Начнем с простой мысли. Преследовавшая меня пара была убита, как только зашла на наше торговое подворье. В такое место, где убивают людей — пусть даже преследовавших меня, — идти не стоит.

Будут ли меня искать другие личности, будут ли они ездить или ходить парами, или поодиночке — я не знаю. Но можно предположить, что высматривать они начнут одинокого самаркандца неполных сорока лет, одетого так, как я был одет с момента выезда. На неплохом коне пепельно-серого цвета. Едущего на запад.



Что из этого можно изменить? Я, наконец, уделил самое серьезное внимание дорожному кошельку. До того я поступал, как и положено воспитанному человеку: не считал, сопя, почти невесомые дирхемы, с их неровным краем и четырьмя строчками надписи, а погружал руку в кошелек, вынимал монетку и вручал кому следует. И не брал мелкие даники в виде сдачи.

Сейчас я вспомнил, что дирхем — это все-таки деньги. И долгое время пытался, сидя за своим супом, на ощупь определить, сколько же их у меня.

После подсчета оказалось, что не так уж и много. Более чем достаточно на обратный путь до Самарканда — но что я мог приобрести там, кроме перспективы оказаться затворником в собственном доме, да и в нем не знать покоя? Правда, из дома открывалась дорога на восток. К границам Поднебесной империи. Обратно в Чанъань.

Но вполне достаточно было денег и на дорогу в противоположном направлении — до Мерва.

Я находился в Бухаре, примерно на полпути по дороге из Самарканда в Мерв. Вокруг меня расстилалось то, что когда-то было нормальной страной по имени Согд, а тридцать семь лет назад стало самой восточной окраиной халифата. А сейчас, как говорит брат, у нас вообще непонятно, чья власть. Поскольку дальше, на запад от Бухары, лежит Мерв — столица Хорасана, самой восточной земли завоеванного век назад тем же халифатом Ирана. Но если Хорасан теперь под властью бунтовщиков, то здесь, как утверждает брат, сегодня все равно что ничья земля. И, как ни странно, это для одинокого путника не очень хорошо. Навстречу может выехать кто угодно и, скажем, отобрать коня. Так что оказаться в Мерве не так уж плохо — хоть какая-то власть там есть.

А если ехать от Мерва еще дальше на запад, там начинается тот Иран, который вроде бы еще подчиняется халифу. Но уж туда-то я точно не собираюсь.

Так, а что хорошего я получаю в почти незнакомом Мерве (проезжал его лишь раз по дороге в город Константина)? Получаю два места, где, как сказал брат, мне, «возможно», еще стоит показаться.

Правда, если это такие же места, как наше подворье в Бухаре… Но тут я вспомнил, что про Бухару брат как раз не сказал ничего. Случайно или не очень?

И еще я получаю шанс оказаться там, где властвует один из людей, которых моя семья почти три десятилетия подкармливала и тихо вела к власти. Уж если мервский барс не сможет дать мне защиту, подумал я, то где же ее искать.

Тем более что из Мерва можно было написать письмо брату, попросить денег и той же самой защиты на обратный путь в Поднебесную империю, если уж я все-таки решу туда вернуться.

Но писать об этом брату не хотелось. Вместо этого возникла совсем иная мысль: дорогой братец, ты умеешь делать массу вещей, которых не умею делать я. Почему же тогда, отправив несчастную Заргису в Мерв — якобы по ее настоянию, — ты теперь до такой степени растерялся, что даже решил посовещаться по этому вопросу со мной? Признайся уж — ты мечтал все-таки попросить меня как-то в этой истории поучаствовать.

Что же я могу сделать такого, что не может никто иной? А ведь интересный вопрос.

Да, я могу хоть сейчас тронуться на восток. Зная, что в домике Заргису неподалеку от нашего жилища, у западного канала, меня никогда не встретит уже тонкая длинная девушка, у которой ветер пытается унести волосы цвета только что начищенной меди.

А мир, где домик Заргису навсегда пуст, — это какой-то очень тусклый мир, сколько бы садов в нем ни было.

В конце концов, мне было бы достаточно узнать, где она, что с ней. Встретиться, поговорить, понять — что из странных и жутких разговоров о ней правда, а что ложь. А потом — пусть она прикоснется к моей руке на прощанье, и мир снова расстелит передо мной бесконечную и прекрасную дорогу.

Оторвавшись от этих мыслей и с тревогой взглянув на солнце, я снова потрогал рукой кошелек с дирхемами и вновь неприятно удивился их весьма ограниченному количеству. Хорошо, что я не покупал рубинов.

Итак, кого мои убийцы будут искать? Человека такого-то возраста… это трудно изменить… так-то одетого и сидящего на светло-серой лошади.

Вместо дирхема я вручил хозяину за суп положенное скромное число даников и расспросил его о дороге на два рынка — тканевый и кожаный.

На тканевом рынке я, после вялой торговли, избавился от согдийского халата до колен, стеганого и отделанного довольно редким плотным шелком, так же как и от широких штанов-сардвилей. И поменял их на куда более дешевое одеяние. А именно: на штаны попроще, курточку-куфтан из иранского хлопка и большую серую накидку — абу, которую после появления в моих землях людей народа арабийя носили почти все. В конце концов, в долгих путешествиях она была просто незаменима, защищая седока от пыли, солнца и холода одновременно.

Войлочный, но отделанный шелковым шнуром согдийский колпак заменила серая же головная накидка — куфия, в комплекте с черным головным шнуром — икалем.

Со вздохом я понял, что больше не похож на человека из старинного рода самаркандских торговцев, но в данном случае этому оставалось только радоваться.

Приходя в лавку одетым так, как я только что был одет, не приходится надеяться на скидку. Тем более что мои халат и сардвили были уже ношеными. Так что все кончилось простым обменом, под снисходительно-сожалеющим взглядом торговца.

Зато дальше, на кожаном рынке, я уже не выглядел слишком богатым. И отплатил за предыдущее унижение, пусть и совсем другому торговцу.

Он продавал осликов.

Идея моя была проста: если меня кто-то еще ищет, то он уже давно обскакал все десятки постоялых дворов города и нашел тот, где стоял мой конь. И начал расспросы. Описать мою внешность и одежду было просто, учитывая, что вообще немногие путешествуют в одиночку. Так что в любом случае возвращаться за конем мне было рискованно, а я ведь только что дал себе слово стать самым большим трусом в Согде, а то и в мире.

На нового коня — по крайней мере, хорошего, такого, чтобы оторваться от любых преследователей, — денег у меня точно бы не хватило. Да и какой смысл отрываться, если дальше будет ночь, когда если не трусы, то их кони должны отдыхать?

Поэтому я решил: вместо того, чтобы пытаться оставить преследователей позади, надо, наоборот, дать им уехать на своих лошадях вперед. А там можно придумать что-нибудь еще.

Ослик, который мне был нужен, стоял на расстоянии добрых десяти шагов, когда я схватился с хозяином за совсем другую тварь. А до этого я обошел неспешным шагом несколько других рядов кожаного рынка, с его седлами, сбруей и живым товаром, чтобы иметь представление, почем нынче в Бухаре ослики.

Ведя бой за партию шелка, которую еле-еле втискиваешь во вьюки целого каравана, тратишь ровно те же силы и то же умение, что и при покупке ослика. Поэтому сейчас меня не беспокоило даже то, что солнце уже решительно склонялось к западу: ведь это означало, что наступило время покупателя. Кроме того, если в седле коня можно спать далеко не всегда, то ослики как будто специально для этого созданы. А я твердо решил передвигаться в самое неожиданное для возможных преследователей время — допустим, всю ночь.

— Мне не надо возить камни. Мне надо, чтобы он нес только меня. Но вез долго и без скандалов, — сказал я продавцу, стараясь выглядеть упрямым, настороженным и попросту тупым.

— Тогда вон тот, черненький… Всего пятнадцать… Знаете, как выбирать осликов? Почти как лошадей, Но… — начал завоевывать мое доверие бухарец в надвинутом на уши войлочном колпаке и цветком за ухом.

Я знал, как выбирают осликов. Если ослик женственно улыбается вам, помаргивая длинными ресницами, — не верьте, он может оказаться коварной и капризной скотиной. Если вы видите ишака, который по силе, кажется, может помериться с быком, — не радуйтесь, потому что неизвестно еще, сколько он, при всей его силе, будет готов идти без отдыха. Вообще, если конь по характеру лучше любого человека, а верблюд в своей сущности всегда будет зловредной скотиной, то ослики — сложные создания. Не могу сказать, что знаю их так же хорошо, как лошадей, но главный секрет мне известен: выбирают их по характеру, а определяют таковой по наитию, и только.

— Не за пятнадцать, а за пять я бы взял… Я же вам не Маниах какой-нибудь… — бубнил я.

А потом я проделал с хозяином все, что может вывести человека из себя. Я неожиданно, доторговавшись уже до десяти, начинал крутить головой и вопреки всем правилам отступал обратно со словами «нет, все-таки пять». Долго, очень долго, отвесив нижнюю губу, рассматривал совсем другого ослика. Наконец, доведя торговца до исступления, я махнул рукой и пошел вон, но по дороге остановился у нужной мне твари и протянул к ней руку:

— А вот еще этот!..

— Восемь, — выдохнул хозяин, который к этому моменту желал только одного — чтобы я убрался как можно быстрее.

И это была, как я уже знал, отличная цена для молодого, но умудренного некоторым опытом ишака с ногами, привычными к резвой походке. И типичного для этих мест почти белого цвета.

Молча я достал восемь дирхемов, даже не заботясь о том, чтобы долго и нудно считать их, вручил торговцу и взялся за уздечку.

Ослик хитро посмотрел на меня.

И мы тронулись с ним к закатному солнцу, к выезду из города. Вместо одетого по-согдийски гордого всадника — трясущийся на ослике человек с лицом, закутанным в куфию.

Не надо думать, что я забыл при этом о еще одной проблеме, которая меня все эти дни пусть не сильно, но все-таки беспокоила.

Рассуждал я так: никогда еще никто не умирал от глубокого пореза спины. Лекарь перевязал рану. Брат упомянул, что с такой раной можно ходить, ездить и охотиться. Примерно это я и делаю. Что я ощущаю? Лопатка как бы чешется и немного пульсирует. Когда заживает рана, то, видимо, и должно происходить нечто подобное. Что же касается яда, то ни разу никто не говорил об отравленных ножах, да и что это за яд, который не начал бы ощущаться сразу же, а затаился на трое-четверо суток? И раз уж рисковать, то тут как раз и есть самый разумный из всех рисков.



Мы с осликом шли наперерез густому потоку верблюдов, везших товар в город, несмотря на надвигающуюся ночь.

Ах, какая печаль, подумал я, ведь сейчас в разгаре знаменитый бухарский новогодний рынок, двадцать дней бешеной торговли, и последний из них — это первый день следующего года.

А еще на пять дней позже — новый год магов. Между ними — неумеренное питье вина, обливание прохожих водой, а в лучших домах звучат музыка и стихи.

Новый год, нов-руз. Голоса поют вечные строки: «пусть твое красное сияние придет ко мне, пусть моя желтая усталость уйдет к тебе». На возвышении — семь сосудов, по числу бессмертных. В одном — еда, в другом — семена, в третьем монеты… Две свечи — свет и тьма, зеркало, которое отражает зло. Рыбки, которые означают жизнь, раскрашенные яйца — символ плодородия. И великая книга на левом переднем уголке возвышения.

И где я на этот раз встречу праздник, подумалось мне, — по ту сторону пустыни, в городе, где я не знаю никого и никто меня не знает? Там, где я просплю, наверное, все радости, потому что голова что-то непривычно тяжелая?

Потом пришел момент, когда я вздрогнул, окончательно проснулся и огляделся.

Небо на востоке было уже бледно-золотым. Рай вокруг меня давно кончился, шедшая на юго-запад дорога была похожа на бесконечную темную змею между голых темно-красных холмов. Всю ночь я провел на спине ослика, который оказался вполне понятливой и симпатичной тварью. Но дальше даже ему надо было отдыхать.

Проснулся же я, похоже, не совсем по этому поводу. Что разбудило меня?

Оказывается, звук копыт сзади, с северо-востока. Человек все-таки необычное создание: когда ему угрожает опасность, проявляются совсем не те зрение и слух, что раньше, а куда более острые.

Передо мной, чуть слева, все так же раскачивалась гора на выгнутых ногах: я ехал, конечно, не один, а как бы пристав к группе путешественников. Никто не любит вот таких непрошеных попутчиков, но ночью все более-менее спят, вдобавок один человек на ослике на вид не страшен. Копыта верблюдов мягко шуршали по земле в прежнем ритме. Постукивали ножки моего ослика.

А сзади стучали совсем другие копыта — конские.

Я сгорбился крючком и поплотнее завернулся в абу.

Копыта стали звучать реже. Вот на каменистую дорогу чуть левее меня легли две вытянутые, расплывчатые, закругленные сверху тени. Какое-то время тени так и оставались на месте, потом как будто начали трогать бесплотными языками меня и ослика — и отступать, снова трогать и отступать.

Далее я явственно ощутил, как дышат две лошади совсем рядом со мной, а их тени легли на шерстистый зад верблюда.

Долго, очень долго тянулось это мгновение, затем два коня обогнали караван слева, и цокот копыт стал уходить вперед.



Поворачивать голову даже на волосок не хотелось, потому что самым страшным было бы встретиться с этой парой глаза в глаза.

«Вас же убили», хотел крикнуть им я.

Но все же повернул голову, совсем чуть-чуть. Это были, конечно, совсем другие люди, не те, что шли за мной от Самарканда и погибли во дворе моего торгового дома в Бухаре. Два совершенно неприметных человечка в таких же, как у меня, сероватых абах, но с вполне открытыми лицами. Лошадки — тюркские, степные, то есть простые на вид, но выносливые.

А через некоторое время сзади снова донесся звук копыт.

Ехал один человек, и конь его был получше, настоящий иранец. На нем была хорасанская куртка-калансува, лицо можно было рассмотреть без труда. Необычное лицо: чуть вдавленная переносица, упрямый подбородок, торчавший вперед. По фигуре — длинный, очень длинный и худой. Я бы даже сказал, что человек этот был попросту хорош — но не лицом, а небрежной и уверенной грацией, с которой он держался в седле. Грацией немолодого, но сильного и опытного воина.

Скользнув по мне равнодушными серыми глазами, он подъехал к голове того каравана, к которому я пристал, и оттуда донесся его приятный хрипловатый голос.

Потом копыта застучали чаще, и звук их ушел вперед.

— Эй, там! — раздался мужской голос спереди. И обращался он, без сомнений, ко мне — Эй, на ослике! А что, надолго ты к нам привязался? А то гоняют всякие по дороге с раннего утра, задают вопросы…

Я все понял и обреченно повернул налево, на плоские песчаные холмы. Ослик махнул головой с благодарностью.

У нас с ним на двоих была горстка бесполезных в пустыне дирхемов, большая фляга воды, несколько колючих кустов и остатки одного хлеба. И немного утренней прохлады, которая в этих краях вполне могла бы даже сейчас, перед новым годом, смениться жарой.

Ослик расправлялся с колючками, я пытался спать и не спать одновременно, а внизу по дороге грохотали копыта коней и звенел металл. Шел, вздымая пыль и камешки, большой конный отряд: ни одного копья, но множество изогнутых мечей в ножнах, броня в притороченных мешках, темные бородатые лица завоевателей, народа арабийя, вперемешку со светлыми согдийскими головами… Кто скачет, куда, зачем? Воскресший Тархун, чтобы опять выпустить из рук побежденного было Кутайбу и быть еще раз сброшенным с трона моим дедом и замененным на Гурека? Снова идет шестидесятитысячная армия согдийских бунтовщиков на Мерв, как при Харисе ибн Сурейдже, чтобы опять проиграть войну? Или появились новые желающие повторить ту победную для нас войну, восемнадцать лет назад, которая ввергла щедрые земли Согда в немыслимый голод? Или Абу Муслим уже здесь? Или эти люди скачут в никуда просто потому, что выросло уже целое поколение, которое не умеет ничего, кроме как воевать?



И какой смысл ставить на праздничные возвышения парные свечи, зеркала, кубки, рыбок и крашеные яйпа, если бог давно покинул людей этой земли, а они покинули его? Пятьсот плетей предписываются тому, кто осквернит землю мертвым телом — только птицы и псы могут очистить кости усопшего, — но мы-то завалили землю своего рая тысячами трупов, залили ее реками крови. И что же мы теперь хотим — в том числе и я, который когда-то тоже выезжал на таком вот коне, с мечом у пояса, на свою блистательную, победную битву, и…

И тут милосердный туман застлал мои глаза.

А вывел меня из забытья серый суслик, спихнувший крошечной лапкой камешек в моем направлении. Постоял, глядя на меня искоса и недовольно двигая мордочкой, и мгновенно растворился у края круглой дырки в песчаном холме.

Стук копыт двух коней, приближавшихся с запада, показал мне слабое место моего блестящего плана. У меня все отлично получалось, когда два всадника обгоняли переодетого человека на неторопливом ослике. Но дальше всадники эти, проскакав довольно далеко вперед, наверняка поняли: что-то не так и возвращались теперь назад. А дальше, после короткого отдыха, они снова начнут свой поиск-опять от Бухары к Мерву. Дорога на этом отрезке занимает три-четыре дня, на ослике — дольше, возможностей внимательно осмотреть всех на пути сколько угодно.

Я уже не удивился, когда длинный воин через приличный интервал времени пронесся по той же дороге в том же, обратном, направлении.



Мне теперь оставалось или все так же сидеть на своем холме с пустеющей флягой, осликом и сусликом, или…

Женское сердце для того и создано, чтобы таять перед терпящим бедствие мужчиной.

Караван я выбирал долго и спускаться на дорогу начал только тогда, когда убедился, что на почетном месте на главном верблюде — женщина средних лет и уважаемой толщины, укрывающаяся от пыли и солнца среди полосатых бухарских тканей, наброшенных одновременно на голову, бедра и все части тела подряд.

— И почему бы нет? — ответила она, вглядевшись в мое лицо. — Да можно сделать даже и лучше. Забирайся-ка во вьюк и поспи там, а ослик пойдет на привязи.

Да это же было попросту подарком! Никакие всадники не смогут сразу догадаться, что привязанный к верблюду за уздечку ослик обычного белого цвета нес еще утром того самого сгорбленного человека. Ощутив колыхание верблюжьего бока, я заснул снова. И проснулся лишь среди длинных вечерних теней, лицом к лежащему на горизонте малиновому солнцу.

— …а вот теперь поговорим, молодой человек, — удовлетворенно поерзала на подушках моя спасительница, похлопав пухлой ладошкой по пыльному ковру рядом с собой. — Ага — еще и еды, значит, нет… Убери свой дирхем, запасов у нас тут сколько угодно. Еще не хватало выбрасывать, если не доедим. Итак, один в пути с больным, между прочим, лицом, без еды… Так, так, так. И что произошло?

Врать лучше всего правду, говорит мой братец. И я, вздохнув, преподнес прямо в исполненное достоинства толстое лицо такую версию: я из богатой и почтенной торговой семьи Самарканда. Из-за женщины, которой теперь пришлось скрыться из города и уехать в Мерв, приходится скрываться и мне. Тем более что из-за этой истории кое-кто нанимает убийц, и одна попытка уже была, у меня поранено плечо. Теперь надо доехать до Мерва, где все проблемы будут — надеюсь — решены.

Что, хорошо получилось, дорогой Аспанак? И почти все-чистая правда.

— Так, — с удовлетворением сказала хозяйка каравана, подавая мне очередную чашку воды. — Пей, пей — ты и вправду выглядишь плохо, и немножко дрожишь. Значит, так, история интересная. Врешь хорошо. А теперь я скажу. Да, ты действительно из хорошей семьи… Вот посмотри, какое у тебя лицо, если вглядеться, — так ведь тебе и лет уже немало, а все как мальчик. Так, теперь насчет богатой семьи… А почему она тогда тебя не откупила от всех этих неприятностей? Нет уж, скорее ты даже не торговец, а выше — настоящий дихканин. Но отец твой слишком хорошо воевал, и поэтому земли и замки твои конфискованы этими вот «ибн» и «абу», а сам сейчас… дай-ка на тебя еще посмотреть… сейчас ты дапирпат.

Что ж, подумал я, а ведь, кроме торговца и караван-баши, это тоже ремесло, которым я мог бы начать заниматься хоть сейчас. Сидеть над папирусами с каламом или кистью в руке и переписывать указы ихшидов, эмиров, документы об уплате джизии и хараджа… Скучновато, но я мог бы и это тоже делать. Вот ведь как много узнаешь о себе в подобных веселых поездках!

— А теперь что касается женщины. Расскажи о ней подробнее. Что угодно. Ее лицо. Или какой-нибудь пустяк.

Ее лицо? Да ведь я уже не видел ее — сколько? Два с лишним года? Я помню сейчас только ее спину и чуть изогнутую в повороте талию, походку, когда чуть движется все тело, и волосы, ах, какие волосы — не ошиблась ее мать, назвав девочку «Заргису», «златовласка».

И тогда, вздохнув, я рассказал тетке совсем о другом.

О том, как мы лежали на ковре, касаясь подбородками сцепленных рук — Аспанак, этот противный мальчишка, и я. А прямо перед нашими глазами стояли два одинаковых чудесных предмета. Они были похожи на большие — бог небесный, да просто огромные, больше наших с братом голов! — тяжелые домики из чистого серебра. Домики прочно стояли отполированным плоским дном на ковре Заргису, и две боковые стенки каждого плавным изгибом сходились вверх, к серебряной петле, сделанной в виде толстых, закрученных в узел виноградных лоз.

А на этих боковых, сияющих молочным цветом стенках был целый мир, прекрасный, исчезнувший, полузабытый. Сплетающиеся выпуклыми извивами невиданные звери с изогнутыми шеями, замершие вдогон им в полете стрелы, буквы в виде человеческих фигур — а выше всего хосров, царь царей, с нацеленным вниз копьем.

Серебряные стремена принца поверженного Ирана.

Они побывали в битве при Кадисии, говорила Заргису. Сто тринадцать лет назад, когда несущиеся среди черной пыли над проклятым полем темнолицые завоеватели прорвали строй тяжелой конницы — воинов в броне до самых глаз, потом врезались в строй боевых слонов — прорвали и этот непобедимый строй. И пали принцы в неуязвимой броне, бессильно выскользнули их железные ноги из серебряных стремян. И пал генерал Рустам, оставив только стих:

О, Иран! Куда ушли все цари, что украшали тебя?..

Ничего не осталось от величайшей из империй. Только худенькая девочка с пятнистым от веснушек лицом и глазами цвета темного меда, сидевшая перед нами на ковре строгим столбиком.

— А вот теперь ты не врешь, красивый мальчик, — тихо сказала толстуха. — Не знаю, как все остальное, — а это правда. Ты действительно ее любишь.

«Любишь? — хотел было возразить я. — Какая же это любовь? Ведь я никогда — после того, как перестал быть мальчишкой, — не касался ее тела даже пальцем. Просто мы выросли вместе, дочь беглянки из погибшей империи и сыновья старинного самаркандского рода. Вот и все».

Но я молчал, глядя в мечтательные глаза женщины, сиявшие в свете костра.

И тут из темноты раздался резкий и быстрый оклик. Да я и сам уже краем сознания слышал в молчании ночи отдаленный — и явно замедляющийся — стук копыт с дороги. Две лошади.

С неожиданной силой тетка толкнула меня из призрачно колыхавшегося круга света во тьму.

— К верблюдам, — быстро сказала она. — У меня шестеро охраны, с толстенными палками. Во вьюк. И сиди там. Сбоку вьюка найдешь прорезь, если надо чего сделать.

Сквозь шерсть мешка, пахнущего пылью и изюмом, я слышал голоса. Долгие, настойчивые разговоры — и вот они стихли.

— Плохо дело, — раздался, наконец, женский шепот сквозь слой шерсти. — Просились. Очень настойчиво. В караван я их, конечно, не взяла. Охрану мою, с ее палками, они рассмотрели. Запалили костерок на соседнем холме. И видят нас очень хорошо. Так что сиди там и спи, дапирпат.

На мою голову сквозь верхнюю прорезь мешка упали, одна за другой, три подушки.

Проснулся я от того, что мешок, и меня вместе с ним, с руганью поднимали на бок злобно хрипящего бактрийца. Потом мешок качнуло — и качания уже не прекращались.

— Они едут рядом, не скрываясь. Значит, знают, что ты здесь, — раздался, ближе к полудню, ее приглушенный голос. — А еще какой-то длинный тут мелькал — это что, тоже за тобой?

— Не знаю, — честно прошептал я.

Солнце поднималось все выше.

Сквозь боковую прорезь я пытался дышать, через нее же с ужасом делал то, о чем сказала моя спасительница, представляя, как два всадника — да что там, все в караване, — видят сочащуюся на землю желтую струйку. Вода в моей фляге стала попросту горячей, потом она кончилась, и через все ту же прорезь мне просунули новую флягу. Голова горела в лихорадке, и — я уже не мог скрывать это от самого себя, — плечо дергало какой-то новой болью. Было понятно, что дело, в общем, плохо.

Не помню, сколько качался я в этом жутком мешке. Наконец, у меня над самым ухом раздался голос — уже мужской:

— Эй, дапирпат, а ты куда, собственно, едешь?

— Винное хозяйство. Знаменитое. Очень дорогое вино почти черного цвета. По эту сторону реки, перед Мервом, — честно перечислил я.

— Ты и вправду мальчик из хорошей семьи, если знаком с этими людьми, — добродушно проворчал голос. — С теми, у которых просто нет совести. За одну флягу, даже и молодого, — да столько брать… Если тебе нужно такое же хорошее вино, но по цене в десять раз меньше — спроси меня. Ладно, ослика твоего уже подводят к вьюку. Эти друзья чуть отстали, хотя они здесь. Вон оно, твое винное хозяйство, на холме. И Мерв тоже завиднелся. Слушай меня: через прорезь продеваешь ноги, сгибаешься, потом высовываешь голову, прыгаешь на своего ослика — и вправо, вверх по холму, рысью. Животное твое, небось, устало пустым шагать. Приготовился, высунулся, пошел!

Залитый слепящим солнечным золотом мир звенел птичьими голосами. На каменистом холме справа от меня виднелась ровная черта крыши, и ослик, злобно скалящийся и прижимающий уши после моего прыжка, вез меня вверх меж рядов виноградных лоз.

На западе, за неподвижной лентой реки, пепельной тенью высовывались из-за горизонта несуразно, невообразимо громадные круглые башни, со стеной между ними. Казалось, их построил давно умерший великан.

На востоке, сзади, еще хорошо был виден маленький караван-три верблюда, на одном из них неподвижная грузная женская фигура, и четыре мула с седоками.

А дальше, на расстоянии от них, на дороге чернели два крошечных всадника.

И еще один всадник позади них — пылинка, черточка на горизонте, видимая, наверное, лишь мне одному.

Глава 5

ВИНО МЕРТВОГО ПОЛКОВОДЦА

Человек, который встретил меня сразу за воротами, выглядел как крестьянин — то есть был покрыт до колен пылью, и одежда на нем не блистала изяществом. Более того, во дворе было еще несколько таких же, как он, пыльных и потных, и вся эта команда на равных грузила на верблюдов какие-то громадные, связанные парами глиняные сосуды. Но только один из них, с поднимавшейся к глазам щетиной неопределенного цвета, устремил на меня взгляд печальных и одновременно очень ехидных глаз и наконец выдал замечательную фразу:

— А что-то вы плохо выглядите… (пауза) …сегодня.

— Я ранен. И за мной шестой день гонятся, — честно и очень тихо ответил я. — Седьмой, если считать то, что было в Самарканде.

Человек с ехидными глазами стал очень серьезен, подошел к воротам и некоторое время рассматривал дорогу. Потом повернулся ко мне:

— Если учесть, что гостей из Самарканда у меня не было уже чуть не месяц, то бывает и хуже… Вы хотя бы доехали. И я вас порадую: с дороги сюда никто не поднимается. Они, будем считать, пока что уехали. Так что слезайте-ка с вашего ушастого красавца, и… И как вас зовут, мой сильно помятый гость?

Маниах, — без страха выговорил я. — Нанидат Маниах.

Сильное заявление, — сказал он, и складки у его рта стали глубже. — Но в этом доме есть один очень-очень приятный способ проверить, действительно ли речь идет о моем хорошем клиенте. Вот вам вопросик номер один, — продолжал он с приятностью, ведя меня под руку в прохладу дома, — где мы сейчас находимся? Что это за место?

Это место, где наша семья покупает замечательное вино, — отвечал я.

Именно так! Я бы даже уточнил — вино дома Адижера. То есть мое. И вы, конечно, его пили, если ваша фамилия — Маниах? — продолжал этот человек, доверительно наклоняясь ко мне.

— Я его пил в тот момент, когда получил свою рану, — отвечал я, чувствуя, что сейчас самым позорным образом начну лить слезы, — ведь путешествие мое теперь действительно закончено. — Потрясающее было вино.

— Так, и где же эта Анахита — она лучше меня помнит, что именно мы продаем дому Маниахов. Но там, вроде бы, покупается только два вина. Одно относительно простое, хотя не вполне обычное… очень хороший выбор… а вот второе — немногие в Самарканде могут похвастаться, что его пробовали. У меня его и осталось-то всего тридцать кувшинов, а следующий урожай был уже не совсем таким… Анахита! Да где же эта девчонка… А что касается раны — я вижу, она вас беспокоит, да вот вы и руку держите как-то неправильно — то это просто. Лучше мы здесь не будем ее трогать, и как только спадет жара, вы будете у лучшего лекаря в этой части света. Это за рекой, совсем недалеко. Давайте-ка мы поведем вас в относительную прохладу, то есть вниз… А вот и этот ребенок, который когда-нибудь возьмет на себя мое дело, — и мы еще посмотрим, будет ли тогда наше хозяйство так же знаменито. То есть я, конечно, этого не увижу, а вот вы — вполне возможно.

Все это время он, вышагивая длинными ногами и постоянно морщась, улыбаясь, а иногда дергая головой, вел меня вниз. А дальше пытался навести порядок на длинных деревяшках, уложенных вдоль стены того действительно прохладного полуподвала, где мы оказались. Но тут хозяин повернулся и как бы вопросительно посмотрел на спускавшуюся к нам девушку. А она обратила свои такие же темные и меланхоличные глаза на меня. Впрочем, в этих глазах меланхолия очень быстро начала сменяться жалостью. На что же я стал похож, пришла в голову мысль, и мне опять захотелось заплакать. Голова чуть кружилась и гудела, собственная кожа ощущалась как чужая.

Но слезы отступили, потому что каждый миг в этом прохладном месте был счастьем.



Оно… пахло. Запах — кисловатый, щедрый, праздничный, уютный… да нет, невозможно описать, как пахнет большой — видимо, очень большой, — двор и дом, где делают вино. Этот запах можно было пить большими чашами. Сравниться с ним может только благоухающий ветвями и травами влажный воздух в тюркской бане в мгновение перед тем, как туда заходит, сбрасывая последние одежды, хатун, истинная повелительница народа карлуков, которая известна в Самарканде тем, что проводит в наших банных подземельях неделю, не выходя на свет.

А еще в полуподвале дома Адижера стоял сделанный из дерева настоящий низкий стол. А рядом — такие же низкие стулья. Предметы, по которым я понял, что уже точно нахожусь в Хорасане, хотя не пересек еще реку.

— Анахита, гость из дома Маниахов, — сказал он, чуть нервно потирая руки. — Ты несешь нам… (тут он зашептал что-то ей в ухо, а девушка с энтузиазмом кивала так, что ее темные косы подпрыгивали). — А пока она будет все это нести, напомню вам, что мы здесь работаем и с золотым виноградом тоже, но знамениты все-таки черным. Потому что… сколько сортов винограда в наших краях?

Я с изумлением поднял брови. Вот уж чего я не знал и знать не мог.

— Три с половиной тысячи только на многострадальной земле Ирана, — мгновенно продолжил мой собеседник. — А какое богатство есть еще в землях императора Бизанта… И под Иерусалимом, вино из Аскалона вы, конечно, знаете… А у нас тут, что неудивительно, знаменит Шираз. Но сорт, растущий на наших холмах, — он такой один. И больше нигде его нет. Это наша гордость. Пришел он давно и издалека. Была война, — тут Адижер сделал быструю гримасу, — семьсот, что ли, лет назад. И в земли царя царей забрела зачем-то армия одного человека… наверное, его имя помнят сегодня только здесь — его звали Красс. Марк Красс. Ну, его, конечно, убили, — тут мой хозяин отмахнулся рукой от чего-то несущественного, — и была такая история: царь царей как раз наслаждался Эврипидом… Это примерно то же, что Аристотель, только намного легче… (кривая улыбка), и звучат такие строки:

Мы принесли с гор

Только что убитую дичь —

Очень удачная охота,

— и представьте, вносят голову вот этого самого Марка Красса. Но это было не здесь, а в Харране, далеко на западе, — вдруг прервал себя он и прогулялся между мной и очищенным от лишних предметов столом.

Я со вздохом оглянулся на окружавший нас хаос: везде лежали и стояли глиняные сосуды, от небольших до таких, в которых поместилась бы пара людей. А также валялись черпаки, тряпки — большие и маленькие, чаши и чашки. Очень хотелось пить.

— А сюда, в Мерв — тогда он назывался Маргианой, — переселились его воины. Земли в те дни было много, — продолжал он. — Интересное было время — их даже не сдали в рабство. Мои предки, между прочим.

Темноглазая девушка за это время успела дважды вернуться и снова выйти, постепенно заполняя стол кувшинами, необычно большим числом чаш, а дальше принесла свежего хлеба и воды. Хлеб меня почему-то оставил равнодушным, а вот воду я начал пить сразу же и жадно.

— И это правильно, надо очистить рот перед тем, что вам предстоит, — назидательно заметил Адижер.

Тут на мой лоб легла нежная девичья рука, от холода которой я поежился, и озабоченный голос сказал:

— Отец, а эта рана, кажется, дает ему сильную лихорадку…

Тот запнулся, потом с неловкостью вздохнул и проговорил:

— Жаль. Мой уважаемый гость, вы ведь сейчас не будете пить много вина — надо ощутить ноздрями аромат, попробовать на язык, сделать маленький глоток — и всё. Это вас даже подбодрит. Дальше, как я уже сказал, к лекарю… Анахита, когда будешь выходить — скажи, пусть седлают мула… этого, с безответным характером, и двух парней поздоровее ему для охраны возьмем. А у воинов этого Красса в ранцах оказались черенки лозы из дома, с холмов империи Рум. И этот сорт — истинная драгоценность. Хотя он нелегок, ох, как нелегок, признает только самую дрянную сухую почву на западных склонах холмов — настоящее мучение. Но этот сорт сделал нас тем, что мы сегодня есть. Вот только пить такое вино молодым могут немногие. Это — новый урожай.

Первое, что я ощутил, — мощный аромат, который донесся до меня с немалого расстояния от первой из чаш.

— Если вы знаете, что такое вишня из Дамаска (я кивнул), но не засахаренная, а очень свежая — то вот это вы и ощущаете, — донесся до меня голос Адижера сквозь туман (лихорадка нанесла мне новый удар). — А на вкус — это не для слабых, язык вяжет, потому что у этого сорта очень толстая кожица. В некоторые дни по ночам у нас бывает холодно, и виноград таким образом защищается. Что вы еще ощущаете?

— Оно блестит, как масло. И очень густое, как сироп, — отвечал я сквозь туман.

— Да, правильно, — поощрил меня голос. — И это все, что можно сказать про такое вино. Но посмотрите, что с ним происходит, если дать ему постоять в запечатанном кувшине в подвале два года — да если еще, как придумала эта несносная девчонка, — он кивнул на дочь, — выжимать ягоды очень нежно, даже почти вообще не выжимать, дать им раздавить друг друга собственным весом.

И я ощутил появление сладкой нежности у корней языка, а также новые ароматы. Особенно один из них — совсем не легкий, напоминающий о потной шкуре лошади. Но и о чем-то еще.

Вы знаете, о чем мне говорит этот запах, — услышал я свой голос. — О разгоряченной, сгорающей от страсти женщине, или о горячей коже какого-то животного. Непонятно почему, но мне это нравится.

Верно, — с удовлетворением кивнул Адижер (а дочка слегка смущенно отошла к своим кувшинам). — Я боялся сначала, что клиенты испугаются этого интересного оттенка. Но оказалось, что как раз он-то и привлекает. Это лишний раз доказывает, что мы с вами — все-таки тоже животные. Но такой тон надо укротить, надо смешать его с ароматом очень зрелых фруктов — что достигается выдержкой в девять-десять-одиннадцать лет. И вот вам вопрос, господин Маниах: перед вами три чаши вина. Кувшин какого из них стоит больше, чем молодой верблюд? Которое из них — то самое вино полководцев и царей? Которое из трех вы, как вы говорите, пили несколько дней назад в Самарканде?

Этим испытанием меня было испугать невозможно. Несколько предыдущих глотков вина вернули меня на какое-то время к жизни, кусочки лепешки были прожеваны мгновенно, а пара чашек воды и вовсе примирили меня с миром в целом.

Я поочередно провел носом над каждой из чаш, одновременно вспоминая свой единственный в этом году день в родном доме. И одну чашу сразу же отставил в сторону: это вино было похоже на прекрасную женщину, от него пахло ночными цветами и сладостью… но это было совершенно не то, что я пил в момент, когда меня зацепило лезвие ножа.

Из двух оставшихся выбрать нужное оказалось непросто, потому что каждое было достойно царя. Но это, скажем так, были очень разные цари — один сильный, щедрый и добрый, хотя по характеру простой, а вот второй… Да, да, перезревшая ежевика вместо вишни, и прошлогодняя листва, сливающаяся с этим неповторимым запахом разгоряченного животного.



Но в итоге мне помогла скользящая легкость, которую это, третье, вино давало на языке — и еще странный намек на сладость в конце глотка. Я не просто улыбнулся — я засмеялся.

— Перед тобой долгожданный гость из дома Маниахов, — с печальной гримасой сказал дочери Адижер, следивший все это время за моим лицом. — Он прошел испытание. А вот теперь очередь за мной, испытание придется пройти мне, и лучше тебе наши разговоры не слушать, поднимись-ка во двор… Пейте это вино, человек из дома Маниахов, раз кувшин уже открыт. Вы его заслужили. Никто в мире не смог бы сделать такого — только наша земля, наш труд и немного случайности. О вине мы еще поговорим с вами всерьез, когда вылечат вашу рану и лихорадка спадет. Мул наверняка уже готов. А пока достаточно знать…

Тут он досадливо покрутил головой, ему явно не хотелось признаваться мне, что дела моего братца пошли здесь наперекосяк. Но я и без него это хорошо знал.

— Как вы знаете, моя роль во всей этой истории была очень простой. Я передавал письма, и иногда какие-то незнакомые мне люди присоединялись к моему каравану, то с нашей стороны, то с самаркандской. В конце концов, я всего лишь делаю вино, так что… Так что я просто не знал, как быть, когда однажды…

Вдруг выражение его лица изменилось — он начал прислушиваться к тому, что происходило наверху.

И уже и я услышал перестук множества копыт, звон металла, ржание. Было похоже на то, как если бы весь двор вдруг заполнился вооруженными всадниками.

— Да что же это такое, как быстро, — растерянно сказал он, снова нервно потирая руки. — Я сейчас пойду и все им объясню… Так, а вы пока что…

Он буквально сдернул меня, недоумевающего, с сиденья и заставил заползти, ногами вперед, в громадный, лежавший на боку глиняный сосуд с широким горлом — вина здесь не было давно, о нем напоминал лишь кислый оттенок у земляного запаха внутри. Я завозился, пытаясь найти точку опоры, а хозяин уже набрасывал большую пыльную мешковину, закрывая горло сосуда и лишая меня света и воздуха.

А дальше потянулись длинные мгновения — вплоть до того, когда в знобко пустой подвал не посыпалась вниз по ступеням целая толпа солдат в кольчатом железе или стеганой коже (запах от их тел на миг заглушил даже неистребимый винный аромат).

Солдаты эти буквально несли вниз на руках Анахиту.

За ними шли, как потерянные, сам Адижер, две служанки его дочери, кто-то еще. Не было никаких сомнений насчет того, что сейчас произойдет. Хотя поверить, что это не шутка и не сон, я отказывался до последнего.

Я чувствовал кислый, резкий запах от вставшего прямо перед моей бочкой солдата — какое счастье, что стоял он спиной, иначе, повернувшись, мог увидеть на расстоянии трех шагов мои глаза за рогожей. Потому что я все-таки отодвинул эту тряпку, освободив себе щелочку для обзора. О том, что от этого легкого движения вся рогожа могла бы сползти к подножию круглой бочки, открыв меня на всеобщее обозрение, я как-то не подумал. Я вообще ни о чем не думал, кроме того, что это уже не пара убийц, это куда страшнее — толпа вооруженных людей, тяжело пыхтящих и почему-то очень злых.

Вдруг в полуподвале стало тихо — говорил на непонятном мне языке народа арабийя небольшой, тонконогий и очень странный человечек, стоявший, как и большинство прочих, ко мне спиной. Единственное, что было ясно, — это он командует всем отрядом.

Кто- то из женщин сказал в ответ слабым потерянным голосом «а-а-а». И тут Адижер, с совершенно серым лицом, сначала сделал шаг вперед и замер, замолчал — пауза становилась нестерпимой, — и вдруг с высоким криком бросился на предводителя, закрыв при этом глаза.

Никогда не забуду влажный хруст меча, входящего в грудную кость: я видел уже немало смертей, но впервые на моих глазах убивали мечом человека. Адижер скрючился, будто бы пытаясь прилечь щекой на лезвие у себя в груди, и упал, только когда звенящий железом солдат отдернул меч обратно.

После этого вся последовавшая сцена прошла как-то до странности статично: не шевелился никто, да и солдаты двигались в основном по команде.

Невысокий человек нетерпеливо махнул рукой, и служанки принялись снимать с Анахиты короткий шарф, куртку, открыв маленькие и мягковатые груди.

Три витка ткани, закрывавшей ее от пояса и ниже, скатали вниз и заставили Анахиту переступить через них; меня поразила густота черных волос на ее лобке, коротковатые и несколько полноватые ноги — сейчас подгибающиеся, с судорожно подрагивающей плотью на внутренней стороне бедер. Служанки сами подвели ее к низкому столу в центре комнаты и, шепча что-то, помогли лечь на него.

Повинуясь команде старшего — маленького человечка, два солдата взялись за ноги Анахиты под коленями, согнули и приподняли их.

Предводитель будет первым, дошло до меня.

Но тут, остановившись прямо перед раздвинутыми ногами Анахиты, этот человек вдруг замер в неподвижности. Видимо, уже все понимали, что происходит — он никак не мог расслабиться, то есть попросту ничего не хотел, и пауза стала совсем неловкой. Но этот человек вышел из положения хорошо. Он обвел взглядом солдат, затем медленно поднял руку, указывая на одного их них. Он отдавал право первого лучшему!

У того проблем не возникло. Он подошел к Анахите, оказавшись почти прямо спиной ко мне (немного под углом). Нагнулся над ней, рукой пошевелил, раздвигая, ее густые черные волосы, большой палец его ушел вглубь (Анахита не издала ни звука). Далее, чуть приспустив широкие штаны на завязочках, он взялся за ее раздвинутые ноги, так что короткие пальцы впились в ее тело, сделал еще полшажка вперед, застыл в этой позе. Я видел только его безволосый солдатский зад над чуть спущенными штанами. Затем на мгновение замершие прямо у меня перед глазами ягодицы чуть сжались, и несколько его сотоварищей издали хором что-то вроде «э-э-э-й!». Ягодицы вернулись в прежнее положение и сжались опять, и опять. Руками он раза два подтаскивал девушку поближе к себе, ему помогали два державших ее под коленками товарища. Потом движения солдата стали похожи на какой-то качающийся танец на полусогнутых коленках — быстрее и быстрее, пока не стали судорожными, и вот он последним качанием буквально вжался в Анахиту, чуть откинувшись назад. «Э-э-э-й», — прошелестели все.

Первый солдат уже отошел и сменил одного из державших ее за ноги. Теперь и начальник начал было развязывать штаны — и вдруг обошел сбоку одного из своих солдат, перекинув ногу через тело Анахиты. У меня даже возникло впечатление, что он хочет сесть ей на грудь. К этому моменту я уже видел сцену под небольшим углом: видимо, девушку чуть повернули, или она слабо попыталась сопротивляться.

Предводитель с приспущенными штанами, над которыми торчало впереди нечто, напоминавшее небольшой рожок, взял Анахиту за уши и рывком поднял ее голову, посадив, так, что рожок этот чуть ли не уперся ей в глаз.

Пауза длилась несколько секунд. Потом она приоткрыла рот. Маленький человек мотнул головой. Анахита без выражения смотрела на него — и тогда он взял ее язык пальцами, буквально выложив его ей на нижние зубы. После чего положил на него свой гордый орган — и вдруг с каким-то ревом вогнал его к ней в глотку, а потом начал, оставаясь сам неподвижным, буквально насаживать голову Анахиты резкими движениями на себя, держа ее за уши.

Затаили дыхание все, и, прежде всего, солдаты. Предводитель рисковал страшно. Девушке стоило только сжать резко зубы… Но, видимо, этот человек хотел показать своим солдатам, что такое настоящий мужчина.

Она начала задыхаться, давиться, но вдруг начальник издал угрожающий звук и задергался мелко, буквально целиком войдя в ее глотку так, что губы Анахиты коснулись его редких черных волосков на лобке, а глаза стали круглыми от ужаса, — а потом резко, все так же за уши, отдернул ее голову, уронив последнюю беловатую каплю ей на веко глаза.

На солдатских лицах нарисовался полный восторг, раздались восклицания. Предводитель, чьего лица я так и не видел, — он по большей части стоял спиной ко мне, — видимо, сильно вырос в глазах своего маленького отряда.

Следующий — коренастый солдатик — тем временем уже подходил к раскинутым ногам женщины, и я увидел нечто коричневатое и толстое, исчезающее в мокрых складках между ее ног, а затем опять движение ритмично сжимающихся и разжимающихся ягодиц.

Уже после третьего-четвертого солдата со мной случилось нечто весьма опасное — я буквально обезумел, лежа в своей пыльной бочке и наблюдая всю эту сцену из-под рогожи. Лихорадки как не бывало, страха тоже. Я хотел оказаться там, среди солдат, попасть в очередь пристраивавшихся к раздвинутым ногам девушки из винодельческого дома; да какая там очередь — растолкать солдат в их вонючих кожаных куртках, звенящих железом, и упасть на Анахиту, сдергивая на ходу штаны; просто вылезти из бочки и не добежать до стола, почувствовав, как на штанах расплывается изнутри мокрое пятно. Я чуть не падал в обморок, в моей голове мелькали обрывки бешеных мыслей — вплоть до того чтобы взять в рот тот самый орган ближайшего солдата и начать яростно глотать его, захлебываясь семенем. И это было попросту страшно.

Я согласился бы на стрелу в голову, только чтобы прекратилась пытка, но не на меч в грудь, потому что меч этот я ощущал слишком реально. Тем более что тело великого винодела так и оставалось в луже крови у входа, на него никто уже и не смотрел.

Я даже как-то не заметил, что неизвестные мне солдаты непонятно чьей армии, подчиняясь резкой команде, гуськом уходят из комнаты, покончив со своими забавами. Из дома они не взяли ничего.

И тут предводитель повернулся лицом в профиль ко мне — и я чуть не закричал.

Передо мной было лицо демона, с изуродованной бугристой кожей, сгоревшими бровями и ресницами.

Но он сделал два шага и исчез из поля моего зрения. А за ним и остальные.

Последний из солдат задержался. Он схватил кувшин вина, так и стоявший у стола и каким-то чудом никем не перевернутый, даже не задетый. Я узнал в этом запыленном кувшине драгоценное вино, вино полководцев и царей.

Солдат резким движением вскинул кувшин к губам. И так же быстро отдернул его и скорчил гримасу. А потом шарахнул кувшин в дальний угол.

Ему не понравилось вино.

Какое-то время стояла полная тишина. Потом я начал выбираться из своей бочки.

Дальше произошло нечто невероятное. Один из слуг, указывая на меня, проговорил что-то высоким возбужденным голосом. Анахита приподняла голову, посмотрела на меня, снова уронила голову, и тут служанки взяли меня под руки и начали мягко подталкивать к столу, еще залитому беловатыми лужицами, причем одна из них пыталась на ходу развязать мои штаны.

Я шел как обреченный, маленькими шажками, почему-то леденея от страха — но в тот момент, когда руки какой-то из служанок наконец высвободили мой многострадальный «яшмовый стебель» (как говорят в Поднебесной) и когда я увидел, каких размеров он достиг в заключении, — страх и вообще все чувства прошли, кроме одного.

Я с нарастающим восторгом понимал, что действительно оказался на том же месте, что и предводитель этой банды насильников, — и уже точно знал, что надо делать. Как и он, я перешагнул через грудь Анахиты одной ногой и поднял обеими руками ее голову, поддерживая ее за затылок. Она слабо улыбнулась — и я понял, что делаю то, что от меня ожидали, — приоткрыла рот, чуть высунув язык, и закрыла глаза. Потом перевела дыхание, обхватила меня руками за ягодицы (к этому моменту обе служанки приспустили с них штаны до самых колен), широко раскрыла рот и буквально начала глотать меня, сама повторяя то, что делал с ее головой человек с сожженным лицом. Рот ее был полон слюны, которая начала течь из угла губ, она двигала головой все резче, и тут мой «яшмовый стебель» задергался, выпуская все новые и новые струи.

Кажется, я зашатался, готовый было упасть без сил, но две девушки подхватили меня под руки, а потом, пока я все еще стоял, расставив ноги над лицом Анахиты, они начали вытирать меня откуда-то взявшимися полотенцами — и этого мне оказалось достаточно, чтобы стебель снова стал яшмовым.

Тогда обе служанки мягко, но настойчиво заставили меня сделать два шага назад, и я оказался над животом и все еще раскинутыми, конвульсивно подергивавшимися иногда ногами Анахиты. Там, где от скользкой влаги мокро блестели ее курчавые волосы, они также прошлись полотенцами, и я с изумлением услышал рычание: этот звук издавал я сам.

Я чуть было не попал тем самым стеблем в маленькую ладонь какой-то из девушек, не успевшую убрать полотенце вовремя, ткнулся им под густой куст волос. И буквально провалился внутрь, в горячее и абсолютно мокрое и бездонное, скользя там без малейшего сопротивления. Странный чавкающий звук привел меня в полное исступление, я до сих пор не помню, сколько времени я, сжав ее мокрые ягодицы руками, пытался сильными движениями достать до дна — и не мог. Но и в этот раз в несколько движений все для меня кончилось.

По- моему, после этого я упал в обморок или на мгновение заснул, потому что дальше помню себя на коврике в углу, уже с завязанными кем-то штанами, и ощущаю полотенце (надеюсь, что оно было чистым) у себя на лбу. Несчастной Анахиты в полуподвале уже не было.

Что произошло? Что я сделал? Почему эти люди сейчас говорят мне «спасибо»? — тупо бились в горячей голове мысли. Лихорадка набросилась на меня с новой силой, а плечо ощущалось как-то по-иному, по-новому — не только чесалось, но и дергало. И я понял, что если немедленно не окажусь у любого, абсолютно любого лекаря…

Но слуга уже буквально грузил меня в седло мула, и дальше мы в какой-то момент оказались, вместе с животными, на широкой лодке на воде, в вечерней полутьме. Затем я увидел, что громадные башни уходят куда-то вправо, а мы продвигаемся к южной части города.

Я все больше и больше боялся, что сейчас упаду с седла в пыль. А еще боялся, что когда лекарь, наконец, посмотрит на мое плечо и пощупает пульс, он равнодушно скажет: поздно же, куда вы его притащили — везите обратно…

В общем, не было для меня сейчас места кошмарнее, чем то, куда меня везли.

То, что меня привезли в действительно страшное место, я уже точно понял, услышав дикий, натужный вопль, раздававшийся из-под низко провисших шатров, по которым качались оранжевые тени ламп. В любой другой ситуации я повернулся бы и бросился отсюда без оглядки. Но в голове у меня гудело и шумело, собственные губы и глаза были как чужие, в ране на лопатке как будто что-то шевелилось и грызло меня изнутри. А самое главное — я боялся упасть. Потому что хорошо знал: если я сейчас опущусь со сладким вздохом на эту твердую, чуть потрескавшуюся землю, то засну мгновенно, может быть, — навсегда.

Девушка со строгим лицом, бросив быстрый и профессиональный взгляд на руку и плечо, которыми я уже боялся пошевелить, повела меня мимо рядов лежавших на земле людей, мимо других таких же девушек, делавших что-то с липкими кровавыми тряпками, в самую большую палатку.

В ней стояло нечто вроде высокой лежанки, почти какой же, от которой я не так давно отошел.

Но на этой лежанке дергался длинный комок окровавленного мяса и жутко выл.

— Что, еще один? — набросился на меня взъерошенный человечек с налитыми кровью глазами. — Вы кто?

— Маниах. Нанидат Маниах, — послушно отозвался я.

И нарвался на самую неожиданную из всех возможных реакций.

— Маниах? А я — Шапур, преданный Мазде, царь царей Ирана и иных земель, из расы богов. Вы щенок, а не Маниах! Оборванец и самозванец! А если бы вы действительно были из дома Маниахов, то у вас не хватило бы наглости являться сюда! Три недели как у меня нет ни дирхема из этого почтенного дома — а теперь пойдите и объясните это тем, кого приводят сюда, по сорок-пятьдесят человек в день! Нет тут для них ничего — ни еды, ни трав, даррела нет, даже маковый сок не на что купить, а попробуйте выдержать без него такую боль! Да что я с вами говорю, мальчишка вы, и больше никто — а ну-ка, держите.

И я к полному изумлению обнаружил, что держу, наваливаясь всем телом, тот самый окровавленный обрубок, от которого уже не слышно было даже стона. А красноглазый человек делает с этим мясом что-то жуткое — отрезает от него куски, промокает какие-то места все новыми тряпками и попросту орудует над этим телом настоящей портняжной нитью с иголкой. И при этом постоянно бубнит себе под нос:

— Хм, это копье, это оно может, да… воткнулось и повернулось, а мне теперь думай, что делать. Кости, считай, уже нет — и что, будем резать совсем? Хм-м… И когда же этот юнец успокоится и перестанет колошматить людей — лучше бы всех сразу поубивал… Да сам доктор Бухтишу упал бы без чувств от того, что мы тут делаем. Все. Повязочка. А дальше… выживет — не выживет, есть такая игра.

Залитый с головы до ног чужой кровью и какой-то слизью, я начал опускаться на скользкую землю.

— А вам, собственно, что тут было надо, юнец? — заметил меня заново доктор. — Где? Ах, плечо… ах, кинжал… уж очень вы нежный — с такими ранами люди лежат неделю и потом садятся в седло… Хм. Так. Так. Это же надо так запустить ерундовую рану, порез, в сущности. А вы когда-нибудь видели, как из раны вылезают белые червяки с черными головками? Нет, нет, вот этого здесь делать не смейте. И без вас грязища. Глубокий вдох носом… Терпите. Хм-м. Если послезавтра не спадет жар, то благодарите дом Маниаха за то, что нет лекарств и что вы умрете от пустяка. Так бы я вас быстро поставил на ноги. Вот тут мы просто отрежем. И вот эту дрянь почистим, вытащим и выбросим. И зашьем. Вот и все. Повязочка… Так, даю вам чистую куртку, в том углу возьмите, а вместо штанов вот оберните… Будете как из народа арабийя. Это проще. Девушка, в дальний угол его куда-нибудь. Он сейчас будет спать. Завтра меняем повязку. Маниах, понимаете ли…

Шатаясь, побрел я куда-то, подталкиваемый бессловесной девушкой. Упал на свободную лежанку, пахнущую бараном.

Яростным огнем горело плечо, рука и весь бок, но почему-то сейчас боль эта уже не пугала — теперь это была какая-то правильная, веселая, согревающая боль. Хотелось спать, и было совершенно неважно — гонятся ли за мной двое, а то и трое неизвестных, или отстали. Мое путешествие было все равно закончено, и больше я попросту не мог уже сделать ни шагу.

Вяло и как во сне следил я, как на пустовавшую лежанку рядом со мной долго, на ощупь укладывался длинный детина; лицо бедняги, включая глаза, было почти полностью скрыто повязкой. Он улегся, вздохнул долгим-долгим вздохом — и, видимо, сразу же заснул.

Заснул и я, и все дальнейшее уже было лишь сном. Две тени легли на меня — длинные-длинные, они протянулись от самого входа в шатер. Ужаса не было — я знал, что следует лишь провалиться в сон еще глубже и приснится что-то другое. Может быть, даже — голос Заргису, говорящей мне при очередной встрече: я все о тебе знаю, ты прошел великий Путь уже восемь раз, тебе завидуют все торговые дома, твоим покупкам нет равных, ты стал знаменит. И я рада.

Но совсем другой, поистине кошмарный, сон все не уходил. Два человека оказались совсем близко. Один остановился чуть поодаль и даже повернулся ко мне спиной, высматривая, не входит ли кто в шатер. А второй чуть нагнулся надо мной, и рука его начала выползать из-за пазухи. И поскольку все это был только сон — такой сон, когда нельзя шевельнуть ни рукой, ни ногой, — то я совершенно не удивился, увидев, как веером разворачивается деревянная рукоятка и из нее появляется чуть искривленное жало тонкого ножа.

Да, в конце-то концов, когда же этот сон пройдет! Это ведь не я, и это происходит не со мной, хотелось мне крикнуть изогнутому в поклоне убийце. Мое место в этом мире — или под звездами Пути, среди голых камней и высохших речных русел, или среди потоков разноцветного шелка, струящегося в руках слегка раздраженного продавца. Вот он, стоящий на высоких сандалиях-подставках, со свисающими до пояса складками рукавов, в бурой шапке с торчащими шпильками, с жидкой бороденкой в три волоска. А вот чуть нахмуренный и придирчиво рассматривающий рулоны его товара согдиец — это я, настоящий я. Меня не может быть здесь, в городе бунтовщиков, где убивают людей и насилуют женщин, где я не понимаю ничего и не знаю никого. Я не могу валяться тут, раненный неизвестно кем и почему, с пульсирующим плечом, под кинжалом, который сейчас опустится на меня из-под полога шатра.

И тут длинной и призрачной тенью начал подниматься раненый с забинтованной головой, лежавший по другую сторону от меня. Человек этот как бы совершал одно длинное непрерывное движение — он одновременно левой рукой срывал повязку, и из-под нее показывалось знакомое лицо с чуть сплющенным, вдавленным носом и выпяченным подбородком. Правую же руку он вытягивал через мое тело в сторону убийцы, в руке этой мгновенно проблеснуло длинное, очень длинное, изящно выгнутое лезвие. И в этом бесконечном движении левое его плечо как бы отворачивалось от меня все дальше, он почти падал в повороте, а меч в правой руке с усилием тянул на себя, как веревку.

Тут мне во сне показалось, что нависшего убийцу с его кинжалом стошнило прямо на мою грудь — потому что он издал странный кашель, и что-то теплое полилось из его рта.

А длинный человек с мечом уже перешагивал через его и мое тело, двигаясь ко второму убийце. Но тот сделал что-то очень странное. Он не стал защищаться — было ясно, что шансов у него против меча не было никаких, и даже бежать, перепрыгивая через лежащих, тоже было бессмысленно, — а вместо этого неумело ткнул сам себя точно таким же длинным тонким ножом куда-то под ребра и начал опускаться, еле слышно произнося слово с длинной буквой «е» в конце.

Я потрогал пальцем густую жидкость, которой была залита только что выданная новая куртка, вздохнул и заснул беспробудно.

Глава 6

ПАИРИДЕЗО

Кажется, я проспал целые сутки или чуть меньше, проснулся полностью счастливым и увидел устремленный на меня упорный взгляд светло-серых глаз.

Длинный воин сидел рядом и никуда не спешил. Более того, он и на воина-то сейчас не был похож — куда девался этот длинный меч? Я спокойно и внимательно рассматривал его лицо с выдвинутым вперед подбородком и резкими, будто рукой художника обозначенными складками кожи.

Потом, не поднимаясь, наклонил голову (попросту прижал подбородок к груди) и сказал «спасибо».

Воин кивнул.

— Опасности больше нет? — прервал я, наконец, молчание.

Воин чуть сжал губы, поразмышлял, а потом опять кивнул. Я задумался и задал, как я сейчас понимаю, самый правильный в этой ситуации вопрос:

— А почему?

Вот тут я снова (после каравана) услышал, наконец, его голос — негромкий, уверенный и хрипловатый. И подумал, что голоса настоящих певцов вовсе не должны быть обязательно высокими и чистыми — если бы, например, этот человек вдруг решил запеть, то послушать его пришли бы многие.

— А потому, что те люди были очень плохо обучены. Они увлеклись, это дорого им обошлось. А дальше… ведь обычно они делают все заранее. Нанимаются на работу, перестают вызывать подозрения. Готовятся. Значит, пока вы здесь, под этими шатрами, новые убийцы должны устроиться в больницу или помощниками лекаря, или больными. Что нелегко, великого целителя Ашофте не обманешь. И затем они наносят удар неожиданно и так, чтобы все видели. Значит, у нас еще есть несколько дней.

— У нас? — спросил я после паузы.

— Я знаю, каким именем вы назвались целителю, — неохотно сказал он. И замолчал. А потом добавил: — Меня зовут Юкук.

Паузы между фразами нашего разговора становились все более напряженными.

— Но это даже не имя, — ответил, наконец, я. — Это кличка: сова. И она тюркская, а вы, уважаемый воин, похоже, хорасанец.

— Этой клички хватало, когда я работал последние годы на ваш торговый дом, — с некоторой долей иронии прозвучал его голос. — Но я вижу, что вам она неизвестна. И это означает… очень многое.

— Меня еще иногда называют Ястреб, так что мы оба — из птиц, — сказал я, неизвестно зачем. Стыдно признаться, но, кажется, для того, чтобы произвести впечатление.

— Вам нужно лежать, — сказал, помолчав, воин по имени Юкук. — А тем временем вы сами знаете, что делать.

Честно говоря, вот как раз этого я не знал абсолютно, и смысл его слов воссиял в моей бедной голове гораздо позже, через несколько дней. То была простая и очевидная мысль: надо бы как-то проверить, что за человек скрывается под кличкой «Юкук», пусть даже он спас мне жизнь.

Об этом, собственно, и говорил мой хриплый собеседник.

Очередная пауза становилась что-то уж совсем неприятной, а тогда я еще не знал, что с такими паузами делать. Поэтому я поддался на этот самый простой из приемов и решил прервать молчание:

— Итак, у меня несколько дней. А потом мне нужно узнать, как… как найти одну женщину. Про нее ходят странные разговоры. Она якобы насилует воинов на поле боя — хотя мне это кажется невозможным. И потом убивает их.

— Ах, эта женщина, — сказал Юкук и посмотрел на меня взглядом, в котором читалось многое — и удивление, и даже, как мне хотелось думать, уважение.

Вот теперь я замолчал всерьез. А он задумался. Затем произнес:

— Мне кажется, что вам сейчас важнее разобраться во всей этой истории с убийцами. Но если допустить, что тут есть какая-то связь…

И снова замолчал — но больше на его уловку я поддаваться не стал, вздохнул и закрыл глаза.



В том-то и дело, что теперь я уже точно знал — связь была. Потому что я довольно неплохо расслышал слово, которое произнес второй убийца — а точнее, самоубийца, — перед тем, как умереть.

Это было то самое слово, о котором говорил брат: начинается, вроде бы, на «па», примерно в четыре слога, и в конце длинный звук, похожий на «е» или «э».

Паиридезо.

— Гису, Гису, — говорит мой брат, в тот момент возрастом — меньше десяти лет, еще не толстенький, но уже очень зловредный. — А как на языке Ирана звучит это знаменитое слово, обозначающее сад — просто обычный сад? Парадизо? Парадиз?

— Па-и-ри-дезо, — отзывается маленькая рыжеволосая девочка, споткнувшись на долю мгновения на букве «р» и выговорив ее горлом.