— А, ну и хорошо.

— Что хорошо, что умер? Стой, я чего-то не понимаю…

— Неважно.

— Ну скажи!

Володин таинственный вид раздразнил Юрку. Он стал крутиться вокруг него, умоляя: «Скажи, скажи!» — а Володя сконфуженно улыбался и качал головой, мол, забудь. И Юрка забыл, но не об этом, а о том, что случилось под ивой. Совсем из головы вылетело.

Такой приступ склероза уже случался с Юркой. Вот он расстроился до того сильно, что искренне посчитал, что до конца своих дней будет переживать о причине расстройства… Но вот Володя произнёс пару слов, и поводы для переживаний ушли на второй план. Вот ещё пара слов — и всё забылось!

Когда Юрка в нетерпении уже пригрозил: «С места не сдвинусь, пока не расскажешь!» — Володя посмотрел на лодочную станцию, видневшуюся на другом берегу, и всё-таки сдался:

— Я читал его дневник. Переведённый на английский, зато полный.

— Настоящий? Его рукой написанный? Не автобиография, а прямо дневник-дневник? — обалдел Юрка.

— Ага-а-а… — ответил Володя с хитрой улыбкой. Во всём его виде читалось «Наконец-то я знаю про музыку хотя бы чуть-чуть больше тебя». Ему было явно приятно производить на Юрку впечатление.

Юрка смотрел ему в глаза и взволнованно «растягивал» пальцы, бормоча:

— А я и не знал, что такой есть. А… И что там? А почему не на русском, на русском разве нет?

— Есть, но просто те, что изданы в СССР — купированные. То есть урезанные.

— Как это урезанные? Почему? Ерунда какая-то: с чего это американцам можно знать больше, чем русским? Наш же композитор!

— Да есть там, в этих дневниках кое-что… лишнее.

— Что? — у Юрки загорелись глаза, он схватил Володю за руку и стал трясти. — Что? Ну расскажи, что? Каким он был? Как писал?

— Он был очень капризным, страдал припадками ярости, пил. Много пил. Играл в карты, это у него мания была — карты.

Юрка сразу поник:

— Ну и правильно, что этого в русских дневниках нет. Пусть дальше американцы ищут какие-то гадости о великих русских людях. А нам это не надо! Вот зачем нам знать о Чайковском плохое, зачем это помнить? И вообще… А ты-то почему рассказываешь о нём именно это?

— Ты спросил, я ответил. И я говорю это всё не для того, чтобы очернить, а чтобы показать, что он был таким же человеком, как ты и я. Скорее даже как я… Ты ведь знаешь, кто такой Боб?

— Его племянник. Он посвятил ему «Шестую симфонию».

— Ты знаешь, он его любил…

— Это же его племянник, естественно, он его любил! — перебил Юрка. — Не за деньги ведь он будет ему целую симфонию посвящать, да ещё и такую!

— Ну да… знаешь, в дневнике есть такой фрагмент. — Володя усмехнулся. — Только представь себе — Чайковский, которому скоро под пятьдесят, вечно болеющий и поэтому раздражительный и злой, лезет на крышу дома вместе с двадцатилетним Бобом смотреть на грозу. А ведь это девятнадцатый век, Юр, тогда гроз боялись. Или… или вот ходит с ним на десятикилометровые прогулки по полям и лесам…

— Нет, это мне тоже неинтересно. Лучше другое расскажи — как он писал?

Володя снова посмотрел на Юрку и кивнул:

— Да, конечно, тебе интересно не это. Правильно. Как писал? По расписанию, каждый день. Расстраивался, если не получалось, но писал. Слушал произведения других. Хорошие, чтобы брать пример. Модные, чтобы быть в курсе. Плохие, чтобы разбирать чужие ошибки и самому их не повторять.

— А часто он был недоволен тем, что написал?

— Очень часто.

— А он слышал музыку? Ну, то есть, когда писал, у него в голове играла музыка? Или перед. Ну, то есть…

— Я понял. Играла. Но тоже не всегда.

Разговаривая о Чайковском, они спустились к реке и перешли брод. Увлеклись так, что, услышав горн, синхронно вздрогнули от неожиданности и только тогда, очнувшись, поспешили к отрядам. Столкнулись с запыхавшейся Машей, сидящей на лавочках возле спортплощадки. Занятые беседой, не ответили на её скромное «Привет!».

Вернувшись в отряд, Юрка построился вместе со всеми в шеренгу, но, в отличие от других ребят, Иру Петровну не слушал. Он думал, что Володя прав, даже великий композитор — в первую очередь человек. Такой же человек, как Юрка. И что если даже двадцатипятилетнего, взрослого — а по Юркиному личному мнению, так и вовсе почти уже старого, — Чайковского вместо скучного канцелярского будущего ждала музыкальная карьера, то, может быть, и у Юрки ещё не всё потеряно? Эта мысль, хоть и невероятная, воодушевила его. Где-то в глубине души затеплилось желание сесть за инструмент и сыграть что-нибудь бодрое и радостное. Может быть, «Канон»?

***

После полдника Юрка был нагружен общественной работой настолько, что рисковал не успеть закончить до самого вечера. И пытался отпроситься у Иры Петровны с общественных работ, объяснить ей, что сценарий нужно доделать сегодня. Но Ира была непреклонна.

— Ира Петровна, ну отпустите, — канючил он. — Мне очень надо сценарий дописать. Ну, давайте я прямо тут рядом с вами буду переделывать, чтобы вы видели, что я не отлыниваю, а делом занят!

Но вожатая на уговоры и мольбы не поддавалась:

— Нет уж, Юра, кровати сами себя не застелют. Не вешай нос, мы с тобой в четыре руки быстро справимся.

— Вы со мной? Неожиданно… — удивился, но в то же время и обрадовался Юрка. Остаться с Ирой Петровной наедине значило иметь возможность задать пару важных вопросов и постараться помирить её с Володей. В последнее время, только Юрка видел её, сразу задумывался об этом.

В четыре руки дело действительно пошло быстро. Юрка подмёл пол, Ира Петровна полила цветы и протёрла подоконники, а когда они проверяли, хорошо ли заправлены кровати, Юрка подал голос:

— Вешать гирлянды меня отправили, потому что самый высокий из пионеров, матрасы с Митькой таскать, потому что самый сильный, спектакль ставить, потому что самый взрослый. А подушки укладывать почему? Самый ленивый?

— Потому, что ещё не дежурил, — ответила Ира, взбивая подушку и отдуваясь. — Прекрати уже. Везде тебе чудится тайный умысел.

— А что, если не чудится? Если умысел правда есть?

— К чему ты клонишь? — напряглась Ира. — Женя?..

Но Юрка перебил:

— Нет, Маша. Почему ты тогда подумала, будто я уходил с ней?

Ира заметно расслабилась:

— Да не бери в голову. Мне просто так показалось.

— Ладно, но почему?

— Из всех ребят в отряде не было только вас двоих. А вы с Машей — самые взрослые, вам наверняка уже интересно… гулять. Да ерунда это, Юр, уже неважно.

— Это очень важно! Вы из-за этого с Володей поссорились!

Ира пожала плечами и отвернулась, а Юрка ринулся в бой:

— Ир, пожалуйста, прости его! Ну распсиховался, глупость сказал. Он же не со зла, Володя вообще не злой. Ведь ты же сама вожатая, должна знать, как тяжело свою первую смену работать.

Ира удивлённо уставилась на него. Поставила парусом взбитую подушку и развела руки в стороны:

— Ба! Юрий Ильич со мной на «ты». Какая честь!

— Ну правда, хотя бы выслушай его.

Несмотря на отговорки и явный протест вожатой, Юрка продолжал оправдывать Володю до тех пор, пока они не закончили дежурство и Ира не начала сдаваться:

— Вот упрямый. А чего это ты за него говоришь? Если хочет извиниться, пусть сам придёт, а не посредников подсылает.

— А что, разве он не подходил? Сегодня после завтрака, вчера после костра…

— Ну… — промямлила Ира, в последний раз оглядывая комнату девочек — палата мальчиков уже была готова. — Смотри-ка, опять цветы у Ульки. Полсмены в лагере, а уже вся в поклонниках, — улыбнулась она. А Юрка продолжал донимать:

— Володя не подсылал. Это я сам. Он ведь первую смену вожатый, это ты — профессионал, а он-то… Ну прости его, утомился, устал…

— Ладно-ладно. Только ты ему передай, пусть сам извинится, тогда прощ… — не досказав, она поправилась, — тогда посмотрим. — Она разгладила покрывало, в последний раз осмотрела палату и довольно улыбнулась. — Мы — молодцы. Можете быть свободны, Юрий Ильич.

Выходя из отряда, гордый собой Юрка решил повременить со сценарием и вместо переделки отправиться к тайнику, чтобы отпраздновать победу. Вернее, её «обкурить».

В прошлом году в заборе у строящегося корпуса Юрка проделал себе лаз за территорию лагеря. Год назад там была только выровненная, готовая к стройке площадка, теперь же высился здоровенный, в четыре этажа корпус вроде санаторных. Весной, пока шла стройка, лаз заделали, но всё равно это место, огороженное высоким, отдельным забором, осталось самым пустынным в лагере, и пусть для вылазок оно уже не подходило, мест, годящихся для тайника, там осталось выше крыши. Вот Юрка и организовал в свалке бетонных плит тайник, где прятал курево.

Вытаскивая из-под плиты заветную пачку, он трепетал от нахлынувшего адреналина. Курить он вообще-то не очень любил, его больше влекло само таинство — достать пачку, потом, чтобы руки не пахли, найти тонкую короткую веточку, надломить, почти сломать пополам, втиснуть в острый угол сигарету и поджечь. Можно даже не курить — просто поджечь и оглядываться, вдруг заметят. А если заметят, дать дёру, да так, чтобы если даже увидели, уж точно бы не догнали.

Он сунул руку под плиту, в предвкушении «таинства» вытащил пачку. Нашёл ветку, надломил как положено, протиснул папиросу и только собирался поджечь, как увидел на тропинке, ведущей к аллее пионеров-героев, Пчёлкина.

Он рылся в куче мусора.

— Эй! — крикнул Юрка, да так и застыл: с сигаретой в палочке, с палочкой в руке.

— Ага! Я всем расскажу, что ты куришь! — нагло заявил Пчёлкин.

— А я расскажу, что ты по стройке шатаешься. Что ты тут делаешь?

— Я-то клад ищу, а вот ты куришь! — Пчёлкин высунул язык.

— Не курю, а просто держу. Она ведь даже не подожжена, — ответил Юрка, засовывая сигарету в карман.

— А я всё равно расскажу! Или вот что — спой песенку матершинную, тогда не расскажу, — Пчёлкин пошёл на шантаж.

— Не дорос ещё до матершинной. Любую спою, ругательную не буду, — сказал он, понимая, что если малец расскажет, Юрке дома так надерут уши, что отчисление из лагеря и разлука с Володей будут ему казаться несущественной мелочью.

Не удостоив его ответом, Пчёлкин дал дёру по тропинке на аллею пионеров-героев, крича во все горло: «Юрка дурак, курит табак, спички ворует, дома не ночует». Юрка рванул за ним. Пчёлкин свернул к кортам. Пользуясь преимуществами низкого роста, он не оббегал качели, лестницы и всяческие спортивные снаряды, а перекатывался под ними, легко юркал вниз, перелазил и прятался. Юрке же приходилось их оббегать. Если бы не это, он бы мигом его поймал, но пока только беспомощно орал: «А ну, стой!» — и слышал в ответ: «Юрка дурак!»

— Юра! Петя! — донеслось до его ушей, но не достигло сознания.

Он бежал и бежал, пока, наконец, Пчёлкин не оказался в полуметре от него: руку протяни — схватишь. Но над самым ухом прозвучало грозное:

— Конев! Пчёлкин! Стоять!

Повинуясь рефлексу «Есть приказ? Выполнять!», и Пчёлкин, и Конев остановились как вкопанные. К ним, пересекая корт, стремительно шёл Володя. Лицо бледное, кулаки сжаты. На Пчёлкина он смотрел так, будто хотел придушить его одним только взглядом. Юрка догадался — видимо, Володя его потерял.

— Как это понимать, Петя?! Где тебя носило?

Пчёлкин вопросительно посмотрел на Юрку и шкодливо улыбнулся. Юрка вздохнул:

— Ладно, спою. Но только другую.

— Тогда про кладбище.

— Ладно, про кладбище.

— Идёт!

— Что за сговор? — вмешался Володя. — Что вы задумали? Юра?

Взглянув в его лицо, Юрка понял разницу между Володей злым и Володей свирепым. И поспешил его если не утихомирить, то хотя бы отвлечь.

— Ничего не задумали. Я увидел Петю на дорожке к стройке, он копался в куче строительного мусора…

— Зачем? — перебил Володя, устремив строгий взгляд на Пчелкина. — Травмы есть?

— Я клад искал, — пропищал Пчёлкин, демонстрируя вожатому целые и здоровые коленки, локти и ладоши.

— Петя, в лагере нет никакого клада, — грозно прошипел Володя сквозь стиснутые зубы. Таким образом он старался успокоиться — догадался Юрка. Не очень-то хорошо у него это получалось.

— Юра же сам рассказывал про него, — Пчёлкин обиженно шмыгнул носом.

— Этот клад — выдумка. Юра подтвердит.

Проверив, что травм у ребенка нет, сам ребенок — есть и что стоит напротив живой-здоровый и, как положено, с ног до головы грязный, Володя взял себя в руки. Его тон выровнялся, дышал вожатый ровно, сверкал очками безобидно, молнии из глаз не метал.

— Володя правду говорит, не существует никакого клада, — поддержал его Юрка.

— Существует! Это может не золото-драгоценности, но клад есть. Вот я его и искал.

— Петя, я запрещаю тебе ходить на стройку, там опасно. Ещё раз сунешься туда — до конца смены на речку не пущу. Тебе всё ясно? — Последняя порция ярости вышла из Володи с этим вопросом.

— Сами обманули сначала, а теперь на речку нельзя. Это нечестно! — обиделся Пчёлкин.

— На речку можно. Прощаю на первый раз, но чтобы потом носа не совал… — велел Володя, потом резко повернулся к Юрке и спросил недоверчиво: — А ты что на стройке делал?

— Гулял… — пробормотал он, неподкуренная сигарета прожигала карман, а Пчелкин ехидно улыбался.

У Юрки взыграла совесть — какой пример он подаёт Пчёлкину? Ведь не рассказать Володе правду — значит соврать.

— Курил, — честно признался он и, увидев, как Володя за дужку поправляет очки, вжал голову в плечи: «Сейчас начнётся…» Но, вопреки ожиданиям, Володя не стал поучать и нравоучать, а только беспомощно всплеснул руками и пробормотал устало:

— И ты, Брут… Юра, ну разве так можно? Ты же в лагере, неужели не стыдно при детях?..

— Стыдно. Я больше не буду, честное пионерское.

Володя покачал головой и наставил на Юрку указательный палец:

— Ты же мне говорил, что только балуешься. Ты обещал, что… — и замолк.

Юрка догадался, что если бы не присутствие Пчёлкина, наверняка вожатый устроил бы ему настоящий разнос, но пока вроде бы пронесло. Володя ругался, но пух и перья не летели:

— «Честным пионерским» меня не купишь. Своё личное слово дай.

— Даю личное честное слово, — кивнул пристыженный Юрка.

— Ладно, — но Володя всё ещё хмурился. — Ладно, Конев. Попробуй только не оправдать моё доверие. Пчёлкин, а ты что скажешь?

— Честное октябрятское, больше не пойду на стройку.

Володя покачал головой и хмыкнул тихонечко:

— Пчёлкин и Конев — натуральный зоопарк.

— А террариум для комплекта не хочешь? — Юрка кивнул на приближающихся ПУК.

— Ну ты и язва!

— Я-то тут при чём? Одна Змеевская, вторая — Гнёздова, третья — Клубкова. А я вообще по поводу Орловой хочу поговорить, — вспомнил Юрка об Ире Петровне.

Он хотел рассказать Володе о возможности перемирия, но подошедшие девочки обрушились на Юрку, не дав и слова вставить.

— А что сразу по фамилии? — обиделась Полина.

— Будто имени не знаешь, — насупилась Ульяна.

Ксюша промолчала.

— А что пришли, небось костюмы готовы? — язвительно поинтересовался Юрка, игнорируя Пчёлкина, который дёргал его за руку, мол, про курево я не говорил, ты сам сказал, так что давай уже быстрее читай обещанный стишок.

— Ну… да, — посмотрев на Володю, неуверенно протянула Полина.

— Вообще-то, не совсем, — призналась Ульяна.

— Нет, — подытожила Ксюша.

Ко всей честной компании, стоящей кружком, кто-то незаметно подошёл.

— Гхм… — извинился директор.

— Здрасьте, Пал Саныч! — хором поздоровались все шестеро.

— Здравствуйте, дети. Эм… гхм… Володя, подойди на минутку.

Когда Володя с Пал Санычем отошли, а девчата упорхнули, Пчёлкин принялся канючить:

— Ну давай, давай пой, Юра. Ты же обещал, давай.

Не ответив ему, Юрка понуро затянул:

— «Тишина на Ивановском кладбище,

Голубые туманы плывут,

И покойнички в беленьких тапочках

На прогулку гурьбою идут».

Со следующего места уже веселее:

— «Ты приходи в могилу, ты приходи в мой дом,

Ты приходи, родная, мы с тобой споём,

Ты приходи, родная, мы будем вместе гнить,

И земляные черви будут нас любить».

И опять уныло:

— «Ты прижмёшься ко мне жёлтой косточкой,

Поцелуешь меня в черепок…»

— Не хочу песню, — возмутился Пчёлкин, — мне надо стишок! Там про «А на кладбище ветрище, срака… градусный мороз». Там сторожа ещё понос прохватил, и мертвец из могилы вылез.

Юрка вздохнул:

— Ладно. — И начал.

Разумеется, Юрка знал этот стишок. И Пчёлкин знал. Все его знали, и всем он порядком надоел. Просто Пчелкину, видимо, было весело оттого, что такое рассказывает взрослый.

Когда Петя наслушался и отстал, а Володя, освобожденный от Саныча, стоял и оглядывался, ища кого-то. Юрка подбежал к нему рассказать про Иру, но сперва спросил:

— Зачем Саныч подходил?

— Извиниться. При всех он не мог. Он вообще мужик скромный. Матом орёт, но скромный.

— Как это матом? — Юрка решил, что неправильно расслышал. Не верилось, что он, Пал Саныч, на такое способен. Оказалось, способен.

— Он час назад на меня матом при детях наорал. Хороша педагогика, правда? Какого вожатого будут слушаться дети, если при них на него директор орёт?

— Вот он…

— Не выражайся! — рявкнул Володя сердито, но теперь Юрка знал, почему он был так напряжён, и ничего на свой счёт не принимал. — Тут дети.

Действительно, рядом играли в ладошки четверо девочек из пятого отряда, при этом кричали в четыре горла: «Жили были три китайца: Як…»

Юрка нахмурился:

— За что наорал?

«… Як-цедрак, Як-цедрак-цедрак-цедрони…»

— За спектакль. День рождения «Ласточки» в пятницу, а у нас ни черта не готово. Но больше не «за что», а за кого.

«Жили были три китайки…»

— Из-за меня? — ахнул Юрка.

— Нет, другой пациент.

— Кто?

— Догадайся.

«… Цыпа, Цыпа-дрипа, Цыпа-дрипа-дримпампони…»

— Пчёлкин?

— Он самый.

— Вот зараза. На него что, вообще никакой управы нет?

— Он — директорский племянник. Ещё есть вопросы?

«Все они переженились: Як на Цыпе, Як-цедрак на Цыпе-дрипе, Як-цедрак-цедрак-цедрони на Цыпе-дрипе…»

— Давай отойдём? — взмолился Володя.

Они сделали пару шагов в сторону, и сразу стало спокойнее и тише. Девчата выданными в кричалке децибелами выбили из Юркиной головы то, зачем он ждал Володю. Пытаясь вспомнить, Юрка сболтнул первое, что пришло в голову:

— А почему этот Пчёлкин в театральный кружок не идёт?

— Он занят в это время, авиамодельный на щепки разносит.

— Будущий инженер-конструктор?

— Действующий инженер-деструктор.

— О, прям как Матвеев!

— Алёша? А да, наслышан. Только у Пчёлкина узкая направленность, а у Алёши, видимо, жизненная философия такая.

— Ага, только вместо Алёши гирлянду сломал я. А если бы сломал он, его бы за это только пожурили, а мне угрожают!

— А ты научись творить зло с невинной улыбкой на лице.

— Хороший совет. Прям как будто не от комсомольца.

— Такие мы, МГИМО-шники двуличные.

— Янусы, — усмехнулся Юрка.

— Полуэктовичи (1), — подмигнул Володя. — Ладно, шутки в сторону. Саныч предупредил, что завтра они с Ольгой Леонидовной придут посмотреть, как у нас дела со спектаклем. Так что, Юр, сегодня кровь из носу у нас должен быть готов сценарий. У меня сейчас море дел, давай ты без меня переделаешь, а?

— Конечно. Конечно, давай, — протянул Юрка.

— Ты тогда иди подальше от устного народного творчества. Куда-нибудь, где поспокойнее, например, в отряд. В тишине продуктивнее будет, — он кивнул в сторону девчат, которые уже второй раз женили Яка на Цыпе, Яка-цедрака на Цыпе-дрипе и так далее. И в скором времени, Юрка знал, у всех китайцев ещё должны были родиться дети.

— Ладно. Хорошо, — поспешил он ответить.

— Ну ты человечище! Спасибо тебе! На репетицию можешь не приходить, если не успеешь, ничего страшного. — Володя отвернулся и крикнул через плечо. — Вечером на карусели, если что…

— Володь, Володь! — Юрка его догнал. — Я зачем ждал-то. Я уговорил Иру поговорить с тобой. Подойди к ней сегодня, помирись, а?

— Но… разве она ничего не сказала, что за меня просишь ты? — Володе это явно не понравилось. А Юрка подумал, что эти вожатые как сговорились: что Ира, что Володя заявили одно и то же. Спасибо бы сказал, а он нос воротит.

— Я просил только о том, чтобы она не уходила от разговора, — обиделся Юрка.

— Хм… ладно, — задумчиво произнес Володя. Потом оглянулся, будто ища Иру, но нашел не её, а Машу. — О, Маша! Маша, привет! Пойдём со мной, если не занята.

Маша выбежала с корта стремительно, улыбаясь так радостно, будто весь день ждала этого приглашения. С готовностью ответив: «Да, да, свободна», смутилась и покраснела. А Володя, молча кивнув Юрке, развернулся и в компании Маши отправился к Лене, сдавать ей детей на поруки. Всё бы ничего, но один Володин жест так и бросился Юрке в глаза — только Маша подбежала, Володя как-то слишком по-дружески коснулся её плеча рукой. И вроде бы жест был невинным, ничего особенного не значил, но Юрка с неприязнью подумал: «Только свистнет, как Маша уже тут как тут, и хвост трубой». А ему было поручено в одиночестве переписывать текст, будто его присутствие будет Володе мешать. Юрку это всё чуть-чуть насторожило. Но, оказавшись у себя в отряде, только Юрка занялся делом, как смутное нехорошее предчувствие мигом его покинуло — ведь и правда, в тишине работалось очень хорошо. Как говорил Володя — продуктивно?

Примечания:

(1) Янус Полуэктович — герой повести братьев Стругацких \"Понедельник начинается в субботу\".

Глава 10. Вечер поцелуев

Работать в одиночестве и тишине оказалось действительно продуктивно. Сам того не ожидая, Юрка закончил переписывать реплики Олежкиного героя так скоро, что умудрился не просто явиться на репетицию, а успеть за несколько минут до начала. Радуясь одной только мысли, что сценарий, наконец, закончен, Юрка вбежал в кинозал.

Внутри было почти пусто. В зале присутствовали только двое: Маша и Володя, тогда как остальная труппа ещё не закончила общественно полезную работу и сновала с лопатами, мётлами и тряпками по лагерю. Размахивая бумажками над головой, Юрка бросился к сцене. Сосредоточенный лишь на том, чтобы не запнуться и не рухнуть со всей своей ста семидесяти пяти сантиметровой высоты, он не сразу осознал, что в театре что-то поменялось.

Резко остановившись, Юрка посмотрел на сцену и скривился от незнакомого жгучего чувства — Маша играла на пианино, а Володя склонился над ней и слушал. Юрка будто очнулся ото сна. Он навострил уши и чуть не выронил листы сценария из рук — исполняла Маша отнюдь не «Лунную Сонату», а другую, более красивую, более любимую и гораздо более ненавидимую Юркой мелодию. Незнакомое чувство ужалило ещё больнее, когда он со скрипом и трудом узнал Чайковского, «Колыбельную». Ту самую пьесу, которую они обсуждали с Володей, ту самую, с которой Юрка провалился на экзамене.

Маша играла её неправильно. Маша играла её отвратительно, будто не видела нот: то торопилась, где не следует, то медлила, а то и вовсе промахивалась по клавишам. Звуки то сплетались в гармонию, то скручивались в какофонию, и от этого кошачьего концерта у Юрки заболела голова. А Володе, судя по всему, нравилось. Расслабленный, он стоял, положив локти на верхнюю крышку пианино, и кивал. Довольная собой Маша, отрывая взгляд от клавиш, влюблённо поглядывала на него и улыбалась.

— Неплохо, но нужно потренироваться ещё, — мягко сказал худрук, когда она закончила. — Но времени осталось мало. Думаешь, справишься?

Маша кивнула:

— Тогда я начну тренироваться прямо сейчас, пока вы репетицией заняты. Ладно?

— Конечно, — ответил Володя.

— Гкхм!.. — кашлянул Юрка как можно громче, чтобы обозначить своё присутствие.

Заметив его, Володя тут же расправил плечи.

— О, привет! Принёс законченный сценарий?

— Да, — сухо ответил Юрка.

— Отлично. Знаешь, я нашёл тебе роль.

— Откуда ты её взял?

— Она была всегда. Просто ты не удосужился прочитать сценарий до конца. — И ведь Володя был прав. Зацикленный только на Олежкином тексте Юрка совершенно забыл о других ролях. — Гестаповец Краузе. Роль второстепенная, но важная. Текста мало, но нужно, чтобы завтра он от зубов отлетал. Думаешь, справишься? — повторил он те же слова, что и Маше. Юрку передёрнуло.

Он не хотел. Немца, даже впоследствии убитого, играть было неприятно, в душе это расценивалось Юркой чем-то вроде предательства, хотя он понимал, что сильно преувеличивает. Но всё-таки его бабушка потеряла мужа, мама — своего отца, а он сам — никогда, даже на фотографиях, не видел деда. Но чтобы отказаться от роли, Володе нужно было это объяснить. А Юрке тем более не хотелось сейчас, при Маше, рассказывать «жалобную» — как он пренебрежительно называл, — историю семьи. Она обсуждалась на каждом семейном празднике, на каждой встрече с родственниками и друзьями, каждый раз с новыми подробностями, так что Юрка вопреки всему начал её стыдиться.

Ему казалось это каким-то пошлым, каким-то слишком еврейским, слишком похожим на истории тысяч других семей, живших в то время в Германии и в других оккупированных странах. Бабушка по многу раз рассказывала другим и самому Юрке о том, как потеряла деда и как потом искала его. Юрка помнил наизусть, с каким трудом, едва успев до начала радикального холокоста, дед несколько раз пытался выслать её, беременную, из Германии в Россию, как всё-таки выслал и должен был приехать следом за ней, но пропал. Как она ждала его и как фанатично потом искала через чудом выживших в Европе родственников. Как след привёл её в Дахау, чего она наслушалась и какого страха натерпелась, но вопреки здравому смыслу до конца своих дней верила, что дед смог оттуда сбежать.

Бабушка умерла, история больше не звучала, но, видимо, теперь настал Юркин черёд рассказывать. С Володей он мог бы поделиться этим, но с Машей — нет, ни за что, никогда.

— Ладно, — вяло пробормотал Юрка, протягивая руку за бумажкой с текстом, переписанным из Володиной тетрадки Володиной же рукой. И затянул уныло: — «Вы ведь из Ленинград? Ваш город давно взят, и если фройлен согласится оказать небольшие услуги гитлеровскому командованию…»

— Нет, сейчас не надо, — оборвал Володя. — Выучи сначала, потом будем репетировать. Сейчас мы будем тебе только мешать, так что… можешь быть свободен.

— То есть? — Юрка оторопело разинул рот. — Ты что, меня выгоняешь?

— Нет-нет! — поспешил оправдаться Володя. — Просто даю тебе заслуженный выходной. Можешь поучить роль, можешь просто отдохнуть — ты же так много работал. Впрочем, поступай как знаешь.

Юрка, конечно, остался. Весь былой энтузиазм как ветром сдуло, настроение не просто упало, а рухнуло. Даже когда Володя торжественно вручил новый сценарий пришедшему вскоре Олежке, а тот заблагодарил их обоих и начал зачитывать реплики, никакой радости Юрка не испытал.

Когда в кинозале собралась вся труппа, ребята принялись прогонять отдельные сцены спектакля. Володя со знанием дела командовал юными артистами, Полина и Ксюша с заинтригованным видом о чём-то шушукались, а удручённый Юрка сидел на привычном месте в первом ряду и боролся с желанием заткнуть пальцами уши. Маша, бренча на пианино, заучивала композицию, а Юрка не мог слышать, как кто-то другой исполняет его конкурсное произведение.

Он столько раз играл «Колыбельную» раньше, что ощущал себя не исполнителем, а композитором. Столько часов она звучала в голове, столько часов он провёл за фортепиано, запоминая и экспериментируя, ища идеальное звучание и пытаясь угадать, каким это произведение представлял сам композитор. Так много сил было отдано «Колыбельной», что Юрке казалось, будто она — его собственная. А теперь её играл кто-то другой!

Маша. Она прокручивала её в голове, сживалась с ней, подстраивала биение своего сердца под её темп и ритм, делала её музыкой своей души и своего времени. А самое страшное — она играла «Колыбельную» только затем, чтобы угодить Володе, чтобы понравиться. И ведь ему нравилось! Он то и дело отрывался от репетиции, подходил к Маше, удовлетворённо кивал и говорил что-то негромко. Юрке казалось — хвалил.

Похоже, один лишь Юрка понимал, что Маша играет не так, как надо, играет плохо и совершенно неправильно! Он знал, что мог бы сыграть куда лучше и Володе понравилось бы куда больше. Но заставить себя даже приблизиться к клавишам было для него смерти подобно.

А Маша всё играла и играла. Заканчивала, начинала заново, снова заканчивала, снова начинала. И Юрка, наконец, не выдержал.

Он забрался на сцену прыжком и еле сдержался, чтобы не захлопнуть крышку, прибив Маше пальцы.

— Перестань! — выкрикнул он. — Хватит играть, говорю!

Маша убрала руки от инструмента и испуганно уставилась на Юрку. В зале воцарилась напряжённая тишина. Все присутствующие побросали свои дела: Олежка замер, глядя в скрученный трубочкой сценарий, как в подзорную трубу, Володя — в полуприсяде над креслом, Полина и Ксюша — с ладошками у ртов, Петлицын — с гармонью в руках. Все повернули головы и теперь пристально наблюдали за Юркой. Но ему было всё равно. Собой он больше не владел.

— Маша, это отвратительно! — раздражённо воскликнул он. — Ты играешь «Колыбельную» как какую-то польку! Куда у тебя аккомпанемент летит? Почему он заглушает основной мотив? А дальше что? Вот тут, — он ткнул пальцем в ноты, — должно быть нежнее. А педаль почему не жмёшь? Ты вообще музыку не чувствуешь? Совсем не понимаешь, каким должно быть это произведение?! — Он перевёл дыхание и чуть тише, но куда злее процедил сквозь зубы: — Маша, ты полная бездарность!

Первые пару секунд она, замерев, переваривала услышанное, затем губы у неё задрожали. Юрка прочитал по ним «Кто бы говорил», но Маша не могла произнести это вслух, лишь беспомощно хватала ртом воздух. А потом тихо заплакала.

— Реви сколько хочешь, это не меняет дела! — заявил Юрка и тут же почувствовал, что его берут под локоть и тянут в сторону.

— Пойдём выйдем, — прошипел Володя, утаскивая его со сцены, а после — к выходу из кинозала.

Они отошли к боковой стене эстрады, так, чтобы их нельзя было услышать в открытые окна кинозала.

— Юра, что это такое?! — разозлился Володя. — Как это понимать?

Но Юрка, насупившись, молчал.

— Ну ты дал! Не находишь, что это уже чересчур? — чуть спокойнее сказал Володя.

Он навалился спиной на стену и устало закрыл глаза. А Юрка ощутил такое опустошение внутри, что был не в силах даже повысить голос.

— Хватит меня воспитывать, — вяло огрызнулся он. — Ты поэтому просил меня уйти? Знал, что заору на неё?

— Да, — просто ответил Володя.

— Я что, такой предсказуемый? — От этой мысли Юрка ещё больше пал духом: неужели он и правда так прост, что даже настолько личные, глубинные реакции можно предугадать в два счёта?

— Нет, — не задумываясь, ответил Володя. — Просто мне не плевать на то, что ты говоришь.

Юрка поднял на него удивлённые глаза. Похоже, Володя предвидел и эту его реакцию, раз тут же кивнул, не глядя. Повисла неловкая тишина.

Юрка не знал, что сказать, и надо ли было вообще что-то говорить. Одно знал — он не хочет, чтобы Володя сейчас уходил. Но ему нужно было возвращаться на репетицию, а перед уходом он, конечно же, прочитает Юрке нотацию. Так и вышло. Пусть всего пару минут назад Юрка просил Володю больше его не воспитывать, тот всё равно включил вожатого:

— Ты хотя бы понимаешь, что поступил жестоко? — Володя, наконец, удостоил его взглядом. Прямым — в глаза — и как никогда строгим.

— Жестоко? — Юрка фыркнул. — Это Маша поступает жестоко. Она же вообще не понимает, что играет, Володь! Это классическая музыка, она сложная, её невозможно понять за десять минут! Нельзя просто взять ноты, посмотреть в них и заиграть. Нужно чувствовать. Нужно погружаться в музыку, вкладывать себя в неё, пропускать через себя. У меня сердце кровью обливается, когда я слышу Машины потуги! Сам Чайковский в гробу бы перевернулся от этого!

Володя слушал его, то поднимая, то опуская бровь.

— Понимаешь? — на последнем издыхании спросил Юрка. — Ничего ты не понимаешь… Нужно жить музыкой, как жил я, чтобы понять…

— В принципе понимаю, — сказал Володя. — Наверняка не так хорошо, как ты, но всё же… Тебе сложно, но это не отменяет того, что с Машей ты обошёлся плохо. Юр, ведь о твоём музыкальном прошлом по-настоящему хорошо знаю только я! А Маша тут вообще ни при чём. Когда раздавали роли, её назначили играть, мне теперь что… — он запнулся. — Нет, я не буду её выгонять!

— Я не прошу, чтобы выгонял! Не давай ей «Колыбельную», это же невозможно слушать!

— А давай без «давай»? Раз тебе так тяжело слушать её игру, играй сам! Ты знаешь эту композицию, ты умеешь лучше…

— Нет! — резко оборвал его Юрка. — Даже не думай.

— Почему?

— По кочану! Не могу и всё!

— И что предлагаешь делать? Как играет Маша, тебе не нравится, сам играть ты не хочешь…

— Да пусть играет Маша, только не её!

— Но она нам идеально подходит! И Маша нам подходит, а ты… Ты должен попросить у неё прощения!

— Вот ещё! Я ничего ни у кого просить не буду! Никогда.

— Да-да, «сами предложат и сами всё дадут!»(1) — Володя закатил глаза и вдруг покачал головой и улыбнулся: — Ну и ребёнок же ты.

— Сам ты ребёнок! Я не боюсь извиняться. Просто эта Маша, она… она меня бесит!

Володя невесело усмехнулся и развёл руками:

— Куда ни глянь, тебя все девчонки бесят.

— Неправда! — воскликнул Юрка, хотя к своему ужасу понимал, что Володя прав.

А Юрке ужасно хотелось, чтобы он ошибся, хотелось, чтобы кто-нибудь «нравился» так же сильно, как этот ехидный, вредный, всегда и во всём правый вожатый. Но нет. Здесь и сейчас Юрку на самом деле не влекло ни к кому, кроме него. Здесь и сейчас Володя на самом деле не ошибался. И Юрка решил, что пусть он хотя бы думает, что ошибается. Но врать пока не решался.

— Нравилась одна, — честно признался он. — Аня. В прошлом году здесь отдыхала, но в этом не приехала.

— Ах… вон оно что, — Володина улыбка из надменной стала искусственной. — А в этой смене совсем никого?

— Ну… нет, наверное. — Юрка задумался, но вдруг, повинуясь не здравой мысли, а какому-то шальному импульсу, почти выдал сам себя с потрохами: — То есть… есть кое-кто, но для… неё я не существую.

И своими же словами сам себе перекрыл кислород. Голова закружилась, замутило, липкий страх стиснул шею. В голове билась мысль: «Сейчас! Скажи ему сейчас. Такого случая больше не представится!» Но он не мог решиться. Молча, пристально смотрел Володе в лицо.

Улыбка окончательно сошла с него. Володя столь же пристально смотрел Юрке в глаза, но, в отличие от него, не мягко, не просяще, а требовательно.

— Кто такая? — серьёзно спросил он.

— Девушка со двора, — ответил Юрка.

Сказать Володе правду он не мог, потому что сам не знал всей правды. А в глубине души надеялся — всё пройдёт.