет? — съязвил Эврисфей, отсылая герою назад его рапорт с визой: «Незачет».

Друзья, кривя душой, пытались утешить Геракла, говоря, что не бюрократу в короне решать, засчитывать подвиг за великий или нет. Что начальник, по определению, всегда идиот, не понимающий элементарных вещей. Что, в конце-то концов, гидра мертва, а сколько человек участвовало в операции, не так уж и важно. Но успокоить героя не могли.

— Ну не козел, а?! — кипел Геракл, — Просто баран какой-то!

Возможно, именно эти резкие слова определили выбор Герой и Эврисфеем следующего задания.

Глава 5

КЕРИНЕЙСКАЯ ЛАНЬ

У всякого, изучавшего греческую мифологию не только в кратком пересказе школьного учебника «Истории культуры», рано или поздно должно было появиться ощущение, что сборники мифов Эллады сильно напоминают подшивку бульварного издания середины поза-поза-позапрошлого тысячелетия. Во всяком случае, большинство легенд Древней Греции твердо стоит на трех китах желтой прессы: кровь, деньги и секс. Возможно, три с половиной тысячи лет назад мифов, в которых олимпийцы пахали землю и пасли скот, было не меньше, чем историй об их любовных и военных приключениях. Но нам избирательная человеческая память сохранила лишь те, где боги и герои домогались чужих жен и дочерей, воевали с кем ни попадя и копили несметные богатства.

Греческие землепашцы и скотоводы уже в те далекие времена постигли глубокую мудрость, донесенную до нас финскими лесорубами, разговаривающими в лесу только о женщинах, а дома — исключительно о лесе. Понятное дело, селяне получали весьма невеликую порцию радости, пересказывая друг другу побасенки о том, как Зевс или Аполлон сеяли хлеб или пасли овец. Поэтому в ходе естественного отбора эти жанры вымерли сами собой, не сумев пробиться ни в комедии, ни в трагедии дошедших до XXI века авторов. Пахал землю — чего же тут смешного или грустного?

Зато истории милитаристского, а еще пуще того — пикантного свойства шли просто на ура. В итоге мифология получилась абсолютно недетская и остается только поражаться мужеству и виртуозности мастеров художественного слова, умудряющихся перекладывать античные сказания даже для журнала «Мурзилка». Во всяком случае, перо твоего автора, уважаемый читатель, перед такой задачей бессильно. И при попытке объяснить ребенку, не достигшему шестнадцатилетнего возраста, например, зачем Зевс пролился дождем к Данае, оно просто немеет.

Но, как издавна известно, если есть минус, должен быть и плюс. Если есть беспрерывно озабоченная компания Зевса, Аполлона и прочих, то должны быть и абстиненты, по принципиальным соображениям воздерживающиеся от секса хотя бы из желания выделиться из общей массы. И такие персонажи были. На крайнем полюсе, самоотречения располагалась одна из самых своеобразных олимпийских богинь — Целомудренная Артемида.

Впрочем, представлять ее эдакой чопорной прекраснодушной барышней из Смольного института было бы весьма ошибочно. Самый отъявленный злодей Дикого Запада не имел на лицевом счету столько покойников, сколько эта дочь камергера. Без тени колебания Артемида в одиночку или в паре с братцем Аполлоном сживала греков со света пачками. Причем убивала даже не за то, что на нее кто-то не так посмотрел, как это делают стандартные негодяи в типовых азиатских боевиках. А всего лишь за то, что кто-то просто посмотрел на нее. Так, юный охотник Актеон пострадал именно потому, что оказался в ненужный момент в ненужном месте. То есть, по сути дела, ни за что.

Как-то раз милый юноша Актеон (красавец, отличник, капитан школьной футбольной команды) отправился вместе со своими приятелями и своими же собаками на охоту. Побродив полчаса для приличия, его дружки улеглись в теньке на полянке раздавить бутылочку-другую, как это водится у охотников, а неугомонного Актеона все еще тянуло на подвиги. Завышенная самооценка не позволяла ему возвращаться с охоты с пустыми руками и отделываться обычными отговорками, что всю дичь распугали грибники. Парню обязательно было нужно кого-нибудь затравить, и он пустился на поиски приключений.

И нашел их, но совсем иного рода, нежели предполагал. Вообще, это был явно не день Актеона. Бродя по лесу, он наткнулся на грот, в котором расположилась на отдых со своими спутницами Артемида. Охотник, ожидавший обнаружить внутри пещеры что угодно, но только не шайку полуголых девиц, был шокирован таким зрелищем и встал как вкопанный. Ну, казалось бы, чего не бывает? Шел в комнату, попал в другую. Ошибся человек. Извинился и вышел. Но неприятный характер Артемиды не позволил ситуации разрешиться миролюбивым образом.

Приспешницы богини подняли безобразный визг, и сразу стало ясно, что кончится все плохо:

— Ты кто такой?! Куда ты влез?! Ты че, олень, не видишь, с кем имеешь дело?!

Актеон к этому моменту увидел, с кем он имеет дело, но от него ничего уже не зависело. Юношу схватили и, встав подле него кружком, стали решать, какой казни удостоить негодяя. Спектр поступивших предложений был крайне обширен: от «разбежавшись, скинуть со скалы» до «под кожу запустить дельфинов стаю». В конце концов, утомленная болтовней клевреток Артемида стукнула Актеона по лбу жезлом, обратив юного любителя природы в уже упоминавшегося оленя.

В принципе, это могло бы считаться неплохим исходом встречи с прекрасной. Античная история знала примеры, когда пострадавший от гнева божия, помотавшись годик-другой в преображенном виде, впоследствии путем раздачи взяток и обивания порогов в инстанциях добивался в итоге реабилитации. Но в Актеоновом случае ситуация значительно осложнялась тем, что на охоту с этим греческим Иваном Торопыжкиным пошел не пудель, покоритель заборов, а свора натасканных на дикого зверя собаков.

Увидев перед собой оленя, которого они так долго искали по лесам, бобики наперегонки бросились к травоядному, предвкушая, как обрадуется их успеху хозяин. Хозяин же, не успев еще осознать произошедшей с ним метаморфозы, хотел, было по привычке отогнать так некстати кинувшихся к нему ласкаться псов. Но вместо обычного «не до вас, пошли вон, глупые твари» получилось лишь какое-то нечленораздельное блеяние. А первый же укус за ляжку помог Актеону взглянуть на ситуацию более адекватно.

Далее события этой печальной истории развивались в жанре, который американские кинематографисты сегодня называют action. Собственно имя древнегреческого страдальца и дало название жанру.

Актеон бросился со всех оленьих ног бежать прочь от собственных же собак. Они долго носились по кустам, пугая зайцев, белок и случайных прохожих, но, в конце концов, коллективный собачий разум взял верх. Бобики настигли своего видоизмененного господина, дав ему напоследок еще разок почувствовать, что охота с гончими — одно из самых увлекательных занятий на свете.

В общем, отнюдь не случайно в рейтинге олимпийских персонажей, с которыми лучше было не связываться, в категории «женщины» предтеча воинствующих феминисток Артемида держала твердое первое место, обходя даже грозную, но не такую кровожадную Геру. Что и мотивировало выбор следующего задания, порученного Гераклу супругой Зевса и ее подкаблучным Эврисфеем. Убедившись, что с представителями фауны как таковыми герой справляется без особого труда, недоброжелатели решили подсунуть ему животное с крышей. Одним из подобных существ и являлась лань Артемиды.

То, что парнокопытное находилось под покровительством свирепой богини, было немаловажно, поскольку лань представляла собой своего рода ювелирное изделие. Рога животного были изготовлены из золота, а копыта — из меди. И, если бы не Артемидина опека, древнегреческие бомжи давно бы отделили от козлика рожки да ножки, сдав первые в ломбард, а вторые — в пункт сбора цветного лома.

Поэтому Гераклу, получившему приказ доставить лань живой в Микены, предстояло вступить в конфликт не с легконогим оленем, а с могущественной небожительницей. Потому стандартный способ: сесть на джип и, подтянувшись на дистанцию прицельного огня, очередью из «Калашникова» уложить сайгака в багажник, — отпадал сразу. Проблема из плоскости сафари перешла в область юридических закавык и адвокатских крючков, то есть туда, где Геракл, привыкший решать вопросы дубиной и личным мужеством, был совсем не силен.

Найти саму лань труда не составляло, о месте ее обитания знала вся Греция. Редкое ювелирное животное проживало недалеко от Аргоса, родного города папы Геракла, на Керинейском холме, отчего собственно и называлась Керинейской ланью.

Официальным поводом для объявления лани в розыск стали потоптанные кем-то посевы. Кто именно и что конкретно потоптал, нигде не указывалось, но всю ответственность за потраву свалили на безответное животное и велели Гераклу привести виновницу в царский дворец расплатиться за свои злодеяния. До дембеля Гераклу было еще далеко, как до Марса, а приказ есть приказ. И со словами «наше дело солдатское, на месте разберемся» он тронулся ловить оленя.

Конечно, столь субтильное создание не могло нанести сельскохозяйственным угодьям Арголиды сколько-нибудь серьезного урона. С таким же успехом в отчете о потраве можно было в графе «причина» написать что-нибудь вроде: «Двое влюбленных лежали во ржи». Куда вероятнее, что таким образом председатель местного сельхозкооператива «Имени богини утренней зари Эос» (далее — колхоз «Заря») в незамысловатой манере «усе пожрал хомяк» по привычке списывал недостачи, а об этом раструбила пресса. Но, так или иначе, долг обязывал Геракла осмотреть место преступления, что он безо всякого, впрочем, интереса и сделал.

Никакого толка извлечь из этого не удалось и далее пришлось действовать уже опробованным на Немейском льве методом скитания по лесам. Способ, принесший успех с хищником, сработал и с травоядным. Лань была обнаружена пасущейся на одной из горных полянок.

Поскольку изначально было известно, что наносить какие-либо увечья объекту значило провалить миссию, Гераклу ничего не оставалось, кроме как прибегнуть к тактике кенийских охотников на леопардов. Суть их творческого метода, простого, как пушкинская рифма, остается неизменной и по сей день.

Охотник племени масаи встает рано поутру, берет копье, дает жене наставления, как ей жить в ближайший месяц, и выходит из бамбуковой хижины на простор родной саванны. Отойдя от деревни на двести метров, масай копьем сгоняет с дерева ночевавшего там леопарда и гонит его вдаль по росе. Кошка, недовольная тем, что ее разбудили ни свет, ни заря по такому пустяшному делу, как заготовка шкур с красивыми пятнышками, вскакивает на свои резвые лапы и стремительно скрывается за горизонтом. После чего тут же влезает на другой баобаб и старается вспомнить, какой сон смотрела до визита глупого мужика с копьем.

Но уже через час настырный мужик оказывается и под этим деревом и снова тревожит почивающего котика. Леопард предпринимает очередную — успешную! — попытку оторваться от охотника, но тот вскоре вновь настигает зверя. На стороне животины — несомненное и многократное преимущество в скорости, на стороне человека — знание, что за пятнистую шкуру американские туристы дадут ему пятьдесят красивых долларов, на которые семья масая сможет жить месяца четыре.

Потому упорной безостановочной трусцой он преследует добычу день за днем, пока не замучит жертву вконец. И через неделю-другую изматывающей погони загнанный леопард сам падает в ноги охотнику и сам отдает шкуру, лишь бы избавиться от навязчивого маньяка. Кстати сказать, после того как количество агрессивных масаев с копьями значительно превысило в африканской саванне количество леопардов со шкурами, многие охотники отбросили копья и переквалифицировались в легкоатлетов, снискав на новом стайерском поприще массу наград, включая олимпийское золото.

Конечно, прославленная неутомимостью лань — это не изленившийся под южным солнцем кот, но и Гераклу тощий ниггер с заостренной жердью тоже был не конкурент. Фронтмену страны героев было не привыкать состязаться с аномальными тварями, у которых в силу необъяснимых изменений на генном уровне какой-нибудь параметр оказывался возведенным в абсолют.

— На старт, внимание, марш! — сказал герой, и они с ланью побежали.

Она сразу же вырвалась вперед, но мерный топот Геракла в аккомпанементе треска сучьев и шума поваленных деревьев не давал пугливой остановиться ни на мгновенье. На бегу успевала лишь иногда схватить несколько травинок или попить из попадавшегося на пути ручья. Геракл ловил на ходу белок и ел их сырыми. На ночь они устраивали привал, но лани постоянно приходилось прислушиваться, не крадется ли враг, и спалось ей куда хуже.

Самый выносливый кенийский стайер Джеймс Кепкетер уже давно сошел бы с дистанции, но Геракл, как заяц-энерджайзер, продолжал бежать следом за сверхвыносливой соперницей. Впрочем, и на лани эта погоня сказывалась не лучшим образом.

Дни складывались в недели, недели — в месяцы, а Геракл все гнал и гнал лань. Они давно уже покинули Пелопоннес, оставили за спиной материковую Грецию, пересекли территорию современных Болгарии, Румынии и Венгрии, вторгнувшись в своей безостановочной гонке на север в пределы самостийной в тот момент Украины.

После полугодовой погони Геракл все же измотал бестолковое животное и практически настиг его.

Согласно греческим источникам, это произошло на Крайнем Севере в далекой стране гипербореев, вблизи от истока Истра, как в Греции именовали Дунай. Хотя современные исследования позволяют утверждать, что это был вовсе не Дунай, а Днепр. И описываемые события на самом деле произошли неподалеку от истока Днепра на территории современной Тверской области, возле селения Оленино. Ныне это районный центр уже названного региона России. Следующим после Геракла великим человеком, посетившим Оленино проездом, стал в 1920 году Владимир Ильич Ленин. Об этом напоминает всем проезжающим установленная на железнодорожном вокзале мраморная стела. Вопрос об установке памятника Гераклу сейчас рассматривается властями района.

Не все ученые согласны с такой трактовкой, но зато она объясняет упоминание во всех источниках Крайнего Севера при описании этого подвига. Для теплолюбивых греков и Тверская область была Крайним Севером. Страшно даже подумать, что было бы с представлениями эллинов о низких температурах, если бы у заблудшей Артемидиной овцы хватило сил добежать хотя бы до Коми-Пермяцкого автономного округа.

Однако силы лань покинули вдалеке от этого чудесного края, и Гераклу неподалеку от истока большой реки удалось настичь и почти схватить упрямое животное. Но, боясь помять и без того уже утратившую товарный вид бедняжку, он слишком мягко поставил руки. И лань, волейбольным мячом пробив рыхлый блок, вновь кинулась бежать, но уже назад, на юг. То ли мысль о возвращении в родные края придала ей сил, то ли открылось очередное двести двадцать второе дыхание, но ее хватило еще на тысячу миль бездорожного пробега. Венгрия, Румыния и Болгария промелькнули перед супермарафонцами в обратном порядке. И не прошло еще и полугода, как Геракл вновь загнал это бешеное парнокопытное в родные горы, где наконец-то настиг ее вторично.

На этот раз он наверняка бы взял лань за рога, но, уже схватив поскакушку, герой вспомнил про Артемиду, и хватка опять слегка ослабла. Лань вырвалась и бросилась в горы, собираясь, очевидно, пойти на второй круг, но тут уже кончилось терпение догоняющей стороны.

— Ну тебя к черту! — сказал Геракл, доставая из колчана единственную необмоченную в крови гидры стрелу. — И так уже пол-Европы пробежали.

Если бы этот выстрел увидали зеленые братья Робина Гуда, прославившиеся своей стрельбой по шервудским оленям, то от зависти они отбросили бы не только свои луки, но, пожалуй, что и коньки. Пущенная Гераклом стрела пригвоздила обе передние ноги животного к дубу, но так хитро прошла между сухожилием и костью на каждой конечности, что не повредила ни малейшего капилляра. Как при уколе опытной медсестры, пациент ни боли не почувствовал, ни крови не увидел. И когда герой снял бабочку с булавки, на ногах лани не осталось ни следа от произведенной инъекции.

Хотя спортивный принцип в этом случае был несколько нарушен. Обычно стреляют, чтобы начать забег, а не для того, чтобы его завершить. Но это нам сейчас легко рассуждать про fair-play, а человеку, оказавшемуся перед перспективой еще год питаться сырыми белками, было не до церемониальных тонкостей.

Потому, не истязая себя излишним самокопанием Геракл аккуратно связал меднокопытные ножки лани, взвалил ее на плечи и двинулся в сторону Микен. Тем более что в ближайшей перспективе у него маячили проблемы куда посерьезней борьбы с внутренним судьей. И эти проблемы не замедлили появиться. Вот как Мегалох из Гагары описывает встречу Геракла с Артемидой в своей трагедии «Случай на охоте»:



И в то же мгновенье к нему Артемида явилась,
Примчавшись с Олимпа быстрее упавшей звезды.
Один глаз накрашен, другой не накрашен нисколько.
И сбоку в кудрях позабытые две бигуди.



Вообще, то, что Артемида снизошла до разговора с провинившимся героем, уже было колоссальной удачей. Обычно это было не в ее правилах. Обычно капризной девице было лень разъяснять каждому, когда и в чем он прокололся. Она просто пускала стрелу из лука, и знавшим покойного оставалось лишь гадать, каким образом бедняга прогневал строптивую бабу. Случай с Актеоном был все же весьма экзотичен, гораздо чаще события разворачивались куда прозаичней, и история охотника Ориона служит тому ярким примером.

Беотийский охотник Орион на протяжении многих лет возглавлял ежегодно составлявшийся журналом «Космополитэн» список самых сексуальных мужчин планеты. Впоследствии его стали просто называть самым красивым из когда-либо живших мужчин. Возможно, Мел Гибсон или Брэд Питт и смогли бы составить сколько-нибудь серьезную конкуренцию греку, ниспошли им капризная природа еще по два десятка сантиметров росту. Но природа распорядилась так, как сочла нужным, и мы можем уверенно сказать, что Орион был выше своих конкурентов-коротышек на две головы. Некоторые даже называли его великаном, хотя прославился он отнюдь не этим.

Однажды, блуждая по своим охотничьим делам, он забрел на остров Хиос, где встретил дочку местного правителя Энопиона. То ли вляпавшиеся в историю девицы рангом ниже царской дочки не достойны были упоминания в хрониках, то ли других просто не водилось в те времена, но, так или иначе, в любой греческой трагедии что ни прекрасная дева, то обязательно принцесса.

Как водится, Ориону Меропа, как звали местную первую мисс, необычайно понравилась, и он предложил ее папе свои услуги в качестве зятя.

Сложно сказать, что было у Энопиона на уме, но предварительное согласие тот дал, предложив при этом Ориону доказать, что он действительно великий егерь-истребитель, а не обычный охотник до принцесс, каких много тут ходит. В качестве экзаменационного задания абитуриенту было предложено истребить на острове всех хищных зверей, водившихся в те благословенные, не знавшие огнестрельного оружия и сельскохозяйственной химии времена повсюду в огромных количествах.

Орион ответил, что для него это вообще не вопрос, и пообещал ежедневно приносить принцессе по шкуре какого-нибудь хищника: пещерного медведя, саблезубого тигра или кто там в этот день встретится на пути. И приступил к выполнению обета незамедлительно, больно уж хотелось жениться поскорее. Охотник, очевидно, он и в самом деле был неплохой, во всяком случае, медведи, львы, орлы и даже куропатки плакали горькими слезами, кто-то пытался бежать с острова, но безуспешно. Все они пали смертью хищных от недрожащей Орионовой руки.

Когда звери на острове закончились, охотник пришел к заказчику доложить, что задание исполнено и хотелось бы уже получить дочку в награду. Но Энопион неожиданно принялся отпираться, говорить что-то вроде: «Не-не-не! Как это звери кончились? На прошлой неделе с дальнего выгона трижды прибегал мальчишка с криком «волк-волк!». Нечего халтурить, иди работай как следует». После чего дворцовая стража вежливо попросила Ориона покинуть помещение.

Обманутого жениха расстроила такая человеческая нечуткость, и он попытался, как водится, утопить досаду в горьком вине. Очевидцы с обидой говорят, что в тот вечер Орион в одно горло выкушал целый бурдюк неразбавленного вина и ни с кем не поделился. Перевести выпитое в чистый алкоголь достаточно сложно, но этого хватило, чтобы разгорячить охотника до крайности. Привыкший иметь дело с медведями, он без труда разогнал охрану и ворвался в спальню к Меропе, где тут же приложил ей руку на сердце и не только на него.

Поутру Энопион сильно огорчился, узнав, что Меропа без папиного благословения все же стала в некотором роде женой злополучного зверобоя. Кроме того, оглядывая своих измордованных секьюрити, он понял, что самостоятельно покарать наглеца не сумеет, и запросил помощи уже у своего папаши, коим числился сам бог Дионис.

Занятому распитием спиртных напитков и тисканьем вакханок Дионису было недосуг лично вникать в суетные проблемы своих многочисленных детей, поэтому он отрядил на выезд спецгруппу сатиров, которые и решили вопрос. Хоть и на свой весьма своеобразный манер.

Они, отпуская соленые шуточки и сами над ними посмеиваясь, напоили Ориона до бесчувствия, после чего передали в руки властей. Мстительный Энопион приказал ослепить охотника и бросить на берегу.

— Чтобы неповадно было принцесс, понимаешь! — стучал кулаком по столу кипящий гневом папаша.

Окажись на месте Ориона любой другой член греческого общества охотников и рыболовов, судьба его была бы незавидна. Но в свидетельстве о рождении нашего героя в графе «отец» числился отнюдь не старший дворник царского дворца в Фивах, а сам Посейдон. Повелитель морей выслушал жалобу сына и принял деятельное участие в его дальнейшей судьбе, даровав возможность ходить по воде, аки посуху, и выписав направление в офтальмологическую клинику доктора Гелиоса.

Хитрый Гелиос, эдакий греческий Вильгельм Конрад Рентген, открыл, что лучи перевозимого им ежедневно через небо огненного шара при определенной дозировке имеют целебные для органов зрения свойства, и не преминул воспользоваться сделанным научным открытием в своих интересах. Используя служебное положение, он по ночам вел прием граждан, страдающих от дефектов зрения, благодаря чему нажил немалый капитал.

Конечно, путь на восток, где находилась больница, отнял бы у Ориона немало времени, поскольку «восход солнца» довольно невнятный ориентир для слепого. Но на острове Лемнос Орион поймал одного из учеников Гефеста и, усадив себе на плечи, со словами: «Рули, собака!» — произвел в поводыри. После чего дело пошло лучше. Уже через полгода путешественники достигли восточного края Земли, как тогда называли Японию. Гелиос прооперировал пострадавшему сначала правый, а затем и левый глаз, который Орион незамедлительно положил на сестру лечащего врача, богиню утренней зари Эос.

Богине тоже приглянулся глазастый охотник. От того, что они творили, даже рассвет, как выспренно высказался греческий поэт, «залился румянцем да таким и остался». Зверобой настолько воодушевился, что пообещал в знак своей любви к богине перебить вообще всех хищников на свете. Скорее всего, это была обычная любовно-охотничья похвальба, но прозвучала она весьма некстати.

Об этом заявлении незамедлительно донесли Артемиде, которую оно оскорбило до глубины души. Во-первых, это себя она считала величайшим охотником в мире. Во-вторых, если этот выскочка перебьет всех зверей, то на кого же будет она охотиться. Ну и, в-третьих, в конце концов, не могла же она допустить, чтобы такие подвиги совершались ради какой-то там Эос, богини хоть и миленькой, но все же из второго эшелона.

Не вдаваясь в излишние рассуждения, Артемида пустила в Ориона свою, по определению не знающую промаха стрелу, и долго удивленные японцы ломали головы, за какие грехи пострадал этот гайдзин. Максимум, чего удалось добиться Эос для своего безвинно сгинувшего кавалера, так это принятия его в уже упоминавшийся нами небесный театр на роль богатыря с дубиной. Где Орион выступает и по сей день.

Впрочем, ситуация у Геракла была на порядок выигрышней, чем у предшественника. За год безостановочного марафона герой успел перебрать массу позиций защиты, остановившись на наиболее оптимальной. Ему было что сказать, представ перед всевышней.

И на злобное Артемидино: «Ты че, опух?!». — Геракл уверенно пробубнил: «Не корысти ради, а токмо волею пославшего мя…». — После чего последовательно предъявил ксиву чиновника по особым поручениям микенской горадминистрации, письменный приказ и командировочное удостоверение. Суди Геракла какой-нибудь международный трибунал, возможно, поднаторевшим в юридических закавыках обвинителям и удалось бы доказать, что герой, мол, действовал «всецело отождествляясь с полученным приказом, побуждаемый ревностным стремлением достичь преступной цели». Но столь изящно формулировать в те времена еще не умели, и лаконично грубое Артемидино восклицание: «Че за дела?!» — уперлось в глухую несознанку Геракла. Я не я, лань не моя, токмо волею пославшего мя Эврисфея, никак нет, не могу знать, наше дело солдатское.

Положение же самой Артемиды было весьма сомнительным. С точки зрения простых смертных, богиня имела полное право сурово наказать наглеца, поднявшего руку на ее любимую лань. Но на взгляд Олимпа все выглядело совсем иначе. Убить любимого сына Зевса, на которого папа возлагал такие надежды, из-за какого-то оленя?! За это можно было получить такие неприятности, по сравнению с которыми кавказские мучения Прометея — отдых на горном курорте. А поскольку средиземноморские пляжи уже в те времена котировались гораздо выше черноморского побережья, то и Артемида менять гористую Грецию на скалистую Грузию благоразумно не пожелала.

В итоге все кончилось так, как должно было быть. Артемида немного покуражилась, помахала копьем, произнося гневные речи, но, в конце концов, сменила божественный гнев на не менее божественную милость. И со словами «Доброта моя не знает разумных границ» отпустила Геракла с ланью восвояси. Где его уже давно заждалось руководство.

Эврисфей изучил со стены через цейсовские стекла экстерьер лани, пробежал глазами справку придворного ювелира о химическом анализе рогов и копыт доставленного животного и повелел выпустить божью тварь на волю. Освобожденная от пут лань незамедлительно помчалась, цокая бронзой, в родные горы отъедаться после годичной голодовки, а Геракл пошел в свой Тиринф дожидаться распоряжений.

В тот вечер Эврисфей ходил из угла в угол своего тронного зала, бормоча под нос: «Этого кабана ничем не проймешь!» — и задумчиво чеша затылок.

Глава 6

ЭРИМАНФСКИЙ ВЕПРЬ

По вечерам, когда тьма, приходящая с Эгейского моря, накрывала Грецию, богиня Гера садилась перед камином во дворце микенского царя Эврисфея и принималась перебирать папки с досье.

— Минотавр. Убит. Пегас. Пойман. Медуза Горгона. Убита. Пелионский ясень. Как сюда попал? Собака Баскервилей, Кентервильское привидение… Это еще кто такие? Человек-паук?! И тут бардак!

После того как исчерпавший свою изобретательность Эврисфей сошел с круга, Гера день за днем перерывала картотеку греческих злодеев и чудовищ, но найти достойного противника Гераклу не могла. Впервые самая могущественная богиня Олимпа столкнулась с тем, что ей, несмотря на такое изобилие в стране невиданных зверей, нечего противопоставить оппоненту. Ни одно из имевшихся под рукой чудищ не вызывало доверия, а взяться вот так с бухты-барахты невыполнимому заданию было попросту неоткуда.

В нашем отечестве некоторое время спустя государи, у которых в схожих ситуациях иссякала фантазия, выходили из положения, отдавая приказ «пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что». Однако в архаичной Греции этот беспроигрышный, казалось бы, вариант не работал.

Окружающий мир был изучен греками в тот момент весьма слабо. И в любой сувенирной лавке любого городка в часе авиаперелета от Афин, можно было купить такое, что все мудрены Эллады сломали бы головы, пытаясь понять, что это за желтое в тарелке им принесли. И уж подавно никто бы не распознал, откуда эта диковина взялась.

После поимки лани Артемиды Гера уже осознала всю серьезность соперника и то, что впредь к подготовке миссий необходимо относиться ответственней. Пока же самым подходящим из всего, что было в наличии, представлялся кабан, обитавший в окрестностях горы Эриманф и разорявший по мере сил Аркадию. А сил у вепря было навалом. Но для победы над Гераклом быть просто огромным, как дом, и сильным, как танк, оказывалось уже явно недостаточно.

Наученная горьким опытом провалов предыдущих заданий, Гера изучала тактико-технические характеристики поросенка с сарказмом, достойным Виктора Суворова при рассмотрении тяжелых танков вермахта в канун Второй мировой войны:

— Бронирования боков нет. Оружия дальнего боя нет. Неподъемно тяжелый, значит, у первой же речки застрянет. Как мы этой свиньей воевать собираемся?

Эврисфей прохаживался неподалеку, выражая своим видом крайнюю степень озабоченности неготовностью к предстоящей войне.

Справедливости ради следует отметить, что Гера, находясь под впечатлением от последних подвигов Геракла, все же порядком недооценивала избранного кабана. Зверь был не только жутко свирепый, что свойственно этой породе вообще, но еще и выдающегося телосложения. Что легко объяснимо, поскольку по большому счету это был даже не зверь, а ходячий памятник, эдакий Медный всадник на античный лад.

Его создала Афродита в память о своем возлюбленном Адонисе, погибшем во цвете лет на охоте. Всякий желающий может легко установить размеры этого кабана, превосходившего по габаритам среднестатистическую свинью примерно на столько же, насколько стандартный памятник Ленину на центральной площади любого областного центра России превосходит среднего россиянина.

К появлению на свет вепря вела долгая цепочка олимпийских междоусобий, в ходе которых страдали, как всегда, неповинные смертные. Все началось с того, что Афродита, уязвленная историями про Артемиду, Афину и прочих преследуемых вуайеристами богинь, отдала своей пресс-службе распоряжение распространить в массах пару схожих историй. Иначе у людей могут возникнуть вопросы, что она за богиня любви и красоты, если ее формы никого не интересуют, хотя даже за тощей Артемидкой находятся желающие подсматривать из кустов.

Во время очередного похода богини в баню, ее охрана отловила шатавшегося неподалеку мужика по имени Эриманф и обвинила того в непристойном поведении, то бишь подсматривании. Оправдаться бедняге не позволили, на месте приведя в исполнение традиционный в таких случаях приговор — ослепить!

Логику богини понять мудрено, поскольку именно Афродита вошла в мировую историю как одна из первых нудисток. Основанные ею на Кипре пляжи свободного поведения популярны до сих пор, а зарисовки, сделанные средиземноморскими папарацци, дошли и до наших времен. Некоторые, как, например, работа Боттичелли, попали даже в музейные экспозиции. Возможно, осознание, что когда-то за созерцание музейного экспоната ослепляли, заставило бы кого-то относиться к экскурсиям по луврам и эрмитажам с большим интересом.

Как водится, обиженный ни за что ни про что Эриманф оказался не безродным детдомовцем, а одним из многочисленных детей Аполлона, который в отместку за обиду обернулся вепрем и убил на охоте любовника Афродиты красавчика Адониса. Аполлон знал, как отомстить. Адонис числился не просто любимчиком богини, она положила на него глаз, когда тот был еще маленьким мальчиком, и долго ждала, пока симпатяга подрастет. Не желая компрометировать себя связью с малолеткой, Афродита отослала Адониса на воспитание своей подруге Персефоне. Но та тоже кое-что понимала в мужчинах, и, когда пришел срок, наотрез отказалась вернуть вкладчице сданного на хранение красавца.