Роскошный обед, отличавшийся тою особою респектабельностью, которая никогда не покидает гражданина Соединенного Королевства, был предложен нам вскоре по прибытии на станцию. Мы принялись за него с усердием путешественников, у которых долгий путь возбудил сильный аппетит. За столом прислуживали четыре рослых молодца с загорелыми лицами, рыжими бородами и широкими плечами, заставлявшими трещать надетое на них черное платье. Эти люди – настоящие скваттеры, два раза в году водящие свои стада на аделаидские рынки. Несмотря на свою грубость и дикость, они прислуживали с ловкостью людей лучших домов.

Сэр Форстер, собственник станции, имея по правую руку мисс Мэри, а по левую майора, исполнял обязанности хозяина с любезностью истинного джентльмена. Прямо против него сидел мичман Мак-Кроули, большой любитель выпить и поесть, которому теперь предоставлялся огромный выбор самых разнообразных произведений туземной и англо-французской кухни.

После отличного ракового супа майор, приверженец туземной кухни, – его старый слуга в этом отношении был артист первой руки, – обратил наше внимание на одно странное кушанье, совершенно неизвестное нам.

– Только, Кроули, и вы, Буссенар, прошу не судить о блюде по одному его виду, а сначала попробуйте, – проговорил он и показал нам фарфоровую тарелку, полную желтоватых трубок вроде макарон.

– Однако вид-то у вашего блюда непрезентабельный, – заметил я, брезгливо посматривая на кушанье.

– Попробуйте!

– А что это?

– Ах, какой вы недоверчивый человек! Да это личинки насекомых, вытащенные из зеленых стволов капустной пальмы.

– Личинки?!

– Да… За их появлением тщательно следили, потом их вымочили в ягодном соке каркаса. Это превкусное блюдо!

– Но это навозные черви! – не сдавался я.

– А устрицы разве лучше? А лягушки, одно из любимых французских блюд? Впрочем, увидите сами.

Соединяя слово с делом, он взял одну трубку большим и указательным пальцами и с наслаждением проглотил ее.

Я был побежден, если не убежден… попробовал, – сначала робко: оказалось очень вкусно.

– Что я вам говорил?! – вскричал торжествующим тоном майор. – А попробуйте-ка теперь тех насекомых, которых вы видите по левую руку.

– Какие насекомые? Разве это «не каштаны?

– Ваши каштаны – большие насекомые, до сих пор еще не определенные энтомологами, что, впрочем, нисколько не уменьшает их вкуса. Они занимают середину между пауками и жуками. Их собирают при восходе солнца и некоторое время держат на легком огне. Это поджаривание очищает их от ножек и крыльев, придавая в то же время им аромат и вкус, похожий на орехи. Туземцы их страшно любят. Европейцы, как видите, не отстают от дикарей.

Я сомневался, хотя результат первой попытки несколько ободрил меня. Э, да что тут! После личинок отчего не съесть и насекомого?! Я решился. Одно из самых крупных насекомых захрустело под моими зубами… Сердце мое волнуется при этом воспоминании. Мне казалось, что я жую горсть клопов. Я даже поверил бы обману, если бы не видел майора, который с наслаждением грыз ужасных животных.

– Не беспокойтесь, – произнес мой руководитель по части гастрономии, заметив мое смущение, – сосочки вашего языка скоро привыкнут, и вам это блюдо будет нравиться еще больше, чем мне.

– Сомневаюсь.

– А теперь отведайте филе вон из той прекрасной пресноводной трески: это чудо что такое. Да только поторопитесь, а то Кроули все скушает один.

– Дорогой майор, – сказал со своей стороны лейтенант Робертс, – обращаюсь и я к вам, как к известному знатоку туземной кухни, будьте добры объяснить мне, что там за блюдо?

– Какое блюдо, милый Робертс?

– Напротив вас. Я вижу тут в желтом соусе с фасолью какие-то куски мяса, похожие на ободранных мышей.

– Ободранных мышей! – вскричал в негодовании майор. – Ах, Робертс! Как вы неуважительно отзываетесь о колониальном поваренном искусстве!

– Но, дорогой майор… вид-то у них…

– Ваши ободранные мыши, – продолжал с комическою важностью Гарвэй, – маленькие опоссумы.

– Майор, – вскричали мы в один голос, – простите европейским дикарям их невежество!

Эта комическая просьба рассмешила майора, который продолжал свои объяснения.

– Опоссум, – говорил он, – родит дюжину маленьких, плохо развитых и похожих больше на куски мягкого желатина детенышей. Маленькие, величиною с вишню, зверьки, подобно рожкам, пристают к груди матери и в таком положении остаются день и ночь в продолжение месяца. С истечением этого срока их кормление молоком матери кончается. Но при малейшем шуме они все-таки бегут к груди в обширную материнскую сумку. Те, которых вы видите перед собою, взяты как раз в последний момент их питания: это опоссумы-сосунцы. Мой Том очень искусен в приготовлении этого блюда. В интересах ваших добрых отношений к нему, попробуйте его; я уверен, что оно покажется вам превосходным.

– Несчастью навлечь неблаговоление Тома, – возразил я со своей стороны, – я предпочитаю ростбиф и жаркое и, не медля более, сейчас наверстаю потерянное время.

– Я далек от мысли порицать вас за это, однако, вы можете безопасно по крайней мере отдать честь этим маленьким птичкам.

– О да! – откликнулся Кроули с набитым ртом, – это ведь австралийские овсянки?!

– Кой черт овсянки! Мы говорим совсем не о них, а о полевых жаворонках Франции. Смотрите, милый Буссенар, здесь видна и этикетка. Я знаю ее хорошо.

– Вот это правда, – отвечал я, любуясь надписью на родном языке. – Однако какая необыкновенная встреча: произведение Франции и… в австралийской пустыне!

– Мне присылают их из Франции четыре или пять раз в году, – скромно заметил сэр Форстер, – это великолепное блюдо.

– Майор, – вскричал я в волнении, – не обращаю внимания на ярость Тома и во всеуслышание провозглашаю превосходство родных жаворонков над сосунцами опоссума и обжаренными тараканами! За здоровье сэра Форстера! За здоровье нашего хозяина!

– Вы правы, мой милый француз, за здоровье сэра Форстера! За счастливый исход нашего предприятия! – проговорил майор, чокаясь со мною. – Несмотря на горячие просьбы нашего хозяина, – тут Гарвэй красноречивым жестом поблагодарил сэра Форстера, – мы не можем провести у него более одной ночи. Тем не менее этот достойный человек, желая подольше побыть с нами, решился верхом проводить нас до границы своих владений, в которых на пространстве четырехсот квадратных верст пасется пять тысяч быков, сорок тысяч овец и не знаю, сколько тысяч лошадей.



– До свидания, счастливого успеха! – проговорил сэр Форстер, пожимая руки. – Не забудьте меня при возвращении!

– До свидания! Счастливо оставаться! – отвечали мы, прощаясь на другой день с гостеприимным хозяином на рубеже его владений.

Снова потянулся наш долгий путь. Дни проходили за днями, спокойно, без утомления для нас. Один только жар становился все чувствительнее. Это было единственное неудобство, встреченное нами среди роскошной тропической растительности. В общем же путешествие проходило очень приятно; на каждом шагу нас ожидали невыразимые картины дикой, но щедрой природы юга; словом, мы все более углублялись в страну неожиданностей и противоречий.

Перейдя реки Сиккус и Пасмур, наш караван двинулся мимо холмов Флиндерса. Тут сорок верст отделяли нас от телеграфных столбов станции Бельтона. При подобной близости моментальной почты у меня явилось сильное желание послать телеграмму в родной Париж с добрым пожеланием своим литературным товарищам, однако моя воля преодолела, хотя не без сожаления, это искушение.

Вдруг я хватился герра Шаффера. Куда же скрылся наш скромный и усердный начальник каравана? Никто не мог ответить мне на это: он словно в воду канул.

– Он догонит нас на дороге, – заметил сэр Рид. Однако я обеспокоился, и прежние подозрения стали закрадываться в мою душу.

Старый скваттер не обманулся: вечером немец присоединился к каравану. На удивленные взгляды всех нас он хладнокровно отвечал, что увлекся стаею казуаров. В качестве счастливого охотника он представил нам даже одну из этих огромных птиц, повешенную у него на луке седла.

Однако мне почему-то не верилось его словам; я быстро взглянул ему в глаза. Мне показалось при этом, что он немного смутился и слегка покраснел. Я перевел глаза на лошадь. Бедное животное было все в мыле и крови. Какой страшный бег должно было оно вынести, чтобы дойти до подобного состояния? Не знаю почему, острое подозрение снова защемило мне сердце. Что, если эта охота только отвод наших глаз, если его отсутствие имело другую цель? Из-за казуаров не мучат так лошадей, как бы последних ни много было. А если немец замышлял недоброе?.. При этой мысли у меня появилось неодолимое желание всадить пулю в лоб почтенного герра, несмотря на все доводы рассудка, что поведение его пока было безупречным.

Ах! Как я сожалею теперь, что не последовал этому первому движению, безумному, глупому, – называйте как хотите, – но инстинктивному! Скольких страшных бедствий мы избегли бы! Но тогда никто не предполагал никаких злых замыслов в тевтонце.

Мы проехали, не останавливаясь, мимо Вильком-Майна (Счастливые Рудники), едва возникшего города, где только несколько домов возвышаются среди невообразимой смеси палаток и дощатых бараков. На улицах целые болота, в которых телеги увязают до осей, а лошади по самую грудь. На каждом шагу, подобно Балларату и Бендиго, свистят и дымят паровые машины. Их серный дым застилает свет, шум заглушает речь. Здесь разработка копей ведется почти исключительно крупными обществами с солидными капиталами. Диггеров почти не видать, разве только изредка попадаются небольшие кучки их, промывающих песок. Зато всюду глаза наталкиваются на группы «желтолицых жителей неба», с необыкновенным терпением и старанием промывающих и перемывающих песок, уже разработанный обществами.

Наконец переступив тридцатую параллель и реку Тайлор, мы миновали озеро Грегори. Еще сотня верст, и можно было достигнуть Купер-Крика. Половина пути тогда пройдена – конечно, половина самая легкая.

Раз утром мы с Кириллом опередили караван на несколько сотен сажен. Своих собак я благоразумно держал на своре, во избежание каких-нибудь необдуманных выходок с их стороны. Вдруг они стали выказывать признаки беспокойства и с глухим рычанием рваться с привязи. Одна из них оторвалась и с яростным лаем бросилась к густому кустарнику.

Я поспешил за ней, осторожно раздвинул широкие листья и, – судите о моем удивлении, – увидел перед собою нагого молодца, черного, как солодковый корень. Туземец, удивленный не менее моего, в остолбенении уставился на меня, вращая своими белками. Но через минуту страх перед белым заставил его бежать.

Бегство его совсем не входило в мои расчеты; черномазый мой мог призвать своих, и кто знает, что случилось бы? Зная об ужасном действии, которое огнестрельное оружие производит на этих детей природы, я мгновенно поднял свой револьвер и один за другим выпустил шесть зарядов над самою головою молодца.

Глава 8

Черный объедало. – «Кооо-мооо-гооо-ееее!!» – Черномазая банда. – Наш Том загордился. – Корробори. – Благодарность дикарей. – Что такое бумеранг. – Чудесное оружие. – Ловкость наших черных приятелей. – Прощание.



Опешив от неожиданности, грохота, дыма и огня моих выстрелов, дикарь уморительно подпрыгнул, как заяц, точно свинец уже попал ему в икры, и растянулся на земле с таким комически-жалким выражением покорности, что я расхохотался до слез.

Между тем к месту происшествия прибежал Том. При виде своего соотечественника он обратился к нему с несколькими фразами на каком-то гортанном наречии, сопровождая свои слова для большей, верно, выразительности чувствительными толчками в бока. Подобное энергичное обращение сразу возымело действие: туземец робко поднял на меня глаза, но затем тотчас же снова распростерся на земле с глупою миною дикаря, выражающего свое почтение перед высшим существом.

Вид бродяги был очень жалок: загорелый, истощенный до крайности, поджарый, подобно голодному волку, он, казалось, умирал от голода. Из жалости ему дали кусок хлеба. Несчастный бросился на него с волчьей жадностью. Слышно было только, как хрустели его челюсти. Через минуту от пятифунтового хлеба осталось одно воспоминание. Я смотрел и дивился, какой чудовищный желудок был у этого дикаря: вслед за хлебом он отправил в свою утробу добрый кусок мяса, равный порциону по крайней мере взвода солдат (а вы знаете, какова мясная порция английского солдата). Здоровый ковш рома, жалобно выпрошенный у нас, закончил завтрак нашего объедалы и привел его в блаженно-веселое состояние, выразившееся у него кувырканьем, обезьяньими гримасами и бессвязным бормотанием.

Обратившись потом к лесу, он сложил у рта обе руки в виде воронки и во всю глотку заорал: «Кооо-мооо-гооо-ееее!!!»

Этот крик, одинаковый у всех австралийских дикарей, от Сиднея до Перта, от мыса Йорк до Мельбурна, несомненно, служил призывным сигналом: очевидно, наш молодец, восхитившись радушием белых, приглашал и собратьев своих попировать за чужой счет.

Наше предположение оправдалось при виде целой толпы черномазых, робко приближавшихся к нам со знаками глубочайшего уважения. Всего их было, мужчин и женщин, человек до ста, не считая многочисленных детей, сидевших по двое, по трое у каждой женщины в плетеной корзине за спиною. Тошнотворный запах, бросившийся нам в нос при их приближении, заставил нас невольно отшатнуться. Решительно, австралийский дикарь – самое нечистоплотное животное! Какая вонь! Какая грязь! И эти жалкие двурукие, смеющиеся идиотским смехом мандрила, называются царями природы! Не верится даже!

Между тем, ободренные нашими добродушными взглядами, дикари подошли поближе и жалобно стали стучать кулаками по животу, указывая этим на свой сильный голод. Мы дали им остатки обеда, на которые они накинулись с такою жадностью, как ранее их собрат.

Утоливши свой голод, черная банда живо развеселилась. Несколько стаканов рома и коньяку окончательно привели их в благодушное настроение. Как ни в чем не бывало, дикари принялись наперебой развлекать нас своими обезьяньими кувырканьями. Не знаю почему, но, глядя на них, мне вдруг пришло в голову, что они сейчас станут на четвереньки: до того все их ухватки напоминали животных.

Наш Том, казалось, смотрел на этот сброд с глубоким презрением. Подумайте! Те ходили нагишом, а он одет в настоящие панталоны, правда немного стеснявшие его, но зато как он был в них величествен! Далее, ярко-красная фланелевая рубашка облегала его торс, широкий кожаный лакированный пояс, где висели нож и револьвер, стягивал его стан; прибавьте к этому, что он говорил по-французски! Столько важных преимуществ могли хоть кому вскружить голову. Неудивительно поэтому, что он обращался с соплеменниками как их начальник, а те почитали его, как бога.

Виды старого дикаря, однако, не простирались так далеко: ему просто хотелось получше угодить нам. Заметив, что его сородичи очень забавляют нас, он приказал им, в оплату за наше угощение, протанцевать «корробори».

Невозможно описать той важности, с какою он обратился при этом к сэру Риду:

– Господин, черные хотят танцевать «корробори».

Слышите? – Черные!.. Каково? Мы все искренне расхохотались. По знаку чудака начался «корробори». Он состоял в разнообразных прыжках вперед, назад, в стороны, в кривляньях и ломаньях, удививших бы любого клоуна, наконец, в воинских упражнениях. Черномазые удальцы ловко метали свои копья, на лету подхватывали их, опять метали, прыгали друг через друга, боролись, шумели, орали во все горло… Через полчаса, запыхавшись от усталости, плясуны в изнеможении повалились на землю. Наградою за танец было новое количество провизии, которую они приняли с гримасами живейшей благодарности. Начальник племени, отличавшийся от своих подчиненных только пером, продетым сквозь ухо, да ожерельем из змеиных зубов, захотел со своей стороны отблагодарить нас.

– Прежде чем возвратиться в родные леса, прошу белого господина принять от меня на память этот бумеранг, – так обратился он к сэру Риду через Тома.

Такое деликатное внимание тронуло нас до глубины души. Черные, казавшиеся нам почти животными, поднялись в наших глазах. Еще более тронуло нас, когда все они, словно по данному знаку, поднялись с мест и стали предлагать нам свое оружие: кто копье, кто дротик, кто каменный топор. Подобное дружелюбие заставило даже мисс Мэри отбросить свое отвращение и брезгливость. Она ласково подала женщинам несколько кусков материи, что привело тех в невыразимый восторг.

Благодарные дикари превозносили нас до небес. А один из них пошел еще дальше и, подойдя ко мне, пантомимою показал мне употребление бумеранга.

Бумеранг – оружие, известное только у австралийских дикарей. Это – кусок твердого черного дерева, немного изогнутый, длиною вершков в семнадцать, шириною в два вершка и толщиною в один. Посередине он выгнут в дугу, а на одном конце утолщен и закруглен; другой конец плоский.

При его употреблении туземец схватывает обеими руками за утолщенный конец, некоторое время быстро кружит над головою и потом с силою бросает его.

Тут происходит очень странное явление. Бумеранг, кружась и со свистом разрезая воздух, отлетает сажен на семь-десять и падает на землю, но в ту же минуту отскакивает и быстро возвращается назад, ломая и разбивая все встречное.

Искусство сообщить ему это движение зависит от умелости надлежащим образом держать руку при бросании, что не удавалось еще ни одному европейцу; а как им владеют туземцы, показывает следующий случай.

В двадцати пяти шагах от нас, на низкой ветви мимозы, сидел вяхирь. Не чуя близкой беды, бедный голубок с тихим воркованием занимался своим туалетом. Черномазый артист захотел на нем показать свое искусство. Отскочив аршина на три, он ловко метнул своим оружием в птицу.

Та не успела взмахнуть крыльями, как смертоносный удар поразил ее, разбив и ту ветку, на которой она сидела. Тотчас после того бумеранг послушно возвратился к ногам владельца, а пораженный насмерть вяхирь без звука стремительно упал на землю. Мы невольно вскрикнули от изумления.

Для большего эффекта чернокожие показали нам еще следующий опыт. Один из них, отойдя сажен на пятнадцать, воткнул свое копье в землю, на конец древка поместил убитую птицу и возвратился к нам. Потом, встав спиною к своей цели, дикарь бросил бумеранг в направлении, прямо противоположном тому, которого следовало держаться. Оружие упало шагах в десяти от него, коснулось земли, как и в первый раз, затем снова отскочило, прожужжало мимо самой головы охотника и, подобно молнии, опустилось на птицу. Удар был так силен, что не только птица, а и само копье разбилось вдребезги.

После этого наши минутные друзья собрали свои снаряды, снова засвидетельствовали нам свою глубокую благодарность и исчезли на наших глазах. Свежий ветер развеял их запах, и только обглоданные кости, остаток их пира, указывали на след дикарей.

Глава 9

Среди австралийской пустыни. – Природа пятой части света. – Растения и животные. – Птицы. – Каменистая пустыня. – Ночлег. – Лес без тени. – Адская жара. – Волнение Тома. – «Ваи-ванга», или птичье дерево. – Безрассудная отвага Кирилла.



Странное путешествие! Удивительный край! Мы ехали уже двадцать пять дней, и огромное расстояние в восемьсот верст отделяло нас от Мельбурна. Купер-Крик, могила славного Бурке, осталась позади нас в шестидесяти верстах. Мы вступили в такую страну, где не ступала еще нога ни одного европейца. И тут, и далее, на тысячу верст перед нами, лежала девственная австралийская пустыня…

Непроницаемый покров, закрывавший таинственный материк, стал наконец мало-помалу подниматься передо мною. Наши европейские взгляды понемногу стали свыкаться с австралийской природой и ее странностями. Мы уже освоились с той мыслью, что здесь каждый шаг может спутать любого натуралиста-классификатора, и бросили все попытки точно определить здешнюю фауну или флору. Казалось, здешняя страна капризна, подобно дитяти. Нельзя установить никакого правила, никакого порядка, – это обширный хаотический пандемониум, где природа всеми силами борется против медленного, но неотразимого влияния совершенствования. Оттого и животное и растительное царство здесь как бы остановились в своем развитии, сохранив свой допотопный вид.

Растения здесь почти исключительно однодольные или тайнобрачные, то есть самые простые в растительном царстве; но зато они достигают огромных размеров, например, встречаются папоротники в сто пятьдесят футов!

Животные – только травоядные и принадлежат к разряду сумчатых, то есть имеющих прибрюшную сумку, куда они прячут своих детенышей. Все они отличаются своими причудливыми формами тела, как, например, кенгуру или утконос, наполовину зверь, наполовину утка.

Большая часть птиц носит такой же странный характер. Окраска, величина, голос – все сразу отличает их от европейских собратьев, все поражает натуралиста. Там ара – величиною с курицу, лебеди – черные, казуары – хотя птицы, но не летают. У этих странных птиц самки кладут только яйца, а самцы высиживают и выкармливают детенышей.

Эти заметки я делал у подножия огромного дерева, удивительные листья которого не могли дать нам здесь ни малейшей тени. Мы уже два дня как вступили в знаменитую каменистую пустыню, где только и попадаются подобные деревья. Однако усталость заставила нас довольствоваться и этим местом для лагеря. Заморив свой голод сухой говядиной, мы поудобнее завернулись в свои плащи и улеглись спать.

Веселое щебетание птиц разбудило нас на рассвете. Минуты через четыре все было собрано, и наш караван направился в путь. Жгучий жар скоро сменил довольно ощутительную свежесть прошедшей ночи. Едва солнце явилось на горизонте, как мы уже почувствовали себя словно у пылавшего костра. Три часа продолжалась мучительная пытка; мы просто горели от жары, наши животные чуть не падали от усталости, а все не встречалось ни листка зелени, ни малейшей тени. Ни одно дуновение ветра не шелестило листья странных деревьев, словно это были окаменевшие отростки. Листья у всех них были прикреплены к ветвям острием вниз и обращены к солнцу ребром, так что все солнечные лучи, нисколько не задерживаясь ими, целиком падали на наши бедные головы. Адский жар доводил нас до полного изнеможения.

Наконец мы вышли на одну прогалину. Огромное дерево, гигант между прочими, гордо возвышалось здесь посередине и, – благодарение небу! – имея обыкновенные листья, обещало нам отрадную тень. Мы готовились тут расположиться.

Но что это сделалось с Томом? Он кричит, машет руками, волнуется. Не поражен ли он солнечным ударом? Это было бы очень печально. Все с сожалением смотрят на беднягу. Один майор, зная хорошо своего слугу, не разделяет общего мнения. В голову его всходит мысль, что, верно, случилось что-нибудь очень неладное. Он командует: «Стоп!» – и подъезжает к Тему. Тот с сильною жестикуляцией указывает на дерево, предмет наших мечтаний, и произносит несколько малопонятных для нас слов, что производит, по-видимому, сильное впечатление на майора.

– Что за причина остановки, майор? – спрашиваю я, устав ждать. – Скорей к тени, к тени: мы умираем от жары, особенно мисс!..

– Очень жаль нашу милую девушку, но здесь невозможно сделать привала, а нужно как можно скорее бежать.

– Бежать?.. Зачем?

– Вы знаете, как называется это дерево? – Ваи-ванга. Понимаете ли, ваи-ванга?

– Ничего не понимаю, – откровенно сознался я.

– Да это «птичье дерево»!

Я расхохотался.

– Милый друг, здесь все деревья птичьи.

– Я никогда раньше не видал этого растения, но хорошо знаю его репутацию по рассказам охотников. Они не преувеличивают. Видите сами, в каком возбужденном состоянии мой Том!

– Э! Я вижу перед собою одну большую крапиву, по-моему, совершенно безвредную, хотя ожог ее и не особенно приятен…

– Скажите – смертелен.

– Ну, это вы преувеличиваете.

– К сожалению, нет. Это дерево хорошо известно австралийским натуралистам. Его называют «птичьим деревом» потому, что всякая птица, которая коснется его смертоносных листьев, в одно мгновение падает мертвою.

– Черт возьми! Да вы шутите?

– Время ли шутить? Посмотрите, сколько маленьких скелетов валяется кругом дерева: это все его жертвы!

– Нужно, значит, отказаться от тени и опять возвратиться в пекло? – проговорил я с неудовольствием.

– Нужно ехать поскорее.

Я подошел к удивительному дереву и с любопытством натуралиста, нашедшего диковинку, принялся рассматривать это дитя австралийской природы.

– Глупости! – раздался голос за мною. – Это все бабьи сказки. Ну видано ли, чтобы дерево сожрало целого человека? Еще какую-нибудь пичугу, – можно поверить. А то… Нет, я пойду, лягу там!

Это говорил Кирилл, мой Фома неверующий. Он приближался твердыми, уверенными шагами.

– Берегись! Если случится с тобою беда, я буду безутешен.

– Что вы?! Бояться пустой травы! Эх, как вас напугал черномазый! По мне – это все выдумки его. Смотрите!

И, присоединяя дело к слову, мой Кирилл храбро схватился за один из широких листьев, висевших на пять футов от земли. Но не успел он докончить своих слов, как всею массою тела тяжело упал на землю.

Глава 10

Смертоносное растение. – Черный эскулап. – Удивительное лекарство. – Спасение. – Мы въезжаем в лес. – Загадочное происшествие. – Вайненд. – Странное существо. – Меткий выстрел. – Обманутый лакомка. – Плотоядное растение. – Рискованный опыт. – «Ой, ой! Больно!» – Съеденный ара. – Глупый край.



При виде безжизненного тела друга у меня вырвался отчаянный крик: я думал уже, что все кончено… Все потеряли голову, только Тому не изменила его самоуверенность. По его энергичному знаку мы вынесли бедного малого из-под зловредной тени. Смертоносный лист остался в его конвульсивно сжатых пальцах. Тогда старик, обернув материей свою руку, для предохранения от ядовитых прикосновений, осторожно вынул этот лист и далеко отбросил его. После этого мы раздели больного донага. Странно: на теле не было никакой раны.

Это любопытное явление сильно поразило меня. Тщетно я искал объяснение ему, – ни прочитанные книги, ни прежняя моя практика не могли дать его. Раны не было, только матовая бледность покрывала всю левую сторону тела. Вся она была холодна, бескровна и бесчувственна, как будто подверглась действию анестезирующего вещества.

Схватив бывший при нас спирт, я принялся сильно растирать пораженные части, но без видимого результата. Однако бившееся, хотя и слабо, сердце не лишало меня надежды. Растирание продолжалось, но холодный пот начал уже прошибать меня при виде безуспешности всех стараний. Куда же это девался Том? Вот уже двадцать минут, как он пропал. Что делать! Все мое знание оказывалось бессильным!

Вдруг короткий горловой звук заставил меня поднять голову: передо мною стоял старый Том с пучком трав в руках. Взяв горсть травы, он разжевал ее и выплюнул сок на пораженные места, которые затем принялся растирать. Я помогал ему по мере сил. Бедный старик жевал до утомления своих челюстей, до того, что у него истощились слюнные железы. Зеленоватый сок тонкими ручейками тек по членам Кирилла, грудь которого слегка заколыхалась. Со своей стороны я производил искусственное дыхание. Потом, желая помочь более существенно, я тоже схватил горсть принесенной травы и доверчиво положил ее в рот, но сейчас же с криком выплюнул. Из каких адских веществ Том составлял свое лекарство? Мне казалось, что это был самый крепкий кайеннский перец. Я поспешил выполоскать поскорее свой обожженный рот. Между тем на Тома жгучее вещество, по-видимому, не производило никакого действия. Он хладнокровно продолжал жевать и выплевывать слюну.

Наконец, благодаря нашим усилиям, больной открыл сначала один глаз, потом другой и сделал несколько слабых движений. Чтобы ускорить его выздоровление, мой черный эскулап растер на ладони остаток своих растений и, приготовив что-то вроде пластыря, облепил им всю больную часть тела. Потом он попросил у меня сигаретку, закурил ее и уселся на корточки перед больным, бормоча какие-то непонятные слова.

– Что это ты говоришь?

– Хорошо будет, если твой будет растирать.

– Да? Так давай же!

С этими словами я поднял пластырь, под которым наш больной кричал, как бесноватый.

Следствием своеобразного пластыря и наших вторичных растираний было то, что болящие места на теле Кирилла покраснели, точно у вареного рака. Но, о Гиппократ! Какой зато результат! Больной делает движение, старается приподняться…

– Друг, – нежно обратился к нему тогда Том, подавая свою чудесную траву, – скушай ее!

– Слышишь ли, Кирилл? Он просит тебя пожевать травы. Возьми же!..

– Ох! Ох!

– Ну же, бери скорее!

– Хорошо… давайте… но… оденьте меня!..

Эта просьба, произнесенная слабым голосом, невольно заставила меня улыбнуться. Мы удовлетворили его желание и потом отнесли под деревья, неподалеку от наших беспокоившихся друзей.

– Лучше ли тебе? – обратился я, наклонившись к больному.

– Немного. Я все еще чувствую слабость в ногах, но это пройдет. Да что за черт я жую? – продолжал он более твердым голосом, – как будто похоже на щавель.

– Как? Тебе не жжет рот?

– Нет.

– Так жуй больше.

Я посмотрел повнимательнее на растение. Его красная нервация и длинные листья сразу открыли, что оно из рода кислицы. Его удивительный сок, очевидно, служил противоядием ужасному растению.

Благодаря искусству Тома Кирилл, наконец, встал на ноги. Его благодарности к избавителю от смерти не было конца. С чувством пожимая руку черного врача, он тут же снял с себя свои серебряные часы и отдал их удивленному Тому. С тех пор луковица Кирилла болталась на шее австралийца между его амулетами и ожерельями. С этих же пор дружба до гроба соединила старика туземца и моего верного товарища.

Прошло с час времени после этого случая, который мог иметь столь печальные последствия. Жгучий жар расслаблял до невозможности наши члены. Дыхание в груди спиралось. Еще верста – и мы свалились бы в полном упадке сил. К счастью для нас, лес (если, впрочем, можно так назвать невероятную смесь необыкновенных австралийских растений) внезапно изменился.

Странные деревья с тонкими, проволочными листьями цвета меди или цинка исчезли. Красивые ручейки, покрытые великолепными цветами, зажурчали в высоких берегах.

– Ура! Друзья мои! – вскричал майор, давая шпоры своей лошади. – Два дня отдыха здесь не будет много!

Наш друг был всего саженей на десять впереди нас. Желая со своей стороны поскорее избежать палящих лучей солнца, каждый из нас тоже пришпорил свою лошадь. Но тут произошло нечто удивительное. Едва майор въехал под прохладную тень, как его лошадь задела ствол одного огромного эвкалипта; почти в тот же момент на ее круп свалился длинный кусок коры. Испуганное животное сделало ужасный скачок, так что, будь на месте майора менее искусный наездник, он был бы непременно вышиблен из седла. Потом скакун вдруг поднялся на дыбы, закружился, зафыркал и стрелою пустился вскачь с жалобным ржанием, закусив удила.

– Вперед, господа! – вскричал лейтенант Робертс.

– Случилось что-то странное! Вперед, не жалейте своих коней!

Мы помчались как бешеные за испуганною лошадью, которая уже совсем не слушала голоса хозяина.

– Знаете что, господа? – сказал Робертс, человек необыкновенно хладнокровный и с быстрым взглядом. – Не пустить ли пулю в круп лошади? Это задержит ее бег.

– Берегитесь! – отвечал я. – Я не боюсь, что вы раните майора, но если раненое животное упадет, всадник погиб.

Прошло четверть часа бешеного галопа. Расстояние между нами и майором стало заметно сокращаться. Вот уже можно было слышать его голос. Между тем его измученная лошадь начала как будто замедлять свой бег. Ее горячее дыхание, со свистом вылетавшее из ноздрей, сделалось прерывистым. Она стала поворачивать свою голову направо и налево, раза два-три споткнулась, потом вдруг тяжело повалилась на бок, едва не придавив всадника. К счастью, тот не потерялся и ловко выпрыгнул из стремени.

– Ах, черт возьми, майор! А вы ловко скачете!

– Право, я не знаю, что сделалось с моею лошадью: она совсем обезумела.

В то время как мы соскакивали на землю, животное сделало новый прыжок и попыталось было бежать, но повод, сдержанный сильною рукою майора, заставил ее отказаться от этой попытки.

Мы поспешили посмотреть на круп, где, по-видимому, крылась причина ее бешенства.

Там, впившись в тело лошади, лежало какое-то мягкое, морщинистое, бесформенное, ужасное, коричневато-грязное существо, которое мучило несчастного коня.

– Ужасный зверь! – вскричал я с отвращением.

– Вайненд, – сказал спокойно Том, вытаскивая из ножен свой длинный нож. – А, ты пила кровь господина Али. Так вот тебе!

С этими словами добрый старик разрезал странное существо по всей длине его тела. Внутренность его была вся наполнена кровью. Пять секунд спустя оно упало как пласт на землю.

Освободившись от своего врага, благородное животное сразу успокоилось, повернуло свою умную голову к избавителю и попыталось зализать свои бока, откуда кровь лилась более чем из сорока ран.

Том и тут поспешил ей на помощь. В то время как он примачивал ей укусы свежею водою, мы с любопытством рассматривали странное существо, трепетавшее на земле в последней агонии.

Оно имело в длину около шестнадцати вершков, четыре в ширину посередине и около двух в толщину. Эта масса, где не было ни головы, ни глаз, ни членов, представляла бесформенную мякоть, которую издали легко было принять за кору эвкалипта. Я ногою поворотил удивительное животное, и мы увидели его брюхо, вид которого был ужасен и в то же время отвратителен.

Семьдесят пять или восемьдесят присосков, аналогичных с щупальцами спрута, расположенных в три линии, открывались в желудок, как у пиявки, и представляли из себя огромные рожки.

Том, наш старый учитель по австралийской естественной истории, объяснил нам, что это животное обыкновенно держится в извилинах древесной коры и там ожидает свою добычу, о приближении которой узнает посредством длинных, чувствительных волос, служащих его единственным органом внешних чувств. Питается оно сладким соком молодых деревьев, кровью животных с гладкою кожею, лягушками, иногда нападает даже на туземцев, к коже которых пристает с такою силою, что только одна смерть может заставить его отпустить добычу.

Достаточно поглядев на отвратительное животное, мы возвратились в лагерь, где уже начали беспокоиться о нашем отсутствии. Двух подобных происшествий в одно и то же утро было слишком много даже для таких страстных искателей приключений, как мы.

Мак-Кроули закурил свою неразлучную сигару и сибаритом разлегся в тени огромной софоры с длинными, толстыми ветвями.

– Жалко, нет свежей провизии, – печально произнес он с видом человека, у которого никакие нравственные потрясения не могли заглушить требований желудка.

– Нет, мой милый Кроули, неправда: ведь вам обещали на завтрак одного прелестного ара с сочным мясом, с…

– Ах, отстаньте перечислять! – воскликнул он с комическим отчаянием. – Только раздражаете аппетит!.. Однако, – продолжал он, переменив тон, – какая ужасная участь ожидала вашего Кирилла – быть убитым страшными иглами гигантской крапивы!

– Кстати, Робертс, видите ли, как нежно ухаживает Том за «господином» Али! А вы хотели еще пустить пулю в бедное животное. Это был бы большой убыток.

– Стойте! Мне пришла в голову одна мысль!

– Говорите, говорите, друг!.. Какая?

– Нужно утешить Кроули; для него ведь не иметь жаркого равносильно потерянному дню.

– Ага, понимаю! Вы идете промышлять для него ара?

– Конечно.

– Робертс, – сказал Кроули, – ваша дружба отныне для меня выше всего на земле. Благодарю и принимаю.

– Не стоит благодарности, – с улыбкою отвечал лейтенант, – поблагодарите после, когда я застрелю вам одну из тех чудных птиц, которые кудахтают на высоте четырехсот футов над нами!

– Идите, идите, мой друг, и да будет на вас благословение неба.

Мичман лениво поднялся, поправил свой головной убор и подсел к нам. Робертс ушел вперед с маленьким карабином Флетчера, с которым он производил чудеса по части стрельбы.

– Если выстрел будет удачен, Робертса по праву можно назвать удивительным стрелком, – заметил Кроули.

– Дело, – хладнокровно заметил со своей стороны Кирилл, волоча левую ногу, еще не оправившуюся от прикосновения крапивы.

– В десять секунд, господа, одна из этих птиц упадет на землю.

– Посмотрим, – сказал мой скептик.

Робертс, выставив левую ногу вперед, голову отклонив несколько вправо, медленно прицелился. Прошло две секунды. Вдруг легкий дымок вырвался из ружейного дула, послышался треск и шум… Испуганные птицы моментально разлетелись во все стороны. Только одна мгновение держалась еще лапками за вершину дерева, где сидела, затем отчаянно вскрикнула, выпустила точку опоры и стала медленно падать на землю с распростертыми крыльями.

Громкое «браво» приветствовало искусного стрелка.

– Я скушаю ара! – заликовал мичман.

Бедный Кроули! Между блюдом и его ртом, или, скорее, между жарким и вертелом, находилась еще целая бездна. Дичь не упала на землю: она встретила при падении широкий лист прекрасного нежно-зеленого цвета, толстый и разрезанный до половины в длину. Едва птица прикоснулась к нему, как лист вдруг сомкнулся и скрыл добычу с глаз изумленного лакомки.

Мы единодушно расхохотались при виде смущенной физиономии нашего мичмана.

– Кроули, ведь и вам, пожалуй, придется кушать сушеную говядину из фуры номер два.

– Подождите! Она еще упадет.

– Если вам доставит это удовольствие, стойте тут, а мы пойдем завтракать. Прощайте! – И мы со смехом направились к своим фурам.

– Я вас прошу, подождите пять минут, – умолял раздосадованный Кроули. – Буссенар, вы видите необыкновенный случай, и ваши познания в естественной истории обогатятся новым наблюдением.

– Это, господа, действительно необыкновенно, – обратился я к остальной компании, польщенный в своем самолюбии званием ученого in partibus. – Здесь странная тайна…

– К которой я найду ключ, – заявил твердо Кроули. – Вы увидите, этот лист не съест меня.

– Не трогайте, не трогайте, сударь! – остановил его испуганный Кирилл. – Разве вам мало случая со мною? Я уверен, что если вы прикоснетесь к проклятому листу, то случится несчастье и с вами.

– Мой храбрый друг, не тратьте попусту слов; я так же упрям, как и вы. Я хочу непременно вложить руку в лист, а что выйдет отсюда, увидим.

С этими словами мичман храбро положил свой сжатый кулак на середину огромного листа, поднимавшегося на высоту человеческого роста. Явление, случившееся с ара, повторилось снова. Края листа быстро сомкнулись и сжали руку.

– Ах, это любопытно! – проговорил, не поморщившись, Кроули. – Я чувствую, словно тесная перчатка сжимает мне руку… Однако немного больно… Сильнее… Дьявольщина, моя рука немеет!..

– Ради Бога, довольно, прошу вас, – заметил я, беспокоясь.

– Постойте, друг мой, еще немного терпения; докончим свой физиологический опыт. Когда будет время, я попрошу вас ударом сабли перерубить этот проклятый лист… Однако странно: меня жжет, как бы горчичник… Сильней и сильней!.. Мне кажется, что миллион горячих булавок воткнули в мою кожу… Довольно!.. Ой, ой!.. Рубите!..

Я взмахнул саблей. Через секунду лист упал. Рука оказалась вспухшею, посиневшею. Ее жилы натянулись, как струны… Из тонких жилок растения сочилась красноватая жидкость, похожая на сок известного плотоядного растения наших стран росянки (Drosera rotundifolia).

Мы со вниманием осмотрели тогда дерево. Его рост, незначительный в сравнении с соседними великанами, не достигал и шестидесяти футов. Ствола не было. Его ветви, в изгибах которых помещались огромные, величиною с капустные кочаны, цветы, располагались правильными концентрическими кругами и вверху сходились в конус, увенчанный последним цветком. Разрезанные листья толщиною с алоэ походили на листья латании (Latania borbonica). Вся верхняя поверхность их была усажена многочисленными тоненькими трубочками вроде волосков, на конце которых виднелись опаловые капли густого липкого сока.

– Кроули, – сказал я после завтрака, закурив сигарету, – а ведь пока мы рассуждали о дереве, оно, думаю, уже скушало вашу птицу.

– Я уверен в этом. Что же делать? Надеюсь, Робертс в другой раз лучше сообразится с местностью. Впрочем, наш опыт стоил этого.

Наше предположение оправдалось. На другой день плотоядное растение выбросило остатки своей добычи, и мы нашли на земле только скелет да часть перьев, – вот все, что осталось от ара!

– Глупый край, – бормотал Кирилл, отходя от дерева. – На что это похоже?.. Аршинные пиявки, бросающиеся на лошадей, деревья, убивающие человека, и листья, съедающие целых птиц! Глуп, брат, твой край, дружище Том, – закончил мой неисправный товарищ, обращаясь к своему новому другу.

Глава 11

Каменистая пустыня. – Страшный зной. – Буря. – Потоп. – Мы попали в западню. – Ларчик открывается просто. – Новое препятствие. – План канадца. – Черные! – Отбитое нападение. – Наши старые знакомцы. – Взрыв скалы. – У источника.



Чем дальше продвигались мы, тем страшнее становилась каменистая пустыня. Деревья попадались все реже, взамен их глаз повсюду встречал голые утесы всевозможной формы и величины. Скоро исчезли последние признаки растительности. Перед нами раскинулась сухая песчаная каменистая равнина. Ни одного кустика зелени, ни одной лужи воды; только камни, утесы и песок… Подобный путь был очень утомителен; приходилось постоянно расчищать дорогу для фургонов, оттаскивая в сторону небольшие камни, и обходить крупные. Караван еле двигался шаг за шагом. Как мы ни были приготовлены к таким геологическим явлениям, но и у нас удивление не имело границ. Как могли попасть сюда такие массы камня? Говорят, что они упали с неба. Верно ли это или нет, нам от этого было не легче, и, естественно, мы всеми помыслами стремились только пройти этот тяжелый путь поскорее. Голода мы не чувствовали, воды пока было довольно, – единственное неудобство – страшный жар, мучивший нас до полного изнеможения. Мы ехали словно в раскаленной печи. Даже ночь не освежала нас: раскалившиеся днем камни ночью испускали огромное количество тепла.

Наконец дорога стала как будто получше. Огромные камни хотя все еще попадались, но уже не так часто. В одном месте они образовали род аллеи, по которой без большого труда можно было ехать вперед. В расчистке дороги не стало надобности… Вдруг черная туча заслонила солнце, и густая тьма окутала нас со всех сторон. В несколько минут небо заволоклось свинцовыми облаками. Раздались тяжелые раскаты грома, тысячи молний засверкали вокруг. Все случилось в каких-нибудь десять минут. Ослепленные блеском молнии, лошади, дрожа всем телом, остановились и жалобным ржанием обнаруживали страх. Мы сами горели от адского света… Но что это? Мне показалось, что почва под нашими ногами зашаталась. Раз, другой… Не было сомнения: землетрясение сопровождало грозу. Ослепленные беспрерывными молниями, оглушенные громом, лишенные, наконец, твердой опоры, мы в ужасе попадали на землю. Подземные удары продолжались с полминуты.

Едва мы успели оправиться, как с неба хлынул страшный ливень. Массы воды целыми водопадами устремились на землю. В этом необыкновенном дожде даже молнии потеряли свой блеск, гром – свой звук! Хорошо еще, что мы стояли на возвышенном месте, а то вода смыла бы все наши фуры: по земле мчалась целая река, унося с собою все встречное. Перед нами как бы повторился потоп. К счастью, ураган как скоро налетел, так же скоро и пропал. Не прошло и четверти часа, как гром умолк, молнии погасли, тучи скрылись, и снова засияло яркое солнце.

Появление дневного светила было встречено с большою радостью: мы промокли до костей. Однако сорокапятиградусный жар сейчас же высушил нас. Караван по-прежнему выстроился и тронулся в путь. Прошли пятьсот или шестьсот метров. Вдруг впереди раздалась крепкая брань. Все остановились. Что там такое? В это время мы как раз въехали в самое узкое место своеобразной каменной аллеи, так что наши повозки почти касались своими боками камней правой и левой стороны.

Робертс, сгорая нетерпением узнать причину остановки, влез на верх последней фуры, которая следовала за нами с запасными лошадьми.

– Ну что?

– Скверно! Дороги нет!

– Как дороги нет?!

– Путь прегражден огромною скалою. Нужно поворачивать назад.

– Назад? – вскричал сэр Гарвэй. – Это легко сказать, а как вы повернете фуры?

– Ах да! Черт возьми, мы заперты в западне!

– Однако, господа, нужно как можно скорее выйти из такого скверного положения, иначе мы умрем здесь от жажды, а наши лошади – от голода.

При этих словах перед нами вдруг выросла на верху фуры высокая фигура канадца: не имея возможности пройти по земле, он избрал этот необыкновенный путь, чтобы достигнуть нас.

– Неужели нельзя пройти вперед, Фрэнсис? – спросил его сэр Рид.

– Нет, хозяин, об этом нечего и думать… И посмотрите, какое несчастье! Лес и вода всего в двух верстах, а мы не можем двинуться с места.

– Какое же ваше мнение, Фрэнсис?

– Нужно, хозяин, поворачивать назад.

– Ну как?

На губах старого охотника, исходившего всю Австралию, промелькнула легкая улыбка.

– Ничего нет легче. Правда, нам нельзя поворотить фургонов, но стоит только перетащить дышла спереди назад, лошади оборотятся сами. Потом я перетащу упряжь второй фуры к первой, упряжь третьей ко второй и т. д. Тогда только свистни, и караван выйдет из проклятой ловушки!

– Браво! Молодец! – закричали мы в один голос, удивляясь, как такой простой и легкий способ не пришел нам в голову раньше.

– Спасибо, Фрэнсис, – сказал со своей стороны старый скваттер. – Ступайте, мой друг, сделайте, как вы думаете!

Бравый канадец не заставил долго ждать: не прошло и часу, как мы могли двинуться снова в путь, с лихорадочным нетерпением желая выйти поскорее из каменной западни. С версту продолжалась странная аллея, пока не встретился перекресток, где мы могли свернуть направо или налево. Дальше путь пошел беспрепятственно.

Освободившись от опасности, мы пришли в обычное благодушное настроение и весело разговорились в предвкушении приятной перспективы отдыха под тенью у журчащего ручейка. Мисс Мэри шла, опираясь на руку своего брата Эдуарда и пленяя всех своею обворожительной улыбкой. Кирилл любезничал с Кэлли, которая, видимо, не имела ничего против этого. У них завязался оживленный разговор. До меня долетали отрывки фраз.

– Но, сударь, – уверяю вас!.. Спросите в Англии, вам всякий скажет это, – мельком расслышал я приятный голосок девушки.

– Неправда, сударыня, – отвечал громко Кирилл, – клянусь вам, что французы не едят лягушек; у нас и нет их совсем. Не правда ли, сударь?

Последний вопрос относился ко мне, но я только улыбнулся в ответ, предоставив своему другу развлекать свою даму.

От другой пары доносился совсем иной разговор.

– Эдуард, – говорила мисс Мэри своему брату, – надеюсь, что мы застанем еще в живых батюшку. Бедный! Как нетерпеливо ждет он нас!

– Да, моя милая Мэри, я питаю ту же надежду. Провидение даст нам радость увидеть его!

Меня глубоко тронули эти простые слова, полные крепкой веры и надежды на помощь свыше.

– Стоп! – вдруг раздался звонкий голос. – Нам нельзя ехать далее: дорога отрезана рвом более ста футов глубины!

При этом новом известии храбрейшие из нас почувствовали невольный трепет.

Желая разъяснить себе это непонятное явление, я подошел к пропасти. Зияющая расщелина шириною в восемь сажен, глубиною в десять, с обрывистыми краями открылась передо мною. Лежавшие на краях ее камни почти совсем сплавились в стекло, очевидно, действием молнии, которая достигла здесь наибольшей силы. Не было сомнения, что если бы мы во время бури находились на этом месте, молния убила бы всех нас и весь скот. Что касается огромной трещины, то она, очевидно, произошла от землетрясения.

Но дело не в том, отчего она произошла, а в том, что она преграждала нам путь и делала ужасным наше положение. Запас воды истощался. Скоро и животным, и людям грозили мучения жажды. Упряжные лошади уже с жалобным ржанием наклонили свои головы, уткнув свои ноздри во влажный еще песок. Наши чистокровные скакуны держались бодро, но надолго ли? Я был уверен, что, если мы останемся на день в этой палящей печи, они погибнут. А тогда для нас все потеряно!

Что делать? На что решиться? – задавали мы себе мучительные вопросы. Решительно, нужно найти какой-нибудь исход. К счастью, мы довольно многочисленны и не падаем духом перед опасностью.

Наш канадец, человек очень рассудительный, как мы не раз имели случай убедиться, и тут помог нам. По его плану, нужно было влезть на фургон, потом перелезть на один из утесов, поднимавшихся на краю пропасти, и соскочить с другой его стороны. Оттуда можно было прорыть под камнем глубокую борозду и соединенными усилиями всех сбросить скалу в расщелину, затем подровнять импровизированный мост землею и перейти по нему.

План одобрили и немедленно приступили к его выполнению, но едва один человек влез на скалу, как внезапно бросился оттуда вниз, крича во все горло:

– Черные!

И хорошо, что он поспешил. Более пятидесяти туземных копий ударили в то место, которое он только что оставил, и, отскочив, упали к нашим ногам.

Черные! Это, верно, наши старые знакомые, которые, войдя во вкус наших припасов, захотели силою присвоить их. Низкие двуногие не имели даже животной благодарности! Напротив, они стали еще наглее! Вот две гориллы уставились на нас, очевидно, думая застать нас в состоянии полного изнеможения. Их идиотские рожи раздражают меня. Тем хуже для них! Пиф, паф!! Из револьвера вырываются два огонька, рожи исчезают, слышен продолжительный вой, потом все стихает…

Вперед! Мы не хотим умереть от жажды или попасть на вертелы! За дело! Половина людей будет отбивать нападение черных, другая будет работать. План канадца всего практичнее, поэтому его нужно выполнить во что бы то ни стало… И мы достигнем его! Храбрости у наших людей хоть отбавляй, а что черные тут, это не важно: ружья и револьверы всегда готовы встретить любителей белого мяса с надлежащим почетом… All right! К делу скорее!

Наши бесстрастные, но благоразумные англичане берут каждый по вилам, на которые набрасывают покрывало и держат перед собой. Этой баррикады совершенно достаточно, чтобы остановить летящий дротик или бумеранг.

Сбоку импровизированных саперов становимся мы, готовые с оружием поддержать их. А там опять уставились на нас черномазые рожи с их отвратительным звериным выражением… Ба! Да это в самом деле наши знакомцы! Вон и подарки наши видны: у одного красный колпак, у других обрывки материй. Да… да… они хотят возобновить нападение. Вот красный колпак подает сигнал… Постойте же, друзья, будете помнить нас! Пли!

Раздается десять выстрелов… Полдюжины дикарей с воем валятся на землю, остальные разбегаются во все стороны. Урок подействовал, они отошли подальше.

Пользуясь удобным временем, наши саперы снова хватаются за лопаты. Работа кипит в умелых руках. Но и время бежит зато. Работники удваивают свою энергию. Тяжелый пот градом струится с их лиц. Но никто на это не жалуется, никто и не думает отдохнуть. Что касается нас, то мы бодрствуем рядом с оружием в руках. Дула ружей жгут нам руки, горячий песок обжигает подошвы, и все-таки нельзя и думать оставить пост, так как черные внимательно следят за малейшим нашим движением.

Уже три часа пополудни, а работа еще не кончена! Проходит еще несколько томительных минут… Наконец широкая яма вырыта. Остается только столкнуть в нее камень. Мы дружно начинаем толкать огромный монолит, напрягаем все усилия… Напрасно! Камень остается недвижим. Что делать? Неужели столько труда потеряно понапрасну?! Нет, никогда…

Остается последнее средство – взорвать камень порохом. Сказано – сделано. Подкладываем бочонок пороха, зажигаем фитиль и сами отходим в сторону. Проходит минута мучительного ожидания… Огонь бежит по фитилю… Ближе… Ближе… Вдруг страшный взрыв потрясает землю. Поднимается целое облако дыма… Мы бежим вперед… Ура! Брешь заделана! Камень в расщелине! Дорога вперед свободна!..

Караван выстраивается в ряд и медленно двигается вперед. Мы с ружьями наготове следуем за ним. Но черные, понимая всю опасность шутки с нами, держатся в почтительном отдалении и скоро совсем исчезают.

– Так-то лучше, друзья, – говорю я им вслед. – Счастливого пути, черномазые молодцы!

Наши лошади чувствуют близость зелени, а где зелень, там и вода… Еще полчаса…

Наконец вот и благословенный лес! Каменистая пустыня пройдена: мы ложимся на мягкий дерн. Вот тень, вот и вода!

Все бросаются к свежему, чистому источнику. Он около шести аршин в поперечнике, глубок, его края исчезли под массою прекрасных цветов. Зеленоватое дно виднеется внизу… Какое счастье!

Каждый начинает пить в свое удовольствие, медленно, небольшими глотками. Нужно перенести наши мучения жажды, чтобы понять всю прелесть свежей, кристальной воды. Какое удовольствие испытываешь, когда холодная вода освежает разгоряченную кровь!

Однако увлечение водой не должно заходить далеко. Что касается по крайней мере меня, то я горьким опытом узнал это, когда в Индии чуть не умер, напившись холодной воды в сильном жару. С тех пор я стал умеренным, и теперь довольствовался несколькими каплями кофе, оставшегося в бутылке, да листом эвкалипта. Том, как настоящий дикарь, не знал ни голода, ни жажды. Прошло с полчаса. Я достаточно прохладился и решил, что и мне можно попробовать воды. Но лишь только я хотел поднести пригоршню ее к губам, как сзади меня раздался испуганный крик. Я с удивлением оборотился…

Глава 12

Страшная картина. – Загадочное сумасшествие. – Я открываю причину. – Дьявольская выдумка. – Целительный сок. – Калабарские бобы. – Удачный эксперимент. – Приготовления к защите. – Пробуждение. – Ночная битва. – Наше положение становится критическим. – Картечный выстрел. – Победа. – Где же Робертс и Кирилл? – Мои спутники начинают походить на кошек. – Ужасное известие.



Картина, представившаяся моему взору, поразила меня необычайным удивлением. Мисс Мэри, бледная, с дико блуждающими глазами, с растрепанными волосами, билась о землю, испуская сдавленные стоны. Около нее бегали в состоянии полного сумасшествия майор, Кроули и Робертс. Глухие бормотания срывались с их дрожащих губ. Ужасные судороги сокращали мускулы лица. Тоскливые взгляды выражали полную бессмысленность.

– Что с вами, господа? – растерянно спросил я; удивленный этой внезапной переменой.

– Я страдаю! – со стоном отозвалась девушка. – Грудь моя горит!.. Боже мой! Умираю!.. Дядя, Дик, Эдуард!.. Помогите!..