– Фу, гора с плеч.
Цин Ни остановила две машины такси, в каждую село по четыре человека.
Сверкающая баня уже была на виду, она совсем не была похожа на увеселительное заведение, построена очень торжественно и выглядела как европейский собор или как средневековый замок, основная часть была округой, на шпиле тоже был шар. Стоянка была очень просторной, но при этом вся заполнена машинами, всего было около восьмидесяти машин. Охранники, одетые в нарядную форму, встречали и провожали гостей. Самый главный из них своими нарядами был похож на Юань Шикая, когда тот вступал на престол.
Внутри баня выглядела ещё внушительнее, главный зал был наполнен гостями, все диваны были заняты. На ресепшене было около двадцати работников, пол застелен дорогим ковром, роскошным, но при этом сдержанным в стиле. У людей разбегались глаза. Около ресепшена стояло несколько очаровательных девушек, ими управляла одна женщина в ципао, заставляла их привлекать клиентов.
Только Цин Ни вступила на ковёр, девушка принесла ей очень качественные одноразовые тапочки. Другая девушка положила её обувь на полку с определённым номером. Ван Чэнь и остальные тоже сменили обувь. Через мгновение Ван Чэнь подошёл к остолбеневшей Цин Ни.
– Юрист Ван, каждый идёт в свою сауну, ни в коем случае не перепутай, ха-ха-ха.
Он отошёл на несколько шагов, повернул голову и крикнул:
– Когда пойдёшь в ресторан после сауны, не забудь взять телефон.
Турусов понял, что все его самообладание и спокойствие уже исчезли. В существование истории он по-прежнему не верил, но верил в эти ящики, верил во все происходящее.
В зоне отдыха для женщин было очень просторно, вокруг блестели золотом шкафчики для переодевания, народу так же, как везде, было много, но благодаря работе обслуживающего персонала, все шли своим чередом. Цин Ни первый раз была в такой большой и шикарной бане, раньше она ходила только в маленькие, если сложить таких десять, всё равно будем меньше, чем эта огромная баня. Если бы не было персонала, она бы совсем не знала, с чего начать и куда идти.
Ненадолго вздремнул.
Она закрыла электронный замок в шкафчике для белья, осмотрелась, обнаружила, что внутри огромное помещение, парилки из яшмы и нефрита, финские сауны, деревянные парилки, разнообразные души не меньше двадцати видов. Всех людей шокировала старушка, которой помогал помыться симпатичный парень лет двадцати. Натирать спину могли как помощники одного пола, так и разных. Цин Ни дошла до туалетных столиков, стеснительно посмотрела в зеркало, огляделась по сторонам, все были заняты своим делом, поэтому она выпрямила спину и выпятила грудь.
Проснувшись, заметил знакомого старика. Тот сидел на маленьком ящике, вставленном между двух больших. Смотрел на острые носки своих лакированных туфель и беззвучно шевелил губами.
Турусов слез со своей полки и уставился на гостя.
Цин Ни слышала, что грязные делишки в саунах проделывают только мужчины, но теперь она поняла, что мужчины и женщины, правда, равны. Богатые старухи, так называемые «денежные мешки», приходили в такие заведения, чтобы сбежать от удушливого одиночества и как следует повеселиться. Цин Ни даже не думала попробовать какую-либо услугу, потому что она постоянно помнила о семи гостях в мужской зоне. Раньше она никогда не просила других людей потереть тело мочалкой и помыться, максимум в университете, просила подруг намылить спину. Сегодня она попросила одну из помощниц потереть ей спину, узнала цену и от страха отпрыгнула, потереть спину стоило тридцать юаней.
— Утро доброе! — Старик покачал головой. — А я все ж таки был прав. Вы один остались!
Она прополоскала рот, надела одноразовый халат, цена которого её тоже очень поразила, и на лифте поехала в ресторан.
Турусов испуганно обернулся, приник к лежащему Радецкому.
— И нервы же у вас, в таком-то возрасте… — Сочувственно глянув на сопровождающего, старичок вздохнул. — Живой ваш напарник, только в долгосрочном сне…
Ресторан был первоклассным в городе, многообразие блюд, бесплатное пиво собственного производства, бесплатные напитки, интерьером походил на храм, на потолке был расписанный историями из Библии купол. Если присмотреться, можно было увидеть Эдем и расправившего крылья ангела. В самом центре находилась богородица Мария, также можно было разглядеть лики святых.
— В летаргическом? — переспросил Турусов.
— Можно и так. Но мне больше нравится все называть по-военному. Четко и понятно.
Цин Ни нашла большой круглый стол, пересчитала стулья, как раз восемь, села, взяла себе стакан колы и стала наблюдать за гостями. На шведском столе блюда ещё не были готовы, нужно было подождать, пока их подадут, а потом выбрать самому. Гости в основном приходили семьями: папа, мама и ребёнок. Цин Ни было стыдно, что она ни разу не ходила в такие бани, она даже не знала о их существовании. Она решила, что ей следует успевать за развитием современного бизнеса, а не становиться книжным червем, отрёкшимся от светской жизни, потому что иначе в жизни нет смысла.
— А вы что, военный? — спросил Турусов.
— Какая разница, молодой человек? Сейчас я — персональный пенсионер огромного значения. И интересует меня ящичек, на котором я сижу.
В тот момент, когда Цин Ни рассуждала, как поменять свою систему ценностей, подошёл болтун Ван Чэнь со своей компанией.
— И чем же он вас интересует?
– Юрист Ван, ты так рано пришла, что даже массаж от симпатичного парня не заказала? Ха-ха.
— Чем?! Что ж, молодой человек, я могу сказать, чем он меня интересует. Если этот ящик станет моим, то и я сразу стану пенсионером еще более огромного значения. А может, даже и не пенсионером уже… А вот если он попадет в чужие руки, то мое значение испарится. Беда будет.
– Он сел в самый центр. – Юрист Ван, может, выберете нам блюда? С вашей стороны видней.
— Можете не волноваться. — Турусов снова стал спокойным и хладнокровным. — Этот ящик ни в ваши, ни в чужие руки не попадет.
Цин Ни стояла и сомневалась, сколько и что заказать. К ней подошла главная официантка, спросила, нужна ли помощь. Цин Ни попросила её помочь с выбором, в два счёта официантки накрыли стол. Он весь был уставлен блюдами: рыба, мясо, овощи, фрукты, стол ломился от яств.
— Раньше меня именно это и устраивало, но сейчас, увы, ситуация изменилась.
Ван Чэнь закинул ногу на ногу и подозвал официантку:
– Принесите нам что-нибудь из горячительных напитков.
Старичок встал, проворно поднял ящик и поставил его посередине вагона.
– Господин, у нас есть неплохое бесплатное пиво собственного производства, принести? – широко улыбаясь, спросила девушка.
– Бесплатное? Разве бесплатное может быть хорошего качества? Не надо! Принесите шеньянское в бутылках, – прикрикнул Ван Чэнь.
— Вы поймите, — сказал он, — избавившись от него, вы одновременно избавитесь от многих неприятностей и неожиданностей. Кроме того, вы будете обеспечены до своего конца.
– Господин, бутылка шеньянского пива стоит двенадцать юаней.
– Давайте.
— Я с самого начала был обеспечен до своего конца, — улыбнулся Турусов.
Один из друзей Ван Чэня сказал, что не пьёт пиво, он заказал ему знаменитую китайскую водку. Этот друг сначала сидел тихо, прятал голову в плечи, а закончил шумными криками в полдвенадцатого ночи, как раз перед тем, как надо было есть лёгкую закуску перед сном. Цин Ни тем временем подсчитывала деньги, переживала, что денег в мешочке не хватит. Она заметила, что друзья секретаря Ван Чэня не знакомы друг с другом. Также она поняла, что с каждым из них у Ван Чэня было какое-то дело.
— Вы что, не материалист? — Старичок разочарованно хмыкнул.
Сначала Цин Ни сражалась с закрывающимися от сна глазами, но после двух бутылок пива взбодрилась. Ван Чэнь весь вечер ругал какого-то руководителя в судебной палате, говорил, что он всё время вставляет ему палки в колёса. Пожилой мужчина, который стриг ногти на ногах, сказал, что у него есть знакомый, занимающий высокий пост в городе, он может помочь Ван Чэню улучшить его ситуацию.
— Трудно сказать.
— Тогда зачем вы сюда попали? Здесь незаинтересованных не бывает. Может, у вас другие интересы, более извращенные? Хотите наркотики?
— Нет.
Человек, который говорил на южном диалекте, занимался продажей строительных материалов. Ван Чэнь как раз делал ремонт у себя в квартире, он хотел заказать у того человека керамическую плитку, но южанин сказал, что ему не заплатили за товар, поэтому он хочет подать в суд на должника, и просил помощи у Ван Чэня. Оставшиеся люди тоже имели некие дела с Ван Чэнем, у них у всех были к нему просьбы. Ван Чэнь вёл себя немного несдержанно, всё время попусту болтал и матерился.
— А если такой вариант… — Взгрустнувший было старичок оживился. — Я знаю одну шахту под Донецком. Туда никогда никто не полезет. Там метан и все прочее. В эту шахту уже многое сбросили. Давайте сбросим туда этот ящик, даже не раскрывая. Вы же понимаете, что пока он на маршруте — его вскрывать никто не станет, а маршрут вечный. Вас отправили пожизненно. Вы же раб вот этих ящиков. И как вам только не интересно узнать, что в них?!
— А что в них? — холодно поинтересовался Турусов.
Цин Ни чокнулась по очереди со всеми и произнесла тост в честь Ван Чэня.
— А-а! — Старичок обрадовался и поднял вверх указательный палец. — В них то, чего мы и боимся, и стесняемся. В них наше прошлое.
В половине двенадцатого раздался бой часов, в зале опять прибавилось народу. Атмосфера уже не была похожа на ту, что за ужином, все были навеселе, пели песни то затихая, то вспыхивая вновь.
— Ваше? — переспросил Турусов.
Цин Ни заметила, что Ван Чэнь исчез, она спросила у официанта, куда он ушёл, она сказала, что он только что вышел из зала. Она даже не обратила внимания, но испугалась, что без него наступит неловкое молчание. Она даже сама встала и произнесла несколько тостов и выпила несколько стаканов пива.
— И мое тоже. Мое, в основном, как раз в этом ящике. Я вообще не любитель громких фраз, но из этих ящиков слагается вся наша история, история самой богатой на историю страны. Вы просто слишком молоды. Вас еще не было на свете, когда я помогал составлять политическую декорацию нашей возрождавшейся послевоенной экономике. Я по духу художник, фантазер. Мне бы детские сказки иллюстрировать. Но было другое время. И в иллюстрациях нуждалось совсем другое. Последняя моя декорация была создана в сорок восьмом. Я вам, молодой человек, слишком много говорю, а вы совершенно невнимательны. Вам ничего не говорит число “сорок восемь”?
Как раз когда Цин Ни поднимала стакан, к ней подошла официантка, сказала, что кто-то из комнаты номер четыреста три просит её подойти.
Турусов понял, что имел в виду гость. Речь, конечно, шла о второй паре цифр на шифре ящика. Забавно.
Она вслед за официанткой прошла через огромное количество коридоров и помещений, через спортивный зал, в котором до сих пор кто-то занимался. Она и представить не могла, насколько огромная эта баня, и как много помещений в ней. В коридоре на определённом расстоянии стоял обслуживающий персонал, как только приближался гость, они сразу здоровались с ним.
— Так вот, молодой человек, — продолжил старик, не дождавшись ответа. — В сорок восьмом я перестал быть исторической личностью и был наполовину заслуженно забыт. Однако давняя добрая традиция позволяла мне неплохо жить. Все-таки персональный пенсионер! Хоть в пятьдесят лет выходить на пенсию как-то рановато, но чего не сделаешь ради общего блага? Правда, только сейчас я стал задумываться о том, каким образом человек, живущий на вершине горы, может представлять себе, что такое общее благо…
У Цин Ни закружилась голова, а под ногами стало очень мягко, как вата.
— Вы бы представились! — попросил Турусов, уже с интересом слушавший старика.
Официантка остановилась, Цин Ни увидела цифры на двери четыреста три. Официантка постучала в дверь, без результата, она тихонько толкнула её, и дверь тут же открылась.
— Это не важно! — гость отмахнулся. — Скажу вам одно: в сорок восьмом я не был противником ни маршала Рыбалко, ни генерал-полковника Куркина.
— А они при чем? — искренне удивился Турусов, тщетно пытаясь нащупать логическую связь в словах гостя.
– Пожалуйста, проходите.
— Ну вот! — огорчился старик. — Вот вам последствия системы вечного маршрута истории. Я говорю, что ничего не имел против командования бронетанковых войск.
Официантка отошла в сторонку. Цин Ни думала, что это всего лишь отдельная комната в ресторане, чтобы ужинать, но здесь было очень тихо.
Турусов тупо уставился на старика, который в свою очередь по-детски надул бескровные губы и, казалось, сильно переживал по поводу отсутствия элементарных знаний у своего собеседника.
Только Цин Ни зашла в комнату, официантка закрыла за ней дверь. Это был номер, как в гостинице, в одной комнате по середине стоял стол и четыре стула, Цин Ни присмотрелась – это был электронный стул для игры в маджонг, за ним стоял телевизор для караоке, в холодильнике было представлено разнообразие алкоголя. В комнате никого не было и стояла тишина. Цин Ни без задней мысли открыла дверь, которая находилась внутри комнаты. Очень странным было то, что во второй комнате, кроме шикарной двуспальной кровати, не было ничего. Свет приглушили, как в пятизвёздочной гостинице.
— Когда-то давно у меня был знакомый, очень интересовавшийся литературой. Для того чтобы узнать как можно больше, он специально пошел служить в спецколлегию. Он читал вещи в оригиналах, был последним читателем многих произведений. Служил консультантом на обысках у писателей-врагов. Позже он мне пересказывал многое из прочитанного. Удивительная память! Звали его Петр Николаевич Смуров. Вот у кого надо бы вам поучиться находить пути к познанию запретного.
Комната была убрана чисто-чисто, как будто до этого в неё никто и не входил.
— Смуров?!
— Вы его знали? — Взгляд старичка стал елейно добрым.
Цин Ни стояла в центре комнаты на ковре и размышляла, с какой целью официантка позвала её сюда. Вдруг она услышала позади себя звуки в ванной, резко повернула голову и пришла в шок от увиденного, влияние выпитого алкоголя только усилило испуг. Перед ней стоял полностью голый мужчина, половой член у него стоял, как гребень у разъярённого петуха. Это был Ван Чэнь! Цин Ни узнала его по искривлённому лицу. Она дрожала от страха и в то же время чувствовала себя неловко.
— Боюсь, что нет. А Александр Петрович Смуров не его родственник?
Ван Чэнь с замутнённым взглядом, еле волоча ноги и спотыкаясь, набросился на Цин Ни. Но только его рука коснулась Цин Ни, он упал на колени. Ей хотелось как следует пнуть его, но она засмеялась и обошла его со стороны, направляясь к двери. Таким образом она хотела дать ему понять, что восприняла его поведение, как шутку.
— Сашка? — обрадовался старик. — Конечно! Это его сын. У него был еще один, младший, но тот оболтус, всю карьеру ему попортил в году этак в шестьдесят восьмом. А Сашка, помню, был головастый…
Потом Цин Ни поняла, что вернуться в ресторан и позвать друзей Ван Чэня, чтобы помочь ему, было большой ошибкой.
Вот те на, подумал Турусов. Значит, не зря сын Смурова пустился на поиски ящиков.
— Прошлое Смурова здесь тоже есть? — спросил он.
Цин Ни тихо сказала им пойти в комнату номер четыреста три и привести Ван Чэня обратно в ресторан. Все, кроме пятидесятилетнего изрядного подвыпившего человека, ушли за ним. Через двадцать минут они вернулись, держа под руки шатавшегося во все стороны Ван Чэня. С этой минуты Ван Чэнь стал врагом для Цин Ни. Эти люди увидели обнажённое тело Ван Чэня, лежавшее на полу, из его носа продолжала течь кровь. Они подумали, что он с Цин Ни был в отношениях, а когда обратили внимание на его безобразную внешность, то поняли, что это невозможно. Но так или иначе он находился в одной комнате с Цин Ни голым. Цин Ни, заметив смущённый вид Ван Чэня, начала сожалеть. Она знала, что теперь их отношения испортились, и решила руководствоваться правилом лисы, у которой не было возможности съесть виноград, и она говорила, что он кислый. Цин Ни решила обмануть всех и рассказать свою историю…
— А как же! Это же фигура: с тридцать седьмого был председателем спецколлегии. Удивительной справедливости человек. Меня раза три спасал. Все дела сам проверял, никому не доверял ставить точку на приговоре. Ну, убедил я вас?
— В чем?
Цин Ни пошла расплачиваться на ресепшен. Когда ей показали чек – она остолбенела: пять тысяч двести юаней. Каждый из приглашённых Ван Чэня заказал себе пилинг, трое заказали массаж, пива выпили на две тысячи юаней.
— Вы, молодой человек, должно быть, уже забыли, с чего я начинал и что я вообще здесь делаю. Меня интересует конкретно вот этот ящик.
Ван Чэня усадили на кожаный диван, он совсем был без чувств, потому что алкоголь ещё не выветрился.
Турусов задумался.
Цин Ни сказала знакомым Ван Чэня:
— И что вы станете с ним делать? — наконец спросил он.
— А это как мы с вами договоримся. Можно просто вскрыть. Я заберу оттуда кое-что, остальное заберете вы. Вы можете сразу стать богатым или известным. Вам могут заплатить и в валюте, и в рублях. Это зависит от выбранного вами покупателя. Можем, как я уже предлагал, сбросить ящик в шахту, не вскрывая.
– Вы не могли бы его довести до дома?
— А за что мне могут заплатить “в валюте или рублями”? — Турусов пристально посмотрел в глаза старику.
— За что?! За историю.
Все странно обменялись взглядами. Сорокалетний мужчина, который торговал стройматериалами, многозначительно сказал:
Турусов пожал плечами.
– Юрист Ван, вы такая крутая! Превратили судейского чиновника в грязь! Все начали смеяться.
— Все несколько проще, чем вы думаете, молодой человек. Попробую объяснить вам еще раз. Если вы продаете историю здесь, то покупатель ее соответственно уничтожает. Потому что максимально в этом заинтересован. Если же история продается за валюту, это значит, что она идет не на уничтожение, а на сенсацию, то есть сама формально уничтожает первого покупателя. Тех и других заинтересованных легко найти в Выборге. Если же вы извращенный имматериалист, то можете безвозмездно отдать груз той или другой стороне, в зависимости от вашего отношения к истории и ее последствиям.
Цин Ни достала из кошелька пятьдесят юаней и ещё раз попросила:
— Нет истории, — негромко проговорил Турусов, вспоминая свои споры с Радецким.
– Пожалуйста, отправьте его домой. Мне ещё нужно расплатиться здесь.
— Науки пока действительно нет, — старичок кивнул. — А вот описание событий, факты, фамилии личностей — все это есть. И не всех это устраивает.
Все вышли из зала, придерживая Ван Чэня.
Позднее Турусов никак не мог заснуть. Он ворочался на своей верхней полке, заглядывал вниз на давно уже спящего Радецкого, у которого за время сна отросла густая рыжая щетина. Смотрел в противоположный угол вагона, где меж двух больших ящиков на одном маленьком, подстелив бушлат, сидя спал персональный пенсионер огромного значения. В конце разговора, глянув на Радецкого, старичок сказал, что “летаргическое состояние крайне полезно для обреченных организмов”. Слова эти он так разукрасил вещей интонацией, словно бы и в самом деле пророчествовал. А потом, буквально через пару минут, снял старенький бушлат, постелил на “ТПСБ 1748”, умостился и захрапел.
Девушка на ресепшене смотрела на Цин Ни с улыбкой. Цин Ни осматривалась по сторонам, но сама понимала, что никого уже не встретит. Её лицо залилось краской. Правой рукой она пошарила в сумке, затем ощупала всё тело, подсознательно понимая, что всё равно у неё было только три тысячи и пять юаней, не хватает больше двух тысяч.
Сначала Турусов думал, что не может заснуть из-за этого храпа, но вскоре храп перешел на редкое пофыркивание, и Турусов перестал обращать внимание на посторонние звуки.
Она вспомнила юриста Джана, найти его сейчас самое лучшее решение. Она попросила разрешения у девушки на ресепшене позвонить. Естественно, она разбудила юриста Джана своим звонком. Он очень недовольным голосом спросил, что случилось. Цин Ни рассказала ему о произошедшем. Юрист Джан посоветовал ей связаться с той бабулей, но уже было очень поздно, чтобы искать её. Тогда юрист Джан кашлянул пару раз, сказал, что если что, то завтра подключится, потом просто положил трубку.
Он снова заворочался, И неожиданно услышал скрип: дверь вагона медленно откатилась, в проеме возникли три фигуры в плащах и шляпах. Прошли вглубь. Один зажег фонарик и нащупал лучом Радецкого.
— Поднимайтесь! — властно сказал один из трех, наклонившись над сопровождающим.
У Цин Ни было немного знакомых, у которых она могла бы занять деньги. Она вспомнила о заведующем Хуне, скорей всего, он без проблем поможет. Во-первых, у него есть деньги, во-вторых, они довольно давно знают друг друга. Она набрала номер заведующего Хуна. Цин Ни знала, что он обязан держать телефон включённым, потому что один раз начальник Бай накричал на него за то, что не мог дозвониться. Пошли гудки, и по ту сторону телефонной линии раздалось недовольное покашливание женщины. Она спросила, кто звонит посреди ночи. У Цин Ни сжалось сердце в груди от страха. Похоже, это была жена заведующего Хуна – Цзинь Ли.
— Он в летаргии, — ответил сверху Турусов.
Цин Ни вся затряслась, вспомнив круглое, как подсолнух, лицо.
— В летаргии?! — недоуменно переспросил мужчина. — Это наркотическое состояние?
Девушка на ресепшене поняла, что у Цин Ни возникли проблемы, поэтому встала подальше и не задавала никаких вопросов. Цин Ни посмотрела на часы – без десяти четыре утра. Она вдруг вспомнила лицо, и невольно её сердце взволновалось. А лицо становилось всё чётче и чётче: тонкий острый нос, узкие сверкающие желанием глаза. Это было лицо, которое вызывало доверие.
Через полчаса подъехал миловидный военный, старший лейтенант Ван Тао, заплатил деньги за Цин Ни, избавил её от оков, не спрашивая ни о чём.
Заведующий Хун перезвонил на следующий день, спросил, зачем она звонила вчера ночью. Цин Ни ответила, что ей было скучно, вот и позвонила. Заведующий Хун, конечно, не поверил ей и просто рассмеялся. Он сообщил Цин Ни, что начальник Бай вернулся, живёт в гостинице «ТэнГэЛи» в номере восемьсот восемнадцать. Закончив говорить, начальник Бай многозначительно хихикнул.
По правде говоря, нужно было съездить поприветствовать начальника Байя, потому что он пригласил её на работу юрконсультанта их уезда. У неё ещё не было квалификации юриста, но она уже могла занять такую высокую должность. Сначала она хотела работать вместе с опытным юристом Джаном, но после его вчерашнего безразличия к возникшим трудностям Цин Ни, она расстроилась, потеряв доверие к своему наставнику. Она знала, что людям нужно объединяться, чтобы выжить. Подтверждение этому она нашла и в книге Билла Гейтса про успех в жизни. Юрист Джан оказался одним из тех, кто не умеет объединяться.
Несколько дней назад Цин Ни вместе с начальником прокуратуры Ху принимала участие во встрече. За столом находился директор банка по фамилии Янг, который во время тоста со сверкающими глазами сказал:
– Господа, только собравшись воедино возможно достичь личной выгоды! Если вы хотите совершить большое дело, то достигнуть успеха можно только путём объединения с другими людьми!
Послушав такую речь, Цин Ни посчитала, что слова «личная выгода» режут слух. Но сравнив используемые в книге Билла Гейтса слова «держаться вместе» и слова директора банка Янг «собраться воедино», поняла, что хоть это и немного разные понятия, но в результате вывод один – надо стремиться к выгоде.
Для американских бизнесменов личная выгода – это обычное дело. В Китае же строй с системой общественной собственности, поэтому разговоры о частной собственности приводят в смятение. Цин Ни для себя уяснила – объединяйся не объединяйся, хоть как это назови, но, существуя в обществе, человек обязательно должен иметь друзей, связи, сплести себе сеть из знакомств, чтобы, если возникнут трудности, получить помощь со всех сторон.
Всё время нужно иметь небольшую компанию вокруг себя, но встаёт вопрос, с кем общаться, а от кого отдаляться. Цин Ни в душе приценивалась, она выпускница известного университета, этого образования ей вполне хватало, здесь она понимала что к чему. Из произошедшего вчера она вынесла для себя некоторые уроки и определила себе стандарты. Ни за что она не приблизит к себе такого человека, как Ван Чэнь, тем более не будет иметь никаких долгих связей с ним. Цин Ни смотрела в окно, все несчастья на душе улетучились, потому что она вспомнила о Ван Тао, том самого милом, краснощёком старшем лейтенанте. Также она вспомнила Лю Цзюня и расплакалась.
Сегодня ей нужно было встретиться с начальником Байем. Может, просто пойти к нему в гостиницу? Ей стало страшно, как только она вспомнила смеющееся лицо заведующего Хуна, голое тело Ван Чэня и его бешеные глаза. Хун опять позвонил Цин Ни и сказал, что начальник Бай организовывает обед в ресторане «Париж» гостиницы, где он остановился, и что специально приглашает Цин Ни встретиться.
Начальник уезда Бай был всё таким же толстопузом, рядом с ним сидели незнакомые Цин Ни люди, судя по описанию заведующего, они все были предпринимателями, которые планировали инвестировать в родной уезд Цин Ни. Секретарь Шао не пришёл, заведующий Хун сказал, что у него нет настроения, поэтому он сидит дома.
Хун организовал место для Цин Ни около начальника Байя. Она очень обрадовалась, потому что знакомство с предпринимателями привлекало её. Директор Ван говорил:
– Люди, занимающие высокие посты, – это самое важное. В конце концов, они и приносят юристу экономическую выгоду. Из любых ресурсов сделать наличные деньги – так могут только бизнесмены и владельцы предприятий. Они словно богатые дедушки для юристов.
Слова директора Вана заставили Цин Ни надолго задуматься. Цель чиновника Лю – запугать предпринимателей, решить их проблему и заработать деньги. Директор Ван назвал много таких людей, Цин Ни спросила:
– А это справедливо со стороны закона?
– Это всё подставные декорации для вида, – ответил директор Ван.
Цин Ни осмотрела всех инвесторов, в голове прокручивая слова директора Вана. Среди них был очень вежливый, с приятными манерами человек, одетый в хорошо сидящий костюм, он как раз объяснял начальнику Байю, что после создания условий в районе для развития бизнеса, он будет инвестировать в постройку завода.
Заведующий Хун заказывал блюда, меню этого ресторана он уже знал наизусть, но всё равно делал вид, что разглядывает его. Начальник Бай без особого интереса выслушивал предпринимателей, а потом вдруг спросил:
– Заведующий Хун, а почему секретарь Шао не пришёл ?
– Начальник Бай, вы разве не знаете? Он сегодня не в настроении.
– Что значит не в настроении? Что бы он ни делал, всё для коммунистической партии.
– Ха-ха, начальник Бай, вы видно не в курсе, что он дома тренирует свои умения в каллиграфии. Заведующий Хун развернулся ко всем лицом:
– Мы с начальником Байем сейчас говорили о секретаре нашего уезда господине Шао. – Заведующий Хун обратился к человеку в костюме. – Наш секретарь Шао увлекается каллиграфией, но ни разу не участвовал в конкурсах по каллиграфии. Очень странно, – заведующий Хун посмотрел на слушающего начальника Байя, – секретарь Шао не берётся за крупные дела, но как только дело касается каллиграфии, он сразу становится активным. Он бросает все важные дела ради каллиграфии и даже не берёт денег за свои труды. В здании правительства висят таблички «Соблюдайте тишину», «Осторожно, берегите голову», «Не задерживайте очередь», «Пожалуйста, выбрасывайте салфетки в урну» – они все написаны секретарём Шао, ха-ха… Однако на праздник весны его попросили написать изречения с поздравлениями, но он наотрез отказался.
– Ха-ха, не несите чепуху! – с осуждением произнёс начальник Бай, заметив, как восхищается своей речью заведующий Хун.
— Это болезнь психики, при которой человек может не просыпаться несколько лет.
— И кто же его так? — Мужчина выпрямился и смотрел в глаза Турусову.
— Старик один… — автоматически обронил Турусов. И тут же понял, что сказал что-то не то. — Точнее, это же болезнь… Не инфекционная…
— Ладно заикаться. Слезайте вы! — потребовал мужчина. Турусов, поправляя очки, спустился.
— А-а! Мы уже у вас были как-то. Помню. Тут все в порядке? Все в сохранности?
— В общем да…
Мужчина осветил груз и присвистнул от удивления.
— А это что за гость? — Он перевел взгляд и луч фонарика на лицо Турусова.
— Сам залез… — начал испуганно оправдываться тот, не соображая, почему он так боится этих трех пришельцев. В прошлый раз они унесли ящик, вели себя тоже странновато, но чувства страха тогда не вызывали.
— Проверьте! — негромко приказал двоим собеседник Турусова, махнув рукой в сторону старичка.
Двое подошли к ящикам. Послышался их шепот, потом невнятное бормотание проснувшегося, но ничего не понимающего старика.
— Кто вы такой? — громко и недовольно спросил у него мужчина.
— Я персональный пенсионер огромного значения… — вставая затараторил старик.
— С какого года на пенсии?
— С сорок восьмого.
— Иван Петрович, — главный повернулся к одному из своих помощников, — как там у нас с пенсионерами сорок восьмого?
Иван Петрович, внешне ничем не отличавшийся от других пришельцев, достал записную книжку, полистал, подсвечивая себе фонариком, поднес ее к глазам — видно был близорук.
— Пенсионеры сорок восьмого, пятьдесят пятого, шестьдесят четвертого досрочные.
— Вот видите, товарищ пенсионер! — главный нехорошо улыбнулся. — Вы не доработали. Что же вы делаете здесь?
— Подвезти попросил… — залепетал не на шутку перепуганный старичок.
— Хо-хо-хо! — расхохотался главный. — Вам известен маршрут этого поезда?! Так куда же вы собрались на нем подъехать?
Старик глубоко вздохнул, нахмурился и уставился в пол.
— Иван Петрович! — снова обратился главный к своему помощнику. — Проверьте, как там обстоит с ящиками. Все ли на месте?
Иван Петрович снова направился в угол. Луч фонарика пробежал по стенке вагона, опустился на груз.
— Если бы я вам поверил, мне было бы очень горько разочароваться! — сказал главный пенсионеру. — Но, слава богу, я давно уже никому не верю, поэтому и разочарований никаких. Вы здесь хотели что-то выкрасть. Я в этом больше чем уверен. Вы мне, я попрошу, не спешите рассказывать правду. Мне легкая правда не нужна. Вы должны будете выстрадать право рассказать ее мне, вот тогда и у вас, и у меня возникнет огромное чувство облегчения. Пойдете с нами.
— Леонид Михайлович! — послышался радостный голос Ивана Петровича. — Наш пенсионер спал на ящике ТПСБ 1748!
— Вот как?! — Мужчина, командовавший ночным парадом, на секунду задумался. — Ну, вот и ответ. Не считайте, однако, что вы уже в чем-то признались. Право на признание надо выстрадать!
Турусов стоял и как завороженный слушал слова этого ночного распорядителя, обладающего голосом удивительной твердости и умеющего так интонационно разбить каждое предложение, что, казалось, откуда-то свыше диктуются величайшие законы простым смертным.
— Ящик тоже придется забрать. — Леонид Михайлович, как бы сожалея, покачал головой. — Иначе мы не сможем сравнить будущее признание пенсионера с исторической правдой.
Третий гость, не проронивший до сих пор ни слова, аккуратно, как неопытный папаша свое дитя, взял ящик на руки и почти торжественно подошел с ним к открытой двери.
Иван Петрович, крепко держа под локоток персонального пенсионера, тоже направился к выходу.
Главный, Леонид Михайлович, без единого слова пожал руку Турусову — как клещами сдавил. Пристально глянул сопровождающему в глаза.
— И все-таки, — сказал он, — если этот не проснется в ближайшие дни, подумайте о кандидатурах на его место. Составьте список с адресами. В следующий раз дадите лично мне в руки.
Стук колес стер внушительные слова Леонида Михайловича. Турусова словно с неба опустили или резко разбудили. Четверо уже собирались выйти на ходу из вагона в темноту этой вечной ночи, куда они навсегда уходят и откуда всегда возвращаются.
— Постойте! — выкрикнул Турусов, почувствовавший, что какой-то важный вопрос остался нерешенным.
Те обернулись в медленном плывущем движении, и вдруг цепким кошмарным эхом зазвучал в вагоне крик. Царапая уши, чуть не до кровотечения, крик этот несколько долей секунды метался по вагону и исчез внезапно, словно выскочил в открытые двери и его смело встречным ветром.
Трое у дверей в плащах и шляпах, обернувшись к нему, терпеливо ждали.
— Что вы хотели? — спросил наконец главный.
— А ящик? Как с ящиком?.. Он же в накладной…
— Не волнуйтесь, — посоветовал главный. — Может быть, я верну вам в следующий раз. Обидно, что он не успел выстрадать право на признание…
Последняя фраза уже не касалась Турусова. Она была сказана себе — четко и негромко.
Трое вышли в темноту, до краев наполненную шумом идущего поезда.
Турусов задвинул двери и, прислонившись к ним, чувствуя опустошенность и свою собственную ничтожность в этом излишне конкретном мире, замер.
Утро застало Турусова спящим на соломе в совершенно незнакомом вагоне довоенного образца. Под головой — его же вещмешок. Пахло коровником.
Проснулся Турусов бодрым, но сразу же сник, увидев, где он находится. Поезд шел очень медленно.
Турусов порылся в вещмешке. Обрадовался, найдя там магнитофон и бумаги Смурова, которые еще пригодятся сопровождающим и помогут внести ясность в какую-либо будущую темноту.
Вагон был узким и коротким. В обеих стенках было по два маленьких решетчатых окна. Турусов прильнул к стеклу и обомлел: вагончик толкали по рельсам несколько крепких невзрачно одетых мужчин. Слышалась чужая незнакомая речь.
Вдруг вагончик натолкнулся на что-то. От удара Турусов грохнулся на деревянный пол. Падая на спину, выставил назад локти, чтобы смягчить удар, и правым выбил прогнившую доску. Локоть ушел вниз.
В углу вагончика открылась маленькая дверца, и внутрь заскочил возбужденный парень лет двадцати пяти, светловолосый, во всем клетчатом. Не обращая внимания на Турусова, он жадно осмотрел стены, потрогал потолок, потопал по скрипящему полу, проверяя состояние досок. Потом стал у окошка и кому-то помахал рукой.
В вагон зашла молодая женщина с ярко-рыжими кудрями. Она оглянулась, обняла парня и поцеловала. Они заговорили, перебивая друг друга и спеша сказать как можно больше, словно до этого у них был ввведен особый комендантский час, во время которого разговаривать запрещалось.
Что это за язык, думал Турусов. Куда я попал? Еще не хватало оказаться за границей!
Парень внимательно посмотрел на сопровождающего, как будто только сейчас его увидел, и что-то сказал ему, ехидно улыбаясь.
Турусов развел руками.
Парню понравился жест, и он снова заворковал со своей женщиной.
— Ви русски? — вдруг спросила она.
— Да. — Турусов улыбнулся. — А вы откуда знаете русский?
— Учили в школе.
— А где я нахожусь? — обеспокоенно спросил Турусов.
— Это Латфия, — ласковым бархатным голосом пояснила женщина, поглаживая парня по светлым волнистым волосам. — Кенгаракс. Очень латфийская Латфия… Исвините, но это уше наш вагон.
— Как ваш? — поразился Турусов.
— Мы здесь будем жить. — Она немного смущенно улыбнулась. — Это Кенгаракс.
Она так возвышенно произносила это странное слово “кенгаракс”, словно оно обладало магической силой и было ответом на все мировые вопросы.
Парень подошел, взял Турусова за локоть и повел к двери.
— Ви увидите, — в спину ему сказала женщина.
Турусов выглянул и действительно увидел.
Перед ним длинными бесконечными составами стояли такие же вагончики на ржавых рельсах узкоколеек. Колеса этих вагончиков намертво приржавели к рельсам, из труб, которыми вагончики заглядывали в небо, валили дымки, как из зимних избушек. Между вагончиками на натянутых веревках сушилось белье. Какая-то женщина в пуховом платке шла с ведром к колонке, у которой уже стояла маленькая очередь в пять — шесть человек. И к каждой входной дверце вагончиков было пристроено деревянное крыльцо.
Парень с гордостью обвел жестом руки обжитые составы и удивительно мягко и нежно произнес: “Кенгаракс”.
— Ви нам поможете немношко? — Женщина дотронулась до плеча Турусова.
— Конечно, — автоматически ответил завороженный сопровождающий.
— У нас почти нет мебели. — Женщина показала рукой куда-то влево.
Они спрыгнули на землю.
Турусов увидел, что вагончик уткнулся буферами в своего более обжитого собрата. На соседнем белой краской было выведено: № 169 ul. Pavla i Klavdii”. Светловолосый парень принес жестянку с краской и кистью написал на бывшем вагончике Турусова “ul. Pavla i Klavdii, № 170”.
Женщина, отбросив назад свои огненные рыжие кудри, отошла к дереву, под которым стояли стол, несколько стульев и трюмо с высоким зеркалом.
Мужчины занесли мебель в вагончик, а женщина принялась примерять ее к стенам и окнам нового жилища. Прошло не меньше двух часов, прежде чем она осталась довольна. Трюмо теперь стояло меж двух окошек с правой стороны, а свет на зеркало падал из двух других окошек, тех что слева. В левом же углу поставили стол и два стула, еще два стула поставили в противоположном углу спинками к узкой поперечной стенке. После этого парень и рыжеволосая женщина сели на стульях рядом. Он с любовью, бережно взял ее ладонь в свою. И они в молчании замерли.
Турусов полюбовался минут пять, пока не задумался, что может обозначать их совместное молчание, их неподвижность… Потом ему стало не по себе, и он, спрыгнув на землю, не спеша пошел вдоль жилых составов.
В погоне за черной кошкой дорогу перебежала стая ребятишек. Впереди, прихрамывая, что-то бурча себе под нос, шел лысоватый мужчина. Турусов поравнялся с ним и услышал чистую русскую речь. “Боже мой, — шептал лысоватый, — как хорошо! Как все прекрасно здесь! Какая благодать!..”
— Извините, о чем вы? — поинтересовался Турусов, глядя сквозь стекла очков на случайного спутника.
— Да вы посмотрите вокруг! Пустыня! А здесь оазис гармонии! Сущий рай! Живут люди, любят друг друга так, как нигде не любят. Каждый остановил свой поезд и сделал его домом. Они же творят свою судьбу, и никакое общество им не помеха!
От восторженности спутника Турусову стало грустновато. Пустыня?! Какая? Где? Что он имеет в виду? Духовную пустыню, в которой мы живем? Место действительно странное, и люди в нем… И название — КЕНГАРАКС… А улица называется именами Клавдии и Павла… Явно русские имена.
— Извините, а вы не знаете, кто такие эти Клавдия и Павел?
— Как же! Странно, что вы не знаете! Вы же русский человек! — (Прозвучало это с упреком). — Клавдия и Павел, мать и сын-академик, — величайшие русские интеллигенты, подвижники новой жизни! Павел, сын Клавдии, передал жителям Кенгаракса огромные суммы денег, все свои премии и сбережения, которые сюда несколько раз привозила Клавдия, мать Павла, святая старушка, искренне верующая в великую силу милосердия и человеколюбия. И не подумайте, что эти люди — жители Кенгаракса — не оценили величайший душевный подвиг удивительной русской семьи! Они установили недалеко от центральной водоразборной колонки маленькую каплицу святой Клавдии и чтут свою благодетельницу. Жаль, что сам Павел, сын Клавдии, еще ни разу не побывал в созданном с его помощью Кенгараксе. Он очень далеко и, как настоящий русский интеллигент-ученый, до фанатизма предан науке…
“Здесь русским духом пахнет”, — вспомнилась строка из сказок, и Турусов поежился, словно налетел холодный ветер.
Они шли к началу улицы Клавдии и Павлы, вдоль обжитых вагончиков. Впереди показался просвет — заканчивались ряды вагончиков и начиналось поле перепаханного синезема.
— А вот и каплица! — Спутник потащил Турусова под руку к маленькой часовенке. Там висела фотографическая икона в старинном окладе, под ней горели свечи.
Подойдя ближе, Турусов протер очки, чтобы получше рассмотреть святую, и тут его прошиб пот: с фотографической иконы глядело добродушное, светящееся смиренностью лицо Клавдии Николаевны — старушки, ехавшей с ними в гостиницу “факел” к сыну Павлу, профессиональному деньгодобытчику.
Турусов оторопело уставился на икону, а перед глазами пробегали воспоминания о том, как они втроем — Турусов, старушка и Радецкий — ели свежесваренную кашу в своем родном вагоне, а рядом, в противоположном от служебного купе углу, стоял сопровождаемый груз, которого теперь лишились и Турусов, и Радецкий.
— …она приедет скоро, — договорил спутник.
— Кто? — Турусов снова вернулся в действительность.
— Клавдия! — возвышенно произнес лысоватый.
— И что будет?
— Крестный ход по улицам Кенгаракса во главе с живой Клавдией. Потом она посетит каждый дом-вагончик и выслушает просьбы и трудности каждою нашего жителя, чтобы потом выполнить все пожелания и сделать нашу жизнь еще краше…
— Так вы тоже здесь живете? — Турусов, задумавшись, невпопад кивнул.
— Конечно. Я Клавдию знал еще тогда, когда ни одного Кенгаракса не было. Я здесь вроде мэра-любителя. Пока нет Клавдии, я тоже собираю просьбы и пожелания, записываю их аккуратно и потом отдаю нашей заступнице. А она-то уж…
— У вас есть история? — внезапно перебил его Турусов.
— А зачем она нам? Мы сегодняшний хлеб сегодня едим. А история — она для тех, кто вчерашним живет…
Со стороны поля подул ветер, и сразу почувствовался немного горьковатый запах земли. Ветер освежил Турусова. Он отошел от каплицы, стал на краю поля и увидел далеко-далеко на горизонте дома и деревья.
— Что там? — спросил он у спутника.
— Рига, — холодно ответил тот.
— Спасибо, — механически произнес Турусов и, утопая в синеземе, проваливаясь по колено в похотливо-болотное месиво, пошел через поле, к домам и деревьям.
— Стойте! Куда вы! — вскричал спутник. — Не приносите себя в жертву! Вы не перейдете этого поля!
— Ну это мы еще посмотрим! Мы еще не одно поле перейдем!
Каждый шаг давался с трудом. Казалось, стоит остановиться, присесть или прилечь на синезем — и уже никогда не встанет Турусов, чтобы идти дальше: досрочно отберет его земля, и прорастет сквозь него семя, и сам он вверх и вниз пустит корни, самые длинные из которых достигнут неба и нефти. И объединит он корнями своими всю землю, себя же при этом потеряв…
Жирная земля, отливающая синевой, громко чавкала, все глубже и глубже заглатывая ноги Турусова и вовсю стараясь укоренить его, не дать ему сделать следующий шаг.
Приближалась Рига. Сил уже не было, и Турусов то и дело падал вперед, выставляя ладони, которые уже сделались черными от враждебной черно-синей земли.
С поля он выбрался на четвереньках, разбитый и обессиленный, словно выкинутый во время шторма волной на берег.
Выбрался, прилег на траву и тотчас заснул.
Как раз всходила луна.
В шесть утра по кромке поля твердой уверенной поступью шел дружинник в темном костюме с красной повязкой на рукаве. Шел, напевая себе под нос “Катюшу” и с опаской поглядывая на раскинувшееся поле перепаханного синезема, которое он охранял.
Сон его не донимал, мысли тоже не донимали. Самочувствие было отменное, и аппетит нарастал с каждым шагом, хотя до смены и завтрака было еще далеко.
Увидев лежащего на земле мужчину, дружинник прибавил шагу. То, что лежащий был жив, подтверждало легкое покашливание сквозь сон, наверное, от сырой ночной земли. В принципе, дружинника не интересовало — пьян мужчина или же избит. Первое, на что он обратил внимание, это следы незнакомца, оставшиеся глубокими бороздами в синеземе.
— Дармоед! — злобно прорычал дружинник, рассматривая удаляющуюся в другой конец поля пунктирную линию следов.
Он поддел носком ботинка плечо Турусова и попробовал развернуть его на спину.
Турусов вяло приподнял голову и с трудом привстал.
— Ползи, откуда приполз! — внятно, на чистом русском языке произнес мужчина с красной повязкой.
— Что вы говорите? — Турусов протер опухшие глаза.
Дружинник сплюнул.
— Давай отваливай на свой край поля, кенгараксовец вшивый!
— Я не кенгараксовец… — Турусов поднялся на ноги и сразу почувствовал легкое головокружение.
— А кто же ты такой? И как там оказался? — Дружинник строго, с осуждением смотрел на незнакомца.
— Случайно. Мой вагон туда отогнали…
— Врешь! — раздраженно бросил дружинник. — Мы еще десять лет назад все рельсы вокруг Кенгаракса поснимали! Сам участвовал! Так что никаких новых вагонов там быть не может!
— А вы пойдите посмотрите! — Турусов нагнулся и стал отдирать от брюк подсохшие комки земли.
— Делать мне больше нечего! — буркнул дружинник. — Хватит того, что целую ночь здесь отдежурил, а через два часа на работу, производственные задачи решать, экономику вытаскивать на уровни повыше.
— Зачем же здесь по ночам дежурить?
— Если страна слишком гуманна, то кому, как не нам наводить в ней порядок? Здесь ночь не покараулишь — наутро обязательно несколько наших детей очутятся в Кенгараксе. А попадут туда — все, считай, обществу их не вернешь! Опять же и кенгараксовцев нам здесь тоже не надо. Пусть живут у себя на островке-лепрозории, раз милиция не хочет ими заниматься!
— Чего это милиция должна ими заниматься? — удивился Турусов.
— Как чего?! На наших глазах происходит повальное нарушение уголовного кодекса: сотни людей живут без прописки, а следовательно, и без работы, живут неизвестно на какие доходы, не принося обществу никакой пользы.
— Я с вами пройдусь немного. — Турусов выпрямился и осмотрел помятые и грязные брюки.
— Валяй, я — гуманист.
Они медленно шли по кромке. Дружинник у самой границы поля, Турусов рядом. Дружинник зорко всматривался в далекие очертания Кенгаракса, держа руки за спиной. Турусов тоже поглядывал туда, но совсем другим взглядом. Он пытался понять, почему возник этот Кенгаракс — ведь не из одной прихоти решившей стать святой Клавдии Николаевны, матери Павла. Не было бы этих людей, так и места не возникло бы. Расспрашивать дружинника не хотелось. Голос его был неприятен Турусову, да и отношение к тому месту и к обитателям сквозило в каждом его слове…