Луи Буссенар. Герои Малахова кургана
* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЖАН СОРВИ-ГОЛОВА *
Глава I
Лагерь зуавов. – Накануне битвы. – Мародеры. – Севастополь. – Вина вдоволь. – Букет роз. – Жан Сорви-голова и сержант. – Оскорбление и самоуправство. – Удар… уткой.
– Стой! Ружья в козлы! Вольно!
Короткий отрывистый звук трубы последовал за этой звучной командой полковника.
Две тысячи зуавов, идущих сомкнутыми колоннами, останавливаются вдруг, как один человек. Ряды расстраиваются. Всюду мелькают широкие сборчатые шальвары и белые гетры.
Потом лязг металла – и штыки отомкнуты.
Слышны веселые голоса. Переход окончен, впрочем, очень короткий, едва в пятнадцать километров.
Два часа пополудни.
Только накануне зуавы высадились на берег Крыма, счастливые, что оставляют корабль и могут снова начать свою полную приключений жизнь.
В один миг – мешки на земле, огромные, гигантские мешки, в которых зуавы хранят всякую всячину: свое хозяйство, провизию Промежутки между палатками размечены, палатки развернуты, поставлены, натянуты, укреплены.
В короткое время готов целый городок палаток.
Вполне естественно, что интендантство запоздало. Продовольствия нет. Ротные командиры толпятся около полковника, который поджимает плечами и говорит:
– Эти лентяи не торопятся! Завтра, господа, деремся. Это верно. Необходимо сэкономить резервные запасы… во что бы то ни стало… постарайтесь, чтобы они уцелели до последней крайности! Сегодня… сегодня же… пусть люди отдохнут! Дайте свободу людям! – добавляет он со снисходительной улыбкой.
Завтра битва! Сегодня гульба! – Эти две новости облетели весь лагерь и обрадовали всех.
Солдаты группируются повзводно.
Начальник взводя или кашевар должны заботиться о желудках.
Он обязан выполнить невозможное и накормить голодных, которым не хватило продовольствия.
Впрочем, это случается часто и составляет тайну мародеров.
В это время солдаты каждого взвода не теряют временя; одни собирают камни, роют ямы, устраивают костры, ломают ветки деревьев, которые дымят, искрятся и загораются. Другие бегут к реке, чтобы заполнить котелки водой, или осаждают тележку маркитантки, тетки Буффарик, и покупают у нее разные закуски. Некоторые отправляются на поиски. Трубач трубит, призывая к еде, заканчивает жалобной нотой и говорит с комической покорностью:
– У меня нет супа… Горькая судьба!
– Ну-ка, Жан, молодчина! Не заставишь же ты нас смотреть да облизываться…
– Надеемся на тебя!
– У меня в брюхе играют зорю!
– Достань нам поесть, Жан! Достань, или ты не наш молодчина Жан Сорви-голова?
Человек, которого так единодушно называют Сорви-головой, – великолепный солдат 23 лет, стройный, немного выше среднего роста, пылкий, как порох, мускулистый, как боец. Узкий в бедрах, широченнейший в плечах, с высокой грудью, он высоко держит свою красивую голову, на затылке которой каким-то чудесным способом прикреплена его красная феска с голубой кистью.
Красивый молодец, с изящной бородкой, светлой и слегка вьющейся, с тонко очерченным носом и ртом. Его большие, голубые, как сапфир, глаза полны кротости и доброты, как глаза женщины.
Красавец, но сам по себе он нисколько об этом не думает. Он занят другим, весело улыбается, показывая белые, острые, совсем волчьи зубы, и кричит:
– Погодите немного! Кебир сказал: дать свободу людям! Ладно! Пусть я лишусь своего прозвища, если не достану вам выпивки и обеда!
С видом человека, знающего цену времени, Жан вешает на перевязь шесть взводных котелков и отправляется в путь большими шагами, держа нос по ветру.
Товарищи бегут за ним.
– Сорви-голова, мы с тобой!
– Пойдем, дети мои!
– Тут пахнет хорошим вином и мясом…
– Живо, марш вперед!
Они проходят пригорок на левом берегу реки и останавливаются. Крик удивления невольно вырывается из груди.
Перед ними прелестная возделанная равнина, луга, виноградники, фруктовые сады, виллы, фермы, хижины… В центре всего этого целая масса скота. Быки, коровы, овцы, козы, свиньи, кролики, индюшки, куры, утки… целый Ноев ковчег врассыпную. Чувствуется близость большого города, поглощающего всю эту живность. Там, вдали, виднеется этот город, весь белый, с зелеными домиками, блистающими, как изумруды, в лучах солнца.
– Севастополь! – говорит вполголоса Жан. Его товарищи, пораженные, забыв все на свете, глядят во все глаза.
Налево – целый цветник красных панталон. Французские полки расположились лагерем на огромном пространстве: батареи, артиллерия, палатки, огни бивуаков, бригады, Дивизии, словом, целая армия в тридцать тысяч человек.
Под прямым углом – двадцать тысяч англичан, лагерь которых образует правильный угол на линии горизонта.
Вправо, на другом берегу, стоит другая армия, мрачная, тихая, черные линии которой ясно вырисовываются на откосах.
– Неприятель! Русские! – говорит Сорви-голова.
Расстояние между двумя армиями не больше мили. В воздухе слышится запах пороху, чувствуется близость битвы.
Передовые английские отряды перестреливаются с казаками. Вдали на аванпостах раздаются выстрелы, изредка грохочет пушка.
На свободном пространстве толпятся и бродят солдаты всех армий.
Мародерство в полном разгаре. Зуавы рискуют не достать даже объедков. После минутного удивления они отправляются далее гимнастическим шагом, прижав локти к телу, причем котелки, которые они несут, болтаются и бренчат.
Первые аулы, хижины, обитаемые татарами, опустошены. Все взято, словно выметено, и несчастные крестьяне горько оплакивают свое разорение.
Зуавы, видавшие много подобных сцен, проходят мимо, не обратив внимания, ускоряют шаг и, наконец, бегут со всех ног. На пути они встречают линейцев, нагруженных, как мулы, с раскрасневшимися от вина лицами, с воспаленными глазами.
Зуавы достигают большой фермы, расположенной среди виноградников. На дворе ужасающий беспорядок. Солдаты всех армий воюют на скотном дворе. Артиллерист режет саблей свинью, которая отчаянно визжит. Венсенский стрелок взваливает себе на плечи барана, толпа стрелков толкает и тащит мычащую корову, между тем как англичане в красных мундирах охотятся и за птицей.
– Черт возьми, – ворчит один из зуавов, – нам эдак ничего не останется!
Сорви-голова хохочет и кричит:
– Не бойся! Через минуту у нас будет всего вдоволь!
Из подвала текут реки вина.
Сорви-голова облизывает губы.
– Что, если бы выпить глоток? – говорит он.
– Отлично! – отвечают в один голос зуавы.
Они бегут к подвалу и смотрят. Там можно утонуть в вине. Настоящее крымское вино, сухое, розовое, искристое, которое пахнет кремнем.
В погребе находились сотни бочек вина.
Солдаты прокололи втулки саблями и штыками. Вино полилось, потекло по подвалу и задержалось в его стенах, как в цистерне.
– Ах, плуты! – кричит один из зуавов. – Надо пить! У меня нет предрассудков, когда тут разливанное море вина!
Никто не думает об умеренности. A la guerre, comme a la guerre!
Все начинают пить, пить без конца, празднуя это единственное в своем роде открытие.
Зуавы напитываются вином как губки.
Сорви-голова успел наполнить все котелки.
– Теперь, – говорит он, – похлопочем об обеде!
Они возвращаются на скотный двор, где продолжается ожесточенная битва.
Сорви-голова, от которого не ускользает ничего, замечает прелестный розовый куст в полном цвету, срывает розы, связывает их былинкой в красивый букет и бережно втыкает его в складки своего шерстяного пояса. Товарищи с удивлением смотрят на него. Какие там розы, когда тут разливанное море вина, а двор полон птицы!
Но у всякого свой вкус, и Сорви-голова, предводитель отряда, имеет полное право выполнять свои фантазии.
Жан спокойно прикладывает руки ко рту в виде воронки и вопит:
– К оружию! К оружию! Казаки!
Безумная паника охватывает мародеров. Они бросают добычу, бегут через двор в ворота и исчезают, совсем перепуганные, потерявшиеся. Зуавы остаются одни и кусают себе губы, чтобы не разразиться сумасшедшим смехом. Сорвиголова весело кричит:
– Все наше! Мы выберем, что нам нравится, и унесем в лагерь!
Посередине двора лежит умирающая свинья, брошенная артиллеристом. Один из зуавов взваливает ее себе на спину, приговаривая: «Пойдем, госпожа свинья! Пойдем!»
Другие хватают индюшек и гусей. Сорви-голова запасся петухом и жирной уткой, которых он держит за шею обеими руками.
Птицы отчаянно болтают лапками и крыльями. Жан становится во главе отряда и командует:
– Налево кругом марш!
Он весело идет впереди, подпрыгивая, встряхивая задыхающихся петуха и утку.
Между тем беглецы, заметив, что они обмануты, постепенно возвращаются.
В тот момент, когда Сорви-голова, жестикулируя, проходит в ворота, он сталкивается с каким-то линейцем, толкает его и идет дальше, не обратив внимания на галуны сержанта, нашитые на его рукаве, и даже не извинившись. Очевидно, крымское вино сильно подействовало на него.
Унтер-офицер сурово окликает его:
– Эй ты, зуав, разве у тебя в полку не отдают честь старшим?
Артиллеристы, линейцы, охотники, англичане останавливаются, образуют круг и смотрят, забавляясь затруднительным положением зуава, который обманул их.
Сорви-голова пристально смотрит на сержанта, узнает его и кричит, смеясь:
– Ах, в самом деле! Ведь это Леон, мой старый товарищ. Леон Дюрэ, мой однокашник… Как я рад, как счастлив тебя видеть!
Очень бледный, нахмуренный, скривив рот, унтер-офицер отвечает:
Райдо Витич
– Здесь нет ни товарищей, ни однокашников! Есть только унтер-офицер, которого простой солдат грубо оскорбил. Приказываю тебе сейчас же встать во фронт и отдать мне честь!
Сорви-голова, совсем опешив, не верит своим ушам. Зуавы ворчат, в группе других солдат слышится ропот одобрения. Сорви-голова все еще думает, что с ним шутят, и задыхающимся голосом спрашивает:
Код Альфа
– Ты шутишь, Леон, не правда ли? Мы выросли в одной деревне, поступили вместе на службу, в один и тот же день были сделаны капралами, а потом сержантами… я снял галуны только для того, чтобы перейти в полк зуавов!..
– Я знаю только, что ты, простой солдат, не извинился за свою грубость и неловкость и не отдал чести старшему чину! Ладно, ты еще услышишь обо мне, зуав!
Зелёный патруль – 2
Завидуя зуавам, этому избранному и популярному во Франции корпусу войск, пользующемуся многими привилегиями, солдаты других армий посмеиваются. Они находят, что сержант отлично прижал этого гордеца и забияку, который посмеялся над ними и присвоил себе их добычу. Товарищи Сорви-головы хорошо знают его, удивляются его спокойствию и тревожатся. Один из них толкает соседа локтем и шепчет:
– Не думай! Он не спустит!
Пролог
– Не желал бы я быть в его шкуре!
Вдруг Сорви-голова краснеет, потом его бронзовое лицо смертельно бледнеет. Жилы на лбу наливаются кровью и походят на веревки, губы синеют, а голубые глаза принимают стальной блеск.
Его охватывает ужасный гнев.
Отрывистые, резкие слова едва вылетают из стиснутых зубов.
– Ах ты, негодяй! – кричит он, забывая всякую меру. – Ты достойный сын негодяя-отца! Я пытался забыть ненависть твоего отца к моему – ненависть плута к честному человеку… но это невозможно! А! Ты хочешь, чтобы я отдал тебе честь? Сейчас я покажу тебе свое почтение, не замедлю! Держись, сержант Дюрэ! Это тебе отдает честь зуав Бургейль, сын старого коменданта Бургейля, эскадронного начальника конных гренадер императорской гвардии…
Жан охотно дал бы пощечину своему врагу, но руки его были заняты. Левой рукой он держит петуха, а правой утку, которая смешно болтается и повисла, как скрипка.
Давай придумай что нибудь, попробуй взглядом обмануть вернуться с тем, чтобы вернуть – игру играешь. И не придуманная вдруг, глухая тишина вокруг, тот в зеркале тебе совсем не друг – теперь ты знаешь. Оттого что ты есть, продолжается путь, оттого что ты здесь, ничего не вернуть. Не откроется дверь, там за дверью стена и тогда и теперь – это та же война. И незаметно для себя изменишься ты навсегда, хотя так было не всегда – не отыграешь. БИ 2
От трагичного до смешного – один шаг.
Но никто не смеется, всякому понятно, что зуав рискует жизнью. Его товарищи спешат вмешаться, но… поздно! С быстротой молнии Сорви-голова поднимает утку, размахивается и ударяет ей по лицу сержанта. Утка весит семь фунтов; удар так силен, что унтер-офицер шатается и падает.
Голова утки осталась в руке Жана, шея оборвалась, а туловище отлетело на десять шагов.
Зуав охотно продолжал бы драку, но ему противно бить лежачего. Впрочем, его гнев сейчас же стихает, когда он видит результаты борьбы, последствия которой – увы! – нетрудно угадать. Сержант с трудом поднимается и садится. Его щека страшно вспухла, раздулась, как тыква. Глаз почернел, налился кровью, из носа ручьем льется кровь. Он вбирает в себя воздух, смотрит на зуава неописуемым взглядом, в котором дикая ненависть смешивается с не менее дикой радостью, и говорит:
Полковник Казаков вызвал Федоровича, но к удивлению того не в кабинет, а в сектор четыре, отделения «Оуроборо» и без слов приветствия подвел к тонированным стенам одного из боксов.
– Ты верно рассчитал! Я увижу, как тебя расстреляют!
Зрители больше не смеются. Они знают беспощадную суровость военного закона. Казнь через 24 часа, без пощады, без милосердия!
Сорви-голова кажется железным человеком.
– Смотри, капитан, – нажал панель, убирая тон и открывая взору «зеленого», того, кто находится в боксе. Иван застыл изваянием, на минуту потеряв ориентиры. Растерянный взгляд ушел в сторону полковника.
Он спокойно поднимает утку, осматривает, не измялся ли его букет и, пожав плечами, говорит:
– Что написано – то написано, что будет, то будет! Пойдем обедать!
– Э э?…
– Поговорим не здесь, – осек тот, вернув стенам непроницаемость. – Разговор долгим будет.
ГЛАВА II
Семья Буффарик. – Букет отдан по назначению. – Генерал Боске. – Арест. – Смертный приговор. – Тщетные попытки. – Зоря. – Битва. – Пленник. – Часовые. – Бегство. – Жандармы запоздали.
Глава 1
Зуавы отдыхают. В лагере идет чудовищная попойка. Все котлы и котелки дымятся, кипят, шипят и превкусно пахнут. В ожидании хорошего завтрака Жан Сорви-голова отправляется к маркитанту. Очень довольный, нимало не помышляя о своем проступке, он идет горделивой поступью, с обычной зуавам непринужденностью осанки.
Чиж с хмурым видом колол орехи кулаком и косился на Стасю. Та, подперев бока руками, оглядывала графа. Рядом, сложив руки на груди, стояли неразлучные друзья Сван и Иштван и, не скрывая ехидства, переглядывались. Борис скривился, почесал затылок и присоединился к Коле.
Дружеский голос с явным провансальским акцентом звучно приветствует его:
– А, Жан, как живешь? Э! Мой Сорви-голова! Катерина! Жена! Роза, голубка! Тото, мальчик мой, идите сюда! Смотрите! Это наш Сорви-голова!
Теофил с недоумением и долей ужаса таращился на патрульных и чувствовал себя шутом, однако протестовать из за женщины остерегался.
Ян вздохнув, развел руками, но озвучить свое отношение не успел – в комнату ввалился Федорович. Увидел чучело в форме фривольного формата и как споткнулся. Замер, рот открыв:
Это сердечное приветствие исходит от старого сержанта зуавов. Лысый, украшенный медалями, с бородой до пояса, веселый, как птица, этот ветеран африканской армии. Мариус Пинсон Буффарик, чистокровный марселец, маркитант первого батальона. Сомкнутые ряды закусывающих расступились перед Жаном. К нему тянутся руки для пожатия, его приветствуют дружескими возгласами.
– Это еще что за неопознанный двуногий объект? – прогудел недоуменно. Бойцы дружно уставились на капитана. Николай грохнул кулаком по грецкому ореху, не зная как лучше и точнее выразиться. Граф вздрогнул и видимо лишился терпения – сорвал с себя майку и кинул на стул:
– Здравствуй, Жан! Здравствуй, Сорвиголова! Здравствуй, старый приятель!
– Простите, ангел мой, но я не привык к подобному отношению и привыкать не собираюсь, – обратился к женщине.
Его прогулка похожа на триумфальное шествие. Чувствуется, что этот отчаянный, дьявольски смелый зуав известен всему полку и популярнее любого начальника.
– Стася, это что за «хм» с горы? – пропел Иван и ткнул пальцем в сторону мужчины. – Он мне очень сильно напоминает одного субъекта, – выжидательно уставившись на женщину. – Только не говори мне, что пока я был занят, ты притащила сюда средневекового рыцаря.
– Ну, иди же! – кричит Буффарик.
– Здравствуйте, дядя Буффарик! Я очень рад видеть вас! – успевает, наконец, сказать Жан.
– С чего решил? – изобразила беспечность Русанова. Чиж опять с досады сплющил кулаком орех, так что стол подпрыгнул.
– Стой! Ты спас нам жизнь, всем четверым… ты для меня самый дорогой друг! Раз навсегда было решено, чтобы ты говорил мне на «ты\'»
– Та а ак!… Чижов, отставить портить имущество. Пеши, Сергеев – берите графа под белы ручки и за мной!
Да, это правда, и случилось два года тому назад в Кабиле. Сорви-голова спас тяжело раненного дядю Буффарика, спас тетку Буффарик из рук целой шайки разъяренных арабов, после того, как она выстрелила из своих обоих пистолетов, спас Розу, поддерживающую умирающего старика, и двенадцатилетнего Тото, ружьем защищавшего своего отца.
И развернувшись на пятках, выплыл. Сван и Иштван сомкнув ряды, стиснули Теофила и, приподняв над полом, вынесли за дверь. Стася лишь рот открыть успела, а возразить, уже нет. Постояла и ринулась за ними, сообразив что Локлей сейчас не мудрствуя отправят восвояси с билетом в один конец – на родину.
Да, Сорви-голова проделал все это, что было потом прочитано в дневном приказе по армии. Он совершил много подобных подвигов, и для него это была ходячая монета обыденной жизни, которую он не считал и забывал.
Жан Сорви-голова – герой второго полка зуавов – олицетворяет собой их веселую неустрашимость, безграничное самоотвержение так же, как любовь к излишествам и вспышки дикой ярости и гнева.
– Ну, блин! – в конец разозлился Николай и замахнулся, чтобы расплющить следующий орех, но ладонь пришлась по столешнице. Борис успел спасти плод. Растянул губы в улыбке:
Бескорыстный и верный друг, душа нараспашку, но порывистый, с пылкой южной кровью! Тетка Буффарик, красивая сорокалетняя эльзаска, подходит к Жану с протянутой рукой, за ней ее дочь Роза, прелестная 18-летняя блондинка. Жан, смущенный, несмотря на весь свой обычный апломб, робко вытаскивает из-за пояса красивый букет, подносит его молодой девушке и говорит тихим дрожащим голосом:
– Извини, я один без пыли из скорлупы съем, ладно?
– Мадемуазель Роза, я принес цветы для вас… позволите ли вы поднести их вам?
Николай насупился, поднялся и, сунув руки в карманы брюк, пошел за Стасей, хоть и не хотел. Сейчас бы кстати было проявить гордость и выказать свою обиду. Но повод есть, а смысла нет. Русанова как была «сестрой» так и оставалась.
– О, с большим удовольствием, мосье Жан! – говорит прелестное дитя, в то время как папа Буффарик смотрит на нее и растроганным голосом бормочет:
– Турнир только не устраивай, – попросил его нагнавший Борис.
– О, молодость, молодость!
– Сдался мне этот древний экспонат, копья еще из за него ломать!
– Ну, Жан, – слышится вдруг веселый мальчишеский голос, – ты забываешь меня в моем углу… меня, Гастона Пинсона… дитя второго полка… барабанщика и твоего приятеля…
Но ристалище отменилось само по себе. Графа запихнули в одну дверь и тут же приставили дежурного, Стасю Иван бесцеремонно толкнул в свой кабинет и выставил ладонь перед мужчинами, упреждая: не вздумайте шуметь и ломиться за нами.
– Никогда в жизни, мой милый Тото, мой старый барабанщик!
– Здорово! – чертыхнулась женщина, уставилась на капитана, как только тот хлопнул дверью и воззрился на Русанову. – Я никого не притаскивала, он свалился сам! Случайность!…
– Ты мне? – мужчина развернул стул к себе и, оседлав его, обнял руками спинку. – Ну, ну. Давай, милая, расскажи мне сказку про случайности, про отсутствие взаимосвязи меж следствием и причиной, о экстраспособностях графа, о машине времени, что он создал из туфельки прекрасной дамы… Какого черта, Стася?!!
– О, мне сегодня минуло четырнадцать лет!
Женщина отпрянула от неожиданного крика, отошла к окну, пытаясь найти удобное для всех объяснение случившемуся и как то спасти положение.
– Совсем мой портрет! – восклицает отец со своим провансальским лиризмом и после молчания добавляет:
– Я не виновата. Он оказался умнее и упрямее, чем я думала.
– Жан, будешь пить?
– Хватит лепетать, – бросил Иван. – Ты вообще ничего не думала о последствиях, а о графе видимо много.
– С удовольствием!
– Хорошо, что ты хочешь?! – развела руками.
Вдруг раздается крик:
– Стройся! Живо!
Солдаты вскакивают с мест, словно среди них разорвалась бомба. К лагерю зуавов подходит пешком генерал, один, без свиты. Его узнают и кричат:
Федорович помолчал. Встал, медленно подошел к женщине и тихо сказал:
– Это Боске, неустрашимый Боске! Боске, обожаемый солдатами! Самый популярный из всех генералов африканской армии. Накануне битвы он запросто, как отец, обходит дивизию, без свиты, без штаба, без церемоний, и это еще больше усиливает его обаяние!
– Вот такая мелочь ложиться порой в основу глобальных неприятностей. Знаешь, как начинается цепная реакция?
Великолепный и еще молодой солдат! Произведенный в бригадные генералы в тридцать восемь лет, он одиннадцать месяцев тому назад как получил дивизию, хотя ему нет еще сорока четырех лет! Высокого роста, великолепно сложенный, гибкий и деятельный, с красивой энергичной головой, он внушает доверие и симпатию. В его широком жесте, огненном взоре, в звучном гасконском голосе, который гремит как раскаты грома, чувствуется великий вождь, великий знаток человеческого сердца.
Стася насторожено посмотрела на капитана:
Да, он так красив, увлекателен, смел, что вошел в пословицу: Храбр, как Боске. И ничего банального, потому что Боске – герой, который смущается от этого восторга, криков, восклицаний, виватов.
Зуавы волнуются, поднимают руки, бросают в воздух свои фески и кричат во все горло:
– Да здравствует Боске! Виват!
– Что то случилось, кроме явления Теофила Локлей?
Он хочет знать, хорошо ли поели люди – полные котлы и вкусный запах кушанья успокаивают его. Проходя мимо Буффарика, которого он знает пятнадцать лет, Боске дружески кивает ему и говорит:
– Ты не думала, почему не берут восьмерок из тех времен? Психология хрупкая, навыков ноль, энергопотенциал нестабильный, это понятно. И потому принято к объяснениям.
– Здравствуй, старик!
– Но? Говори, Иван.
Лицо мужчины стало жестким, а взгляд больным:
Ветеран краснеет от удовольствия и вопит сквозь свою патриархальную бороду:
– Вместе с нами развивается минимум две реальности.
– Да здравствует Боске!
– Твою!… Параллельные реальности, – осела Русанова, сообразив, что к чему.
Когда гордый силуэт любимого генерала исчезает вдали, он добавляет:
– Ты же знаешь, что есть точки соприкосновения и все что к ним прилегает трогать нельзя, искривление происходит мгновенно, начинается процесс внедрения и влияния прилегающих слоев. Риск ассимиляции огромен. Угроза будущему, всем усилиям, затратам что положены на стабилизацию нашей реальности, благому развитию человечества, более чем осязаема. Тебе озвучить даты поворотных событий, те самые точки соприкосновения?
– Какой человек! Как хорошо умереть за него! А пока выпьем за его здоровье!
Он чокается с Жаном и вдруг вскрикивает:
– Теофила нужно срочно отправить обратно, – уныло протянула женщина.
– Что это такое?
– Это не поможет.
Четверо вооруженных зуавов с примкнутыми штыками под командой сержанта приближаются к ним.
Капитаны уставились друг на друга: Стася с испугом, Иван с огорчением.
– Чтоб им провалиться! Я должен арестовать Сорви-голову! – отвечает сержант.
– Знаешь, где я был? – спросил тихо. – Знаешь, почему узнал графа?
– А за что?
– Ты предполагал, – так же тихо ответила женщина, потерянно нахмурилась. – Раньше это называлось ясновидением. Предсказание событий давалось единицам.
– Он едва не убил какого-то чертова сержанта… У меня приказ кебира; он клянется казнить Жана в пример другим!
– Сейчас любой школьник умеет суммировать «случайности» и видеть знаки, слагать их, а потом и сам расставлять на своей дороге. Все закономерно и взаимосвязано.
– Это правда, это верно, Жан?
– Но почему?! Я ведь ничего не хотела! Я не звала его!
– Это правда! – спокойно отвечает Жан.
– Его позвало сердце.
– Беда! Бедняга ты мой! Ведь тут военный суд!
– Ерунда!
– Я иду… что сделано, то сделано! Сержант, я готов!
– Я бы не стал спорить еще час назад, а сейчас прямо скажу – ты не права. Что то произошло…
Тетка Буффарик перепугана, Роза бледнеет, Тото протестует, солдаты волнуются при виде Жана, уходящего, окруженного товарищами, весьма недовольными своей ролью.
– Он нашел передатчик и переходник, что я брала для Ильи.
– Не упрямься, Стася, и тебе и мне понятно, что дело не в этом. Находит лишь тот кому дано найти, а почему? И почему именно этот Локлей? Что то связывает вас, причем намного серьезнее, чем ты или я можем предположить.
Пленника ведут сначала в палатку, где его ждет товарищ, трубач-капрал, по прозвищу Соленый Клюв.
– Мне не нужен Локлей. Да он мил, пикантен, но он вызывает во мне лишь материнские чувства или сестринские, но не больше!
Он в отчаянии и. не находя слов, бормочет сквозь слезы:
– Значит ты еще и слепа.
– Бедный! Горе какое! Бедняжка!
– Объясни.
Сержант отбирает у Жана штык, матрикул, его добрый карабин, верного товарища в битве.
– Не могу. Тебе продеться найти объяснение самой, и доказать что говоришь правду. У меня же других объяснений нет. Это единственно логически вытекающий вывод. И его сделал не только я.
Потом его ведут в центр лагеря к полковнику, большими шагами расхаживающему перед своей палаткой, входная занавеска которой полуприподнята. Внутри за складным столиком сидят три офицера, у стола стоит штабной писарь с пером в руке, готовый писать.
Стася внимательно посмотрела на мужчину: что он скрывает, к чему ведет, что произошло?
При виде арестованного полковник разражается яростными восклицаниями.
– Отдел Оуроборо поднят по тревоге. Первый раз за век. В тот момент, когда тебе на голову свалился граф, им свалилось кое что еще. Секунда в секунду. Семь сорок один, сорок. И это уже не шутки.
– Как? Это ты? Лучший солдат моего полка, и делаешь подобные веши!
– Что же случилось?
– Господин полковник! Тут старая семейная вражда, и, кроме того, он оскорбительным образом потребовал, чтобы я отдал ему честь… Я света невзвидел… и ударил его уткой! Как это было смешно!
– А мне сказали? Знаю только, что у ребят головы пухнут в попытке понять и просчитать варианты. С таким еще не сталкивались, но уже выдвинули версии. Отвратительные. Пахнет большими неприятностями и ты, черт тебя подери, Стася, оказалась в центре событий! Ты вообще спокойно жить умеешь?!
– А! В самом деле? Ты находишь это смешным, несчастный? Это сержант двадцатого линейного полка, его полковник сейчас же донес все самому маршалу Сент-Арно. Маршал требует железной дисциплины. Я получил приказ созвать заседание военного суда… Ты будешь осужден!
– Да причем тут я?! Пойми ты, для меня явление Теофила такой же сюрприз, как для всех.
Несмотря на всю свою храбрость, Сорви-голова ощущает легкую дрожь, но скоро оправляется и, чувствуя участие и сожаление в суровых словах полковника, с достоинством отвечает ему:
– Угу. Только никому, кроме тебя графы на голову не падают!
– Господин полковник, позвольте мне умереть завтра в битве, в первом ряду полка…
– Что ты предлагаешь? Застрелится?
Иван фыркнул: только Стася в сложной ситуации может подкалывать. А еще плакать, когда счастлива и смеяться, когда больно. Уникум, блин!
– Да, это единственный способ умереть с честью! Ну, иди же, бедный Сорви-голова, судьи ожидают тебя!
– Ждать остается, Стася. Ждать решения ученых мужей. Все светила сползлись в кабинет к начальству и резво шевелят извилинами, шуршат частотными чипсетами своих анализаторов. Чувствую, по их трудоголизму, нас ждут «великие» дела.
– Что будет с Теофилом?
Окруженный четырьмя зуавами, пленник вошел в палатку, и занавеска опустилась за ним.
– Это тоже решится с часа на час.
Через полчаса все было кончено. Зуав Жан Бургейль, по прозвищу Сорви-голова, осужден насмерть. Казнь совершится на другой день в полдень.
Стася плюхнулась на стул и, вытянув ноги, сложила их на второе сиденье. Насупилась задумавшись. И лишь через час, когда их вызвал полковник, поняла, что зря старалась и тратила время – предложенная Казаковым схема была напрочь исключена Стасей первой, как невероятная. Но именно ее и предложили.
Беспощадная суровость военного регламента не позволила судьям смягчить приговор. И как смягчить? Послать на каторжные работы, в тюрьму? Нет, все, кто знает Жана, понимают, что для него в сто раз лучше смерть с двенадцатью пулями в груди.
Казаков неспешно бродил по кабинету меря шагами время знакомства капитанов с документами. Первым положил на стол прочитанный файл Федорович, второй, чуть помедлив, Русанова.
* * * Ужасная новость поразила весь полк.
– Хм, – только и выдал Иван.
Даже судьи были в отчаянии, осудив на смерть этого баловня полка, и проклинали свои законы.
Полковник остановился, уставился на него:
Всякая надежда напрасна.
– Приказ ясен?
Кто решится просить о помиловании этого железного человека, который называется Сент-Арно?
Иван затылок потер, покосившись на Стасю, а та недоуменно на Казакова таращилась: в своем он уме или нет? Или это лихая первоапрельская шутка? Жаль в чем прикол неясно. Да и не апрель на дворе вроде.
Тетка Буффарик плачет, не осушая глаз. Роза, бледная, как мертвец, рыдает. Буффарик бегает, проклинает, горячится и кричит:
– Капитан Вубс и его люди идет с вами сопровождающими, – добавил Казаков.
– Никогда не найдется зуавов, способных убить Жана! Стрелять в него! О, черт возьми! Я переверну небо и землю, буду просить, умолять… Ведь нас любят здесь!
Вубс? – наморщила лоб Русанова.
Он бегает повсюду, пытается просить, хлопотать – и напрасно.
Ночь наступает. Сорви-голова заключен в палатке под охраной четырех часовых, которые должны следить за ним, так как отвечают за него головой.
Точно, шутка, – уставилась на трех молча сидящих перед ними мужчин. Взгляды, что лица – бесстрастные. Форма стандартная, но без малейшего знака отличия. Видимо, на суд воображения данный вопрос отписан. Станислава бы молодчиков к роботам зачислила. А попытку догадаться кто из них Вубс, кто не Вубс отдала бы психологам, как новый тест контроль на прозорливость.
Буффарик неутомим. В отчаянии он собирает вокруг себя двенадцать старейших сержантов полка, говорит с ними, заинтересовывает их судьбой Жана и кричит своим резким голосом:
Задание – бред, а сопровождающие вовсе – фантастика.
– «О» три? – спросил Федорович. Его мысли в другом направлении сработали, а каменные физиономии вызвали ассоциацию с особым отделом Оуроборо. Тоже вариант, – мысленно согласилась Русанова.
– Ну, товарищи, скажите, неужели этот храбрец из храбрецов должен быть казнен как преступник? Нет, нет, гром и молния! Если он осужден, пусть умрет смертью солдата! Пусть падет под неприятельскими пулями, сражаясь за отечество, за нашу старую Францию! Не правда ли? Пойдемте, товарищи, просить у маршала этой милости… этой великой милости!
– По дороге познакомитесь, – заявил Казаков. – Путь длинный.
Стасю вовсе придавило. Одной идти, что в гости к Сатане завалиться, а с этими тремя неизвестными вовсе можно никуда не ходить – здесь представиться.
Делегация была принята маршалом. Измученный лихорадкой, едва оправившись от приступа холеры, главнокомандующий, больной, нервный, остается непоколебим. Как бы то ни было, что бы ни случилось, Сорви-голова будет расстрелян в полдень! Это послужит примером для других.
– Я одна справлюсь, – выдавила.
Ночь проходит, свежая и тихая. Начинает светать.
– Приказ не обсуждается, капитан, – отрезал полковник. Иван с тоской на Стасю глянул.
Начинающийся день будет последним для многих храбрецов. Пушка! Веселая заря! Зажигают костры и готовят кофе.
– Группа сопровождения не помешает…