Луи Анри Буссенар
Командир Сорок третьего линейного полка полковник Дюамель вел коня под уздцы, когда ему снарядом оторвало голову. Началась паника. «Зуавы, черт бы их побрал! — вопили обеск ураженные солдаты. — Неужели они бросили нас тут подыхать! Давайте! „Шакалы“! Вперед!»
Появление австрийцев в коротких белых мундирах и кожаных киверах[8] было как гром среди ясного неба. Сталь штыков вспыхивала на солнце, ослепляя убегавших. Ненавистные тедески предвкушали победу. Уже слышались их хриплые крики: «Ура! Ура! Ура!»
Вдруг у обводного канала за деревьями прозвучали сигналы горна, от которых перехватывало дух и замирало сердце зуава:
Ту-ту… Пристанище!
Ты знаешь свое дело, «шакал»!
Полк зуавов перестраивался в атакующие колонны, готовясь к броску. Полковник на белом коне, с саблей наголо, отдавал короткие приказы. Три стрелковые роты уже выдвинулись по направлению к неприятелю.
Наконец командир поднялся на стременах и крикнул зычным голосом:
— Третий полк! Вперед, марш!
Зуавы, опережая офицеров, бросились в атаку. Солдаты бежали навстречу противнику через поля и виноградники, преодолевая каналы и овраги.
— Не так быстро! Не нарушайте строй! Ровнее! Атаковать парадным шагом! — отдавать приказы полковник.
Но в пылу атаки зуавы не слышали и не видели ничего. Под завораживающие звуки горна они неслись вперед и только вперед. Во главе войска бежал сержант-горнист Бодуан, герой Севастополя, по прозвищу Питух. За ним следовал капрал со своим отрядом. Саперы и барабанщики, капралы и сержанты, простые солдаты — все старались оказаться в первых рядах.
— Хорошо! Хорошо! — подбадривал капрал свою небольшую группу. — Эй, Обозный, скоро увидишь, что такое война.
— Да, господин капрал, — отвечал чей-то дрожащий голос.
— Ты что, боишься, толстяк?
— Еще как боюсь, господин капрал!
— И ты осмеливаешься произнести это вслух? Ведь ты — зуав!
— Я не люблю драться.
— Не обязательно, чтобы досталось тебе. Лучший способ избежать оплеух — бить самому. Это говорю тебе я, Франкур, твой капрал!
Дженнифер Крузи
Оглушительный залп прервал речь командира отряда. Несколько горнистов упали как подкошенные. Из восьми солдат четвертого отряда пятеро лежали на земле. Питух кричал изо всех сил: «Вперед! Вперед!», Франкур хрипло вторил ему.
Сумасшедший уик-энд
Солдат, которого называли Обозным, чудом остался в живых. Некоторое время он стоял оглушенный и ослепленный взрывом. Приказ командира вывел его из оцепенения. Решительно выставив вперед штык, зуав побежал дальше.
Командир отряда Франкур был среднего роста, худощавый, но мускулистый и широкоплечий молодой человек. Его бледное лицо выражало одновременно и решительность и лукавство. Над верхней губой пробивался легкий пушок, большие серые глаза светились умом. В свои двадцать два, может быть, двадцать три года он уже стал капралом.
Пролог
Приятель и подчиненный Франкура, по прозвищу Обозный, являл собой полную противоположность — большой, грузный юноша, с круглым, румяным, почти всегда веселым лицом. Добродушный и сильный крестьянин из Боса[9] Леон Сиго мало знал и мало видел на своем веку и всему наивно удивлялся. На призывном пункте его по ошибке записали в зуавы. Никто не собирался исправлять допущенную оплошность, и молодой человек отправился в Алжир для службы в транспортном подразделении. Прибыв к месту назначения, юноша спросил напрямик:
Четыре потрясающих дня!
— Здесь, что ли, находится полк обозных солдат? — Ответом был взрыв хохота. Прозвище «Обозный» так и осталось за толстяком. С тех пор Леон Сиго потешал однополчан своей неуклюжестью и наивностью.
Три незабываемые ночи!
Пять месяцев спустя его перевели в Италию. По дороге он пережил все ужасы морского путешествия, но не стал проворнее. Даже нося форму зуава, юноша не мог избавиться от походки крестьянина, шагающего за плугом, а феску натягивал на уши, как обычную шляпу.
Приглашаем Вас на четвертую ежегодную
Когда парижанин Франкур в шутку предложил ему свой головной убор, добряк Обозный ответил как всегда невозмутимо:
Литературную конференцию, которая состоится
— Мне не нравится… Падает все время.
в знаменитом «Ройал-отеле» Ривербенда
Леон Сиго любил своего командира и добродушно сносил его шутки и колкости.
7, 8, 9 и 10 апреля!!! Ваша жизнь изменится навсегда!!!
— Давай! Давай! — кричал капрал.
Впереди показался широкий канал. Питух обернулся и, посмотрев на колонну, протрубил атаку.
Виктория Прентайс обнаружила эту открытку в дневной почте и оторопела при виде кричащей безвкусицы. За сорок лет преподавания в колледже она не впервые сталкивалась с отвратительной академической тупостью, но до сих пор эта тупость как-то не затрагивала Викторию лично.
— Чертова лягушачья страна, — проворчал Франкур, решительно направляясь к обрыву.
На этот раз она дала согласие прочитать доклад на ежегодной конференции, просто чтобы пообщаться со своей подругой Дженис, и уже жалела о таком опрометчивом шаге. Знай она, как разрекламируют это мероприятие организаторы, ни за что бы не согласилась. Поразительно, что еще обошлось без обещаний «бесплатной выпивки и девочек». Она же ученый, черт возьми! О чем только думали эти идиоты? Одно дело выступать против академической чопорности, но расписывать конференцию литераторов наподобие клуба стриптиза…
— Я дальше не пойду, — пятясь, проговорил Обозный. — Не хочу утонуть.
Капрал сильно толкнул солдата в спину и прыгнул сам. Оба оказались по пояс в воде. Остальные последовали за ними, поднимая в воздух мириады брызг. На другом берегу кипел бой. Французам предстояло сразиться с сильным и умелым противником.
Она оборвала себя. Собственный взрыв негодования ошеломил Викторию. За ее плечами целая жизнь свободомыслия и независимости — и вот на тебе, к чему она пришла! К шестидесяти годам превращается в доисторическую окаменелость! «Старею, — подумала она. — Душой старею, мыслями. Какой кошмар!» Она так много лет провела за спорами о древней литературе, древних авторах, что теперь фыркает при упоминании о чем-нибудь более живом. Закоснела в самодовольстве. В одиночестве. Чувство, весьма похожее на неудовлетворенность, шевельнулось в ее душе, но она тут же отмахнулась от него.
Франкур рассмеялся и ударил кулаком по воде. Тысячи мельчайших капелек с шумом взметнулись вверх.
— Как выражается наш повар, мы сделаем из них котлетки…
О какой неудовлетворенности может идти речь? Она упорно работала, чтобы достичь своего нынешнего положения, и она наслаждалась каждой минутой своей жизни. Нет, с ней все в порядке; просто-напросто нужно встряхнуться, сменить, так сказать, ритм. Да и окружение сменить тоже не мешало бы, чтобы как-то выбраться из рутины. Дженис, конечно, замечательная подруга, но она замужняя дама и счастлива в своем прочном как мир браке. Нет, тут нужен кто-нибудь молодой, полный энергии, кто-нибудь… вроде ее племянника.
Горнисты не переставали играть:
Именно. Такой, как ее племянник. Алек, разумеется, далеко не мальчик. Виктория прикинула в уме. Ей было двадцать четыре, когда он родился, значит… Батюшки, да ему уже тридцать восемь! Как же это произошло? Пока она медленно, но верно обрастала мохом, он тоже не молодел. Впрочем, неважно. Все равно он гораздо моложе ее, и жизнь снова вернется к ней, если он будет рядом.
«Не желаю сдаваться!» — решила она. Верно, рано еще. Алек отправится на конференцию вместе с ней. Он всегда выполнял все ее просьбы, поскольку она не слишком-то часто о чем-нибудь и просила. А уж там она сможет вволю подшучивать над ним, изводить уговорами остепениться хотя бы к сорока годам и исподтишка наслаждаться тем, как он очаровывает всех женщин вокруг своим беззастенчиво вызывающим обаянием и ухмылками эдакого простачка. Так-то вот! Пусть ее жизнь скучна, уныла и вообще подходит к концу, но на племянника ей еще достанет сил.
Воодушевленные маршем, зуавы быстро выбрались на высокий берег и, перескочив через дорогу, оказались в гуще вражеских войск.
Виктория вставила пригласительную открытку в факс, набрала номер факса в офисе Алека, а затем сразу же — номер его телефона.
— Коли! Коли!
— Я только что послала тебе факсом приглашение на встречу через месяц, — сообщила она, едва в трубке раздался голос племянника. — Ты его примешь — или будешь проклят на веки вечные за то, что разочаровал свою любимую тетушку, которая возилась с тобой каждое лето, когда ты был мальчишкой.
Скрежет металла перекрывали яростные крики наступавших и душераздирающие стоны умирающих. Австрийская колонна на протяжении ста метров оказалась выведенной из строя. Зуавы рубили саблями направо и налево, сбрасывая неприятельских солдат кого в канал, кого в реку. Десятитысячная дивизия Бурбаки[10], сосредоточенная на правом берегу Сезии, была спасена.
— Приглашение принято, — отозвался Алек. — Да, кстати, я тебя тоже приветствую.
Но Пьемонтской дивизии, засевшей в Палестро, угрожала вторая австрийская колонна. Радуясь первому успеху и все более распаляясь, зуавы двинулись на помощь союзникам. Франкур, шагавший рядом с сержантом-горнистом, произнес:
— Знаешь, мне сегодня полагается медаль.
Алек Прентайс шлепнул полученным факсом по столу своего босса.
Питух остановился, чтобы перевести дух.
— Три незабываемые ночи, Гарри! Как раз то, что нам обоим нужно.
— Рад за тебя, земляк!
Гарри Чейз, не отрывая глаз от компьютера, что-то недовольно буркнул себе под нос и отпихнул листок.
— И я получу ее, если только австрияки не свернут мне шею.
— Нет-нет, Гарри. — Алек снова положил факс прямо перед клавиатурой. — Ты должен посмотреть.
— Что ж, давай. А я исполню ригодон[11] в твою честь.
— Думаю, за это надо выпить.
Гарри мельком взглянул на приглашение.
— У меня есть вода и кофе, что тебе больше по душе?
— Отлично. — И снова уставился на экран монитора.
— Фу, шляпный сок… В моей фляге есть кое-что получше — водка… Молоко тигра! Держи, свистун!
— Речь идет о конференции, которая состоится в следующем месяце. Моя тетя выступает там с докладом, я приглашен, и я поеду. — Алек выждал несколько секунд. — Гарри, в четверг через три недели я уезжаю. Прием!
— Я капельку, а потом — тебе, Обозный!..
— Слышал. — Гарри качнул седовласой головой, склонился над клавиатурой и нажал пару клавиш. Таблица на экране, мигнув, появилась снова, и Гарри недовольно насупился.
— О! У меня разламывается голова от грохота пушек, — простонал толстяк.
— Гарри… — начал было Алек.
— Это бывает, — успокоил его горнист. — В дни сражений всегда мучает мигрень[12] и пересыхает глотка.
— Я слышал. — Гарри наконец отвел глаза от экрана. — Ты едешь послушать доклад своей тети. Ты мне уже сказал. И я тебя понял. — Он опять устремил взгляд на монитор.
— Живей, пошевеливайтесь! Мерным шагом! — Вскоре показались постройки большой фермы Сан-Пьетро, из которых австрийцы вели наблюдение за Палестро. Стреляли отовсюду, будь то жилой дом или хлев. Пламя и дым вырывались из бойниц, проделанных в стенах строений.
— Это конференция литераторов, Гарри, — отчетливо выговорил Алек. — Там соберутся профессора колледжей и университетов.
Четыре раза поместье переходило от австрийцев к пьемонтцам. Сейчас оно вновь было в руках захватчиков. Тела убитых устилали землю.
Гарри и бровью не повел.
— Смотри-ка, — воскликнул Франкур, указывая на трупы, — берсальеры! Их называют «пешими охотниками Пьемонта». Похоже, они стали жертвами жестокой схватки.
— И что с того?
Берсальеры слыли превосходными воинами. В бою с превосходящими в несколько раз силами австрийцев многим из них пришлось сложить головы.
— Я сразу вспомнил о том парне… ну, ты знаешь, мы о нем пару дней назад информацию просматривали. Брайан Бонд. Как выяснилось, он еще ни разу не проворачивал свои аферы в Огайо, а у него не так уж много осталось незадействованных штатов.
Зуавы ураганом налетели на ферму. Каждое строение было подвергнуто интенсивному обстрелу, а затем тщательно осмотрено от подвала до чердака. Не ожидавшие такой яростной атаки австрийцы обратились в бегство.
Гарри повернул голову и посмотрел на Алека с интересом.
Сквозь адский шум послышался громкий голос:
— Сообразил? — Алек, добившись внимания Гарри, наконец расслабился. — Это очень милое мероприятие. Тетя говорит, что на подобных литературных конференциях никогда не создавались и не разрушались репутации в научном мире. Так что все гости будут спокойны, дружелюбны и скорее всего навеселе. Первоклассный материал для Бонда.
— Эй, «шакалы», подбросьте-ка огоньку для этой хибары! Поджарим ее как следует! — крикнул капитан Ларош Франкуру и Обозному.
Гарри пару минут подумал, пожал плечами и вновь повернулся к компьютеру.
— Сейчас, мой капитан, — ответил капрал.
— Времени еще полно. Подождет.
Франкур насадил охапку соломы на кончик штыка, поджег и бросил на гумно[13]. Товарищи последовали его примеру. Через пять минут все хозяйственные постройки полыхали. Однако жилой дом оставался нетронутым. Чтобы отбить у врага охоту возвращаться, необходимо было спалить и его.
— Да что с тобой такое? — Алек поморщился. — Ты же всегда первым брал след. Понимаю, конечно, двадцать лет разницы не шутка, но неужто ты настолько сдал? Торчишь два года за компьютером — и вот, пожалуйста, тебя уже не интересует поимка афериста?
Капрал схватил новый пучок соломы и вбежал в открытые двери. В комнатах царил страшный беспорядок. Все было перевернуто вверх дном, разбито, растоптано. Семейные реликвии[14], бережно хранимые и передаваемые от отца к сыну, портреты, некогда украшавшие стены дома, где в мире и согласии жило не одно поколение, теперь представляли собой бесформенную груду хлама, среди которого лежали умирающие и истекающие кровью австрийцы.
— Это подождет, — повторил Гарри. — А база данных ждать не может.
Франкур остался безучастным к жестокому зрелищу. Перешагивая через тела, может быть, еще живых врагов, он повторял:
— В жизни, кроме базы данных, много чего еще есть, — заявил Алек.
— Что ж, это война!
— Только не в моей, — коротко бросил Гарри.
Его приятель Леон Сиго, по прозвищу Обозный, неотступно следовал за своим командиром. Мягкий по натуре, он не мог привыкнуть к ужасам войны.
— Нашел чем хвастать. — Алек забрал со стола приглашение. — Бонд ведь обычно работает в паре с женщиной, верно?
— Все-таки лучше бы мужчины занимались делом, а не убивали друг друга и не разрушали дома. Как вы думаете, капрал?
Гарри ткнул пальцем в очередную клавишу. Одну таблицу на экране сменила другая.
Франкур не слушал товарища. Опьяненный борьбой, выстрелами, близкой опасностью, он устремился в глубь здания. Вступив в огромную залу, капрал резко остановился. Ему показалось… Нет, он точно слышал захлебывающийся детский плач.
— Верно, — пробегая глазами строчки, подтвердил он. — С брюнеткой. На нее у нас практически ничего нет. Последний раз он появился в Нэшвилле три месяца назад.
— Господи! Не может быть! Ребенок! В таком месте! Ну-ка, посмотрим.
— А что, если она меня соблазнит? — с надеждой протянул Алек. — Не забыть бы надеть очки. Поразительно — стоит мне надеть очки, как все подряд пытаются мне что-нибудь продать.
Сквозь развороченный пушечным ядром угол дома в комнату проникал свет. На полу среди вспоротых матрасов, разбитой мебели и посуды валялась перевернутая детская кроватка.
Гарри презрительно фыркнул, и Алек прекрасно понял намек: поразительного в этом факте не было ровным счетом ничего, поскольку фокус был тщательно продуман и выверен. Алек с мечтательной тоской вспомнил былые времена, когда он лепил образ легковерного простачка в роговых очках, со слегка рассеянным взглядом и блуждающей на губах улыбкой провинциального толстосума. Аферисты слетались как мухи на мед, мечтая облапошить такую легкую добычу. А он и покупал — и виллы с озерами, и поместья с видом на океан, и выгоднейшие акции, и сказочные облигации… Только вскоре после заключения сделки продавцы оказывались на скамье подсудимых, а Алек, давая показания, одаривал их своей рассеянной добродушной улыбкой.
Капрал приподнял ее. Под колыбелью лежал младенец, завернутый в тонкие батистовые простынки, в богато расшитом кружевном чепчике. Франкур поднял покрасневшего и охрипшего от крика малыша да так и остался стоять с орущим ребенком в одной руке и карабином[15] — в другой.
«Отличные были денечки», — с некоторым сожалением подумал он. Работал сколько считал нужным, выкладываясь на поимке проходимцев, которые наживались на доверчивых старушках. Но потом он приобрел такую известность, что вряд ли уговорил бы какого-нибудь мошенника продать ему даже пачку жевательной резинки, уж не говоря о несуществующей недвижимости.
Хладнокровие и изобретательность принесли Франкуру славу самого находчивого среди солдат Третьего полка. Благодаря этим качествам он стал капралом. Но сейчас зуав растерялся.
Нужно было что-то делать, и как можно скорее. Но что? Младенец орал что есть мочи.
Вот тогда-то Гарри и убедил его заняться своим любимым детищем — базой данных на всех мошенников в стране. Работа важная, что и говорить, и Алек отдавал ей все силы, но все же ему недоставало острого ощущения охоты. Он терял сноровку, сидя за компьютером, раньше назначенного природой времени превращаясь во второго Гарри Чейза. Ему просто необходимо расправить крылья, проверить себя в схватке с очередным хитроумным преступником… хотя бы еще разок, последний — перед тем как вернуться к компьютеру и занять свое место вечного наследника Гарри. Точно. Вечного наследника. Потому что Гарри до конца своих дней не покинет этого кресла. Алек повертел эту мысль так и эдак, удивляясь, что она вообще пришла ему в голову. Гарри он любил. Более того, он относился к нему с огромным уважением и был ему безмерно благодарен. Гарри для него чертовски много сделал. Представил его в нужное время нужным людям, подключил к своему проекту. Помощь и поддержка Гарри была для Алека настоящим подарком.
— Ты выбрал не лучший момент для знакомства, малыш. Я не кормилица, не бонна[16] и не собираюсь ими стать. Черт побери, это невыносимо! Нужно же такому случиться в самый разгар сражения… И кто эти бесчеловечные родители, бросившие здесь свое чадо?
И все же Алек скучал по собственному делу.
Внезапно капрал остановился.
Наверное, здесь и крылась причина его сожаления о прошлом. Он ни капельки не скучал по бесконечным гостиничным номерам, отвратительной еде, сомнительным знакомым, собственной и чужой лжи. Но в те дни он сам разрабатывал план, сам воплощал его в жизнь, сам принимал ответственные решения. И вот этого всего ему очень не хватало в работе с Гарри.
Как же он сразу не догадался! Трупы, которые он лишь мельком увидел, когда вошел. Молодая женщина необыкновенной красоты, несмотря на покрывавшую лицо смертельную бледность… Мужчина в цивильной одежде…
Франкур, прижав ребенка к груди, рассматривал убитых.
Что ж, очень может быть, что Бонд все-таки объявится в Ривербенде, а значит, хотя бы ненадолго, но прошлое вернется. Алека охватило предвкушение схватки. Ну а если окажется, что тот самый извращенный и преступный ум вдобавок принадлежит женщине, да еще хорошенькой и беспринципной… тем лучше. В последнее время он что-то слишком много работал и слишком редко развлекался.
— Изысканно одетые люди благородной наружности… Без сомнения, знатные синьоры[17]. Наверное, родители, которых я только что оклеветал. Что ж, это война! Нет, пожалуй, не война! У женщины пробит висок, но пуля совсем другого калибра. Так… А мужчина заколот ножом прямо в сердце. Это не солдатская работа, а подлое убийство! Здесь побывали бандиты… Получается, малыш, которому нет и года, круглый сирота и у него никого нет на белом свете. Мне это знакомо! Что же делать? Решено, я усыновлю его и увезу отсюда. Только вот куда? Ладно, придумаю что-нибудь.
— Мне нужен отпуск, Гарри, — заявил Алек, и Гарри в ответ снова фыркнул, не отводя глаз от монитора.
Не теряя времени, Франкур положил на пол карабин и орущего младенца, сбросил с плеч военную сумку и размотал длинный шерстяной пояс.
— Хорошо! Хорошо! — зуав. — Скоро ты заснешь под мерный шаг солдата, а колыбельную тебе заменит священный марш зуавов.
— Размечтался, — ответил он. — Поезжай нянчить тетушку. Но не забудь позвонить мне, если объявится Бонд. Нужно будет сразу занести этот факт в компьютер. И дай мне знать, работает ли он с той женщиной. И разузнай ее имя. Нам нужны все данные.
Стараясь не причинить ребенку боли, капрал осторожно привязал его к сумке, а затем, проверив, не упадет ли младенец, одним движением закинул ношу за плечи.
— А теперь, малыш, раз уж ты стал военным, пойдем драться!
— Она брюнетка, — произнес в пространство Алек. — Не стал бы возражать, чтобы меня соблазнила брюнетка. — Он опустил глаза на факс в своей руке. — Три незабываемые ночи… Я бы ими воспользовался на полную катушку. Ч-черт, да что там три, согласен на одну незабываемую ночь!
Схватив карабин, капрал выбежал вон из дома.
Гарри в очередной раз фыркнул, но Алек проигнорировал сарказм босса и вернулся к своим мечтам о том, как через каких-нибудь три рабочие недели он упадет в объятия прелестной темноволосой аферистки.
ГЛАВА 2
Виктор-Эммануил. — Верхом на пушках. — «Нам нужны луковицы…» — Крестника короля нарекают Виктором Палестро. — После награждения Франкура зуавы производят короля в капралы Третьего полка. — Как получить стакан молока. — Ночная вылазка.
Две недели спустя и за два штата от офиса Алека Денни Бэнкс смахнула темные кудри со лба и впилась взглядом в своего редактора.
Ожесточенное сражение продолжалось. Солдаты Пьемонтской дивизии вместе с подоспевшими на выручку зуавами обороняли подступы к Палестро. Австрийцы, заняв позиции у дороги и угрожая противнику окружением, открыли яростный огонь. В разгар битвы на поле боя верхом на прекрасном арабском, сером в яблоках жеребце появился король Сардинии и Пьемонта Виктор-Эммануил. С саблей наголо монарх скакал галопом в сопровождении офицеров Генерального штаба. Зуавы, увидев его, восторженно закричали:
— Речь идет всего лишь о трех днях, Тейлор, — повторила она, когда он насупил брови, глядя на открытку с замысловатой вязью «Четыре потрясающих дня!». — Это же мои выходные. Я прошу всего лишь один лишний день — пятницу.
— Да здравствует король!
— А если что-нибудь случится в пятницу? Что тогда? — Пронырливые черные глазки Тейлора укололи Денни.
Монарх жестом, как на параде, ответил на приветствие и поскакал дальше.
— Например? Непредвиденная свадьба? — Денни изо всех сил старалась сохранить спокойный тон. — Я пишу статьи для женской странички. Там не бывает из ряда вон выходящих новостей.
Свистели пули, умирали люди. К счастью, ни царственная персона, ни ее многочисленная свита не пострадали. Полковник Шаброн хотел удержать короля:
— Сир, умоляю, вернитесь, здесь вам не место.
— Я борюсь за независимость моей страны и должен быть среди солдат!
— Всякое бывает, — напыщенно провозгласил Тейлор, но Денни поняла, что под этим заявлением решительно ничего не кроется.
— Да здравствует король! Да здравствует король! — воодушевленно кричали зуавы.
«Потому что я так сказал» в исполнении Тейлора — только и всего. Абсолютная безмозглость Тейлора, как правило, не раздражала Денни. Более того, это была одна из причин, почему она работала с ним целых двенадцать лет. Денни изучила Тейлора, Денни знала Тейлора как свои пять пальцев — и потому она оставалась с ним.
Высокий, широкоплечий монарх возвышался над всеми, как скала. Пышные усы, кончики которых закручивались почти до висков, делали его похожим на льва, большие зеленые глаза внимательно следили за происходящим.
Орудийный огонь усилился. Виктор-Эммануил повелительным жестом указал в сторону вражеских пушек, изрыгавших пламя, и коротко командовал:
Но сегодня эта его ужасная предсказуемость выводила ее из себя, и в ее голосе зазвучали нотки более резкие, чем обычно.
— Вперед!
В это мгновение от фермы Сан-Пьетро отделилась какая-то фигура. Это был Франкур с младенцем за спиной. Сквозь огненный ливень отважный солдат бежал к месту расположения полка зуавов.
— В следующую пятницу я лечу в Ривербенд, Тейлор. Ты прекрасно обойдешься без меня.
Оказавшись среди своих, Франкур мгновенно оценил ситуацию. Ребенок больше не плакал. Как всегда невозмутимый, Обозный спросил:
— Господин капрал, вы обзавелись семьей?
— Ладно, Бэнкс, — прорычал он. — Но если что — нибудь случится… предупреждаю, ты вихрем летишь обратно.
— Похоже! Приглядывай краем глаза за малышом, пока мы будем бить этих негодяев в белых мундирах[18].
— Само собой, — отрезала Денни и выскочила из кабинета, злясь на себя и на весь мир.
— Хорошо. А куда мы направляемся?
Она плюхнулась в кресло за своим рабочим столом, откинулась на спинку. Через миг вся ее злость улетучилась, и Денни сверкнула улыбкой при виде женщины, появившейся на пороге кабинета. Пей-шенс Холлигер, медноволосая и аристократичная, сегодня была явно настроена на миролюбивую волну.
— Прямо к пушкам, и немедленно.
— Прости меня. — Пейшенс бросила сумочку на стол Денни. — Я вчера тебе такого наговорила. Я не должна была. Это не моего ума дело.
Толстяк привычным движением натянул на уши феску и тяжело вздохнул.
Король пришпорил коня, чтобы дать возможность зуавам догнать своих. Один из солдат запел известную всему полку песенку. Бешеный ритм карманьолы[19] совпадал с быстрым шагом пехотинцев:
Отделения, роты и батальоны подхватили песню. Монарх одобрительно кивнул и весело рассмеялся. Вскоре войско достигло переднего края, куда долетали пушечные ядра с батареи австрийцев.
— А я рада, что ты это сделала. — Денни набрала побольше воздуха. — Я всю ночь думала о твоих словах и решила, что ты права. Здесь я превращаюсь в комнатное растение.
Пьемонтцы предприняли контратаку, чтобы выбить неприятеля с дороги. Зуавы подошли с другой стороны и ударили в спину противнику. Зажатые с двух сторон, белые мундиры отчаянно сопротивлялись.
— Послушай, я права насчет своей жизни. — Пейшенс тоже опустилась в кресло. — Я бы ни за что не смогла встречаться с подобными нудными типами, которыми ты вертишь, как хочешь…
— Я знаю, — сказала Денни.
«Шакалы», воодушевленные барабанным боем, яростно орудовали штыками. Бок о бок с французами, как простой лейтенант, рубился неуязвимый великан Виктор-Эммануил. Вскоре сопротивление противника было сломлено, австрийцы в панике отступили к каналу.
Франкур и следовавший за ним по пятам Обозный первыми добежали до вражеских пушек.
— …или, например, писать об одном и том же каждый божий день, даже если лучше тебя об этом никто в целом свете не напишет…
— Эй, толстяк! — командир.
— Знаю, — сказала Денни.
— Слушаю, господин капрал!
— …или, скажем, работать на Тейлора в течение двенадцати лет. Как ты это выдержала — ума не приложу…
— Посмотри, мальчонка еще там?
— Пейшенс, я знаю, — сказала Денни. — Мы все это вчера вечером обсудили.
— Да, а что?
— …но я — не ты, и твоя жизнь — это твоя жизнь. Так какое я имею право судить? — закончила Пейшенс. — Кто я вообще такая, чтобы судить?
— Он молчит, вот я и испугался…
— Лучшая подруга всех времен и народов, — отозвалась Денни. — Кому же еще судить, как не тебе?
— Его укачало, бедняга успокоился и заснул. Вокруг стоял такой грохот, что друзьям приходилось орать что есть мочи.
— Я обдумала твои слова. Ты права. Но я не могу сразу сменить начальника, работу и кавалеров, а потому решила сосредоточиться на одном пункте.
Неприятельской батареей командовал седой усатый капитан. Три орудия были уже заряжены, и он крикнул своим артиллеристам, которых теснили зуавы:
— Огонь, тысяча чертей! Огонь!
— Слава Богу! — Пейшенс, облегченно вздохнув, утонула в глубоком кресле. — Ты отсюда увольняешься и делаешь Тейлору ручкой?
Солдаты не успели выполнить приказ. Перед командиром у правой пушки возник Франкур, у левой — Обозный. Горнист по прозвищу Питух, потрясая ружьем, прыгнул на среднюю. Все трое вонзили штыки в своих противников, не дав им произвести смертоносные залпы. Артиллеристы замертво повалились на землю, но старый офицер попытался защищаться саблей. Франкур приставил кончик штыка к его сердцу.
— Сдавайтесь, или я убью вас!
— Вообще-то нет, — покачала головой Денни. — Куда я денусь без жилищной и медицинской страховки? Придется еще какое-то время терпеть Тейлора. И встречаться с более основательными мужчинами я сейчас тоже не могу себе позволить. Поэтому я решила просто порвать с ними до тех пор, пока не разберусь с карьерой. — Денни наклонилась вперед, Пейшенс сделала то же самое, и их головы сблизились, насколько это позволяли разделявшие их столы. — Я кое-что разнюхала. — Денни украдкой оглянулась через плечо, но никто из коллег не обращал на них внимания. — На следующей неделе Дженис Сивере Мередит выступает на ежегодной конференции литераторов в Ривербенде.
Капитан посмотрел вокруг. Он был один среди опьяненных сражением зуавов.
— Так сражаться недопустимо! — на прекрасном французском языке возразил австриец. — Штык — оружие дикарей! Вы нарушаете общепринятые правила войны.
— Кто это такая — Дженис Сивере Мередит? Нет, погоди-ка. — Пейшенс вскинула ладонь. — Дженис Мередит. Это ведь она написала «Брак феминистки», верно? И еще «Созидательные отношения». Мне как — то довелось услышать ее доклад. Она бесподобна.
— Сдавайтесь же! — прокричал Франкур. — Офицер опустил голову[20].
— Но плюс к этому она разводится, — заявила Дженис. Пейшенс ахнула. — Да-да, я удивилась не меньше твоего. Я узнала об этом на прошлой неделе. Разумеется, новость пока держится в страшной тайне, но я уверена, что со дня на день гром грянет. И я хочу получить первое интервью.
— Только оставьте мне саблю.
— Как ты об этом узнала?
— Храбрецов мы не разоружаем. Идите!
— Я брала интервью у одной новоявленной писательницы, которая раздавала тут у нас автографы на презентации своей книги. Максимум двадцать лет, внешность кинозвезды и куриные мозги. Пишет о проблемах молодежи, что-то там о глубине душевного страха. — Денни закатила глаза. — Да она не знает значения этих слов! Короче, я ничего приличного не могла из нее вытянуть и поинтересовалась, кому из писателей она отдает предпочтение. На что она ответила, что ее будущий муж был и ее учителем, и самым восторженным почитателем. Ну я, естественно, спрашиваю: «Будущий муж?» Она кивает и говорит, что он невероятно умен, и две его книги сейчас занимают первые строки в списке бестселлеров «Нью-Йорк тайме».
Противник был вынужден отступить. Палестро и прилегающий к нему участок реки Сезии остались за освободителями.
— Чарльз Мередит! — выдохнула Пейшенс.
В два часа пополудни Питух, а за ним и все оставшиеся в живых горнисты сыграли «Прекратить огонь!» и тотчас — «Сбор!»
Уставшие воины, перепачканные грязью и кровью, в разорванных камзолах[21], глазами искали своих командиров и собирались в группы; перебрасывались фразами, похлопывали друг друга по плечу. Зуавы, захватившие неподалеку шесть вражеских орудий, не хотели оставлять трофеи.
— Пушки! Давайте увезем пушки! — кричали они.
— То же самое сказала и я, а она нахмурила бровки и пролепетала, что я не должна об этом никому говорить, поскольку его жена еще ни о чем не знает.
— Нет лошадей !
— Можно использовать пленных, — предложил Франкур.
— Ф-фу. Денни кивнула.
— Хорошая мысль! Замечательно! Запряжем пленных! Давайте веревки какие есть, пояса, ремни…
— Я ж и говорю — мозги куриные. А нравственные принципы, очевидно, обезьяньи. Ну а мне теперь только и остается, что разыскать Дженис Мередит.
Пока пленные австрийцы готовились к исполнению фантазии победителей, зуавы украсили цветами и листьями свои фески. Верхом на орудиях солдаты торжественно подъехали к месту сбора. Раздались аплодисменты, крики «браво». Победители спрыгнули на землю и построились для переклички, которая должна была вот-вот начаться. Вдруг по рядам тех, кто только что сеял смерть, да и сам смотрел ей в глаза, прокатился гомерический хохот[22].
— И опустить эту бомбу на ее голову? — На лице Пейшенс был написан ужас. — Ты этого не сделаешь!
Смеялись все — от рядового солдата до командира. Пока шло сражение, никто не замечал, что за бесценный груз у Франкура за спиной. Зуавы частенько запихивали в свои мешки разные вещи, найденные или украденные.
— Ну, конечно, нет, — поспешно сказала Денни. — Уверена, что к этому времени он уже сообщил ей… учитывая, что Талли собственноручно опустила эту бомбу на мою голову.
Едва капрал встал в строй, ребенок, до этого спокойный, выпростал из пеленок ручонки и начал размахивать ими, пронзительно крича. Сосед посмотрел на командира и спросил:
— Талли?
— Франкур, ты что, чревовещатель?[23]
— Будущая миссис Мередит. Обещаю, что буду очень тактична и осторожна. Но… — Денни сглотнула, — …это мое интервью. Ты была права. Я тут медленно загниваю, строча ничего не значащие статейки. Я топчусь на месте, потому что боюсь сделать решительный шаг — а вдруг провалюсь? Но теперь я решилась. Это очень важное интервью, получить его будет нелегко, но я его получу.
— Да нет! У него мальчишка за спиной!
На лице у Пейшенс было написано сомнение.
— Не может быть!
— Значит, ты собираешься поймать ее и заявить напрямик: «Итак, Дженис, как там обстоят дела с вашим разводом?»
— Да! Привязан к сумке!
— Ну, конечно, нет, — нахмурилась Денни. — Это было бы жестоко, а мне вовсе не хочется обижать ее; ей и так несладко приходится. Но… она внесла весомый вклад в институт современного брака, и я уверена, что ее мнение о разводе окажется интересным и оригинальным. И я хочу стать первой, кому она его выскажет. Благодаря этому интервью… — Денни вновь быстро оглянулась, — …если я получу это интервью, то смогу выбраться отсюда и попасть в высшую лигу журналистики. Постепенно. Шаг за шагом. Я знаю, что ты хотела бы кардинальных перемен в моей жизни, но я не могу изменить все сразу…
— Это твой сын?
— По-моему, это просто здорово, — прервала ее Пейшенс. — По-моему, это твой самый мудрый поступок.
— Нет!
Денни вздохнула свободно впервые с той самой минуты, когда Пейшенс безжалостно высказала ей все о ее чересчур спокойной и скучной жизни. Подруга, восседая вчера посреди груд оберточной бумаги от предсвадебных подарков, заявила:
— Племянник?
— Денни, пора бы и тебе что-то предпринять. Последовавший за этими словами спор не был их первым спором, но он стал самым серьезным в их многолетней дружбе.
— Нет!
— Ты держишься исключительно на своем обаянии, Денни, — сказала Пейшенс. — Тебе даже мозгами шевелить не приходится. Шагни же, наконец, навстречу жизни, хватит сидеть и ждать, пока она сама к тебе придет.
— Уж не отец ли он твой?
Денни, оскорбленная до глубины души, хлопнула дверью, но после бессонной ночи поняла, что она была не только оскорблена, но и напугана до глубины души. Пейшенс была абсолютно права, когда говорила, что она хватается за свою спокойную, не приносящую никакого удовлетворения жизнь из самого что ни на есть примитивного страха. И вот теперь, когда она наконец решилась на перемены, ее охватило невероятное облегчение.
Каждый считал своим долгом отпустить шутку. А младенец уже орал во все горло, к великой радости зуавов, смеявшихся от души. Франкур сохранял спокойствие. Он совершил благородный поступок и прекрасно знал, что товарищи будут в восторге от идеи усыновить малыша. Всеобщее веселье было прервано командой:
— Равняйсь! Смирно!
— Без тебя я бы этого никогда не сделала, — сказала она Пейшенс. — Хотя… я до сих пор не могу поверить, что после стольких лет дружбы ты предаешь меня, выходишь замуж и уезжаешь в Нью-Йорк. Ну как ты можешь?
Виктор-Эммануил и маршал Канробер[24] объезжали войска. Солдаты громко приветствовали монарха и героя Севастополя:
Пейшенс откинулась на спинку кресла.
— Да здравствует король! Да здравствует Канробер!
— Он со мной спит. А ты — нет.
Его величество заинтересовался, над чем только что так весело смеялись зуавы. Заметив, что шутки адресовались капралу, он спросил:
— Так это ты потешаешь товарищей?
— Хороша подруга, — парировала Денни. — Через каких-нибудь три дня станешь замужней дамой, совьешь себе семейное гнездышко в другом штате, а что будет со мной? Нет, ты ответь — как я смогу выжить, если тебя не будет рядом? Кто поднимет меня, когда я упаду?
— Нет, сир, ребенок.
— А ты не падай, — отозвалась Пейшенс. — А еще лучше — учись подниматься самостоятельно. Ты все время себя недооцениваешь, Денни. Тебе по силам любое интервью, да вообще все, что угодно. Нужно просто верить.
— Какой ребенок?