Блэкберн резко обернулся и впился в нее прищуренным взглядом. Слова замерли у Констанс на устах. Нечто в выражении его лица, в глазах потрясло — пугающая целеустремленность, твердая и холодная как сталь, и одновременно что-то вроде страха или, быть может, безумия.

Девушка попробовала еще раз объяснить:

— Извините за поздний час. Я убираю не только ее каюты, но и свои тоже, и трудно бывает подобрать время. Думала, что в номере никого нет, а иначе я бы никогда не…

Внезапно Блэкберн выбросил вперед руку, схватил ее за запястье и, жестко стиснув, рванул на себя. Констанс чуть не вскрикнула от боли.

— Вздор, — произнес он низким, угрожающим голосом, почти вплотную приблизив свое лицо к ее. — Я только сегодня вечером дал четкие указания, чтобы никто не убирал мои покои, кроме моей личной служанки. — И сильнее сжал руку Грин.

Констанс вскрикнула от боли.

— Пожалуйста, сэр. Мне никто ничего не сказал. Если вы не желаете, чтобы ваши комнаты убирали, я уйду.

Блэкберн смотрел в упор, так что девушке пришлось отвести взор. Констанс показалось, что сейчас грубиян сломает ей запястье. Но тут миллиардер грубо оттолкнул ее. Она упала, выпавший из руки пылесос застучал по ковру.

— Вон отсюда! — прорычал хозяин номера.

Констанс поднялась на ноги, одновременно подхватывая с пола пылесос и оправляя фартук. Повесила пылесос на крючок тележки и торопливо покатила ее к выходу. Отперла входную дверь, вытолкнула вперед тележку и выскочила в коридор. Уходя, бросила последний хмурый взгляд на человека, который, поднимаясь по лестнице, громогласно распекал свою горничную, впустившую в номер постороннего человека.

Глава 31

На полированном столе в обеденной зоне тюдоровских покоев царил полный хаос. Из большого пластикового пакета высыпали мусор: смятую бумагу, скомканные бумажные носовые платки, сигарный пепел. Стиснув руки за спиной, Пендергаст кружил у стола, точно тигр вокруг добычи, то и дело наклоняясь, чтобы поближе рассмотреть какой-нибудь предмет, но ни до чего не дотрагиваясь. Констанс наблюдала за ним, сидя рядом, на диване. Теперь девушка была одета в одно из изящных вечерних платьев, приобретенных на борту судна.

— И, говоришь, он швырнул тебя наземь? — пробормотал Пендергаст через плечо.

— Да.

— Неотесанный негодяй. — Детектив еще раз обошел стол, затем остановился и посмотрел на спутницу: — Это все?

— Я не смогла обработать верхний уровень триплекса в присутствии горничной. Извини, Алоиз.

— Тебе не за что извиняться. Так или иначе, это была просто дополнительная мера, на всякий случай; идея, пришедшая в последний момент. Главное, что мы сейчас знаем размеры и местоположение сейфа. И ты дала мне превосходное описание коллекции. Как жаль, что среди всех этих предметов, по-видимому, нет Агозиена!

Спецагент запустил руку в карман, достал пару латексных перчаток, натянул и принялся исследовать мусор. Взял со стола пустую бутылку из-под сельтерской воды, осмотрел, отложил в сторону. За этим последовали несколько бирок из химчистки, окурок сигары и собранный пепел, смятая визитная карточка, запачканная бумажная салфетка, пробка от шампанского, сломанный футляр от компакт-диска, судовая брошюра, разорванная пополам, соломинка для коктейля, пустая упаковка охотничьих спичек и полупустой коробок обычных деревянных. Пендергаст разобрал все это с величайшей аккуратностью. Отложив последний предмет в сторону, он снова по-кошачьи обошел вокруг стола, время от времени останавливаясь, чтобы осмотреть то или иное через лупу. Затем вздохнул:

— Давай уберем все в такое место, куда не доберется горничная, на тот случай если понадобится осмотреть эти предметы еще раз. — Сыщик стянул перчатки и бросил на стол.

— Что дальше? — спросила Констанс.

— Дальше мы найдем способ заглянуть внутрь этого сейфа. Предпочтительно в отсутствие Блэкберна.

— Это может оказаться нелегким делом. Что-то, видно, его напугало; похоже, он не склонен покидать свою каюту надолго и впускать кого-либо.

— Будь на его месте кто-то другой, я бы предположил, что его напугали те два исчезновения, о которых ты мне рассказала. Но только не мистера Блэкберна. Как жаль, что мы пораньше не сузили наш список: вчера я мог бы обследовать его помещения сравнительно легко. — Алоиз посмотрел на подопечную. — И нам нельзя забывать, что, пусть Блэкберн, один из главных подозреваемых, требуется также обследовать каюты Кальдерона и Стрейджа, хотя бы для того, чтобы их исключить.

Он подошел к буфету, налил бокал кальвадоса и сел с ним на кушетку. Легонько взболтал янтарную жидкость, поднес к носу и сделал маленький глоток, вздохом выражая при этом отчасти удовлетворение, отчасти сожаление.

— Что ж, спасибо, моя дорогая. Мне жаль, что ты подверглась нападению. В свое время я заставлю Блэкберна пожалеть об этом.

— Мне жаль только… — начала Констанс, но вдруг осеклась.

— Чего?

— Совсем забыла. Я же принесла из его каюты еще кое-что. Пылесосом собрала несколько странных образцов пыли.

— Чем странных?

— Учитывая, что у человека есть своя горничная и он явный домашний тиран, мне показалось странным, что в комнате столько пыли.

— Пыли? — переспросил Пендергаст. Констанс кивнула:

— Большей частью она скопилась вдоль стен. Вообще эта пыль походила на опилки…

Пендергаст вскочил на ноги.

— Где пылесос, Констанс? — Он говорил тихо, но его ясные глаза сверкали от волнения.

— Там, у двери…

Прежде чем девушка успела договорить, спецагент уже вихрем метнулся к входной двери, подцепил мешок, выхватил из кухонного шкафчика чистую тарелку и вернулся к столу. Тут движения его опять сделались чрезвычайно точными и аккуратными. Вытащив из кармана нож с пружинным лезвием, детектив осторожно разрезал мешок и медленно высыпая содержимое на тарелку. Укрепив на глазу ювелирную лупу, лезвием принялся разбирать мусор, отделяя одну крохотную частицу от другой, как если бы его интересовали отдельные гранулы.

— Ты знаешь, Констанс, — пробормотал он, низко склоняясь над столом, — я уверен, что ты права. Это действительно опилки.

— Оставшиеся после постройки?

— Нет. Свежие. И если это то, что я думаю… — спецагент крохотными щипчиками подцепил какую-то пылинку, — мы не станем утруждать себя проверкой Кальдерона и Стрейджа.

Констанс посмотрела на бледное, дышащее охотничьим азартом лицо Пендергаста. Она не могла даже представить себе, при чем здесь могут быть древесные опилки.

Констанс встала и приблизилась, а детектив пошарил рукой в поисках пепельницы и спичек. Затем пригласил спутницу подойти поближе. Алоиз держал пинцет над пепельницей, и Грин разглядела крохотную поблескивающую крупинку коричневого кристалла.

— Смотри внимательно. Долго это не продлится. — С этими словами Пендергаст зажег спичку, чуть подождал, пока первоначальный сернистый дымок растает в воздухе, затем поднес пламя к кристаллику.

Крупица вспыхнула, и на один краткий миг Констанс уловила слабый запах — глубокий, экзотический аромат мирры: странный, слегка опьяняющий и безошибочно узнаваемый.

— Мне знаком этот запах, — прошептала она.

Пендергаст кивнул:

— Это запах внутреннего монастыря Гзалриг Чонгг. Особый сорт фимиама, изготавливаемый только там, чтобы отпугивать от реликвий личинок прожорливого жука-древоточца.

— Древоточца? — переспросила Констанс.

— Да.

Она посмотрела на маленький холмик пыли на столе.

— Ты хочешь сказать, что эти опилки…

— Вот именно. Какое-то количество этих самых древоточцев, очевидно, попало на борт судна вместе с ящиком, который содержал Агозиен. Блэкберн оказал пароходству «Северная звезда» плохую услугу, принеся этих существ на борт «Британии». — Спецагент посмотрел на Констанс, глаза его поблескивали от волнения. — Мы нашли нашего преступника. Теперь остается только выманить злодея из норы и проникнуть в сейф.

Глава 32

Скотт Блэкберн повесил снаружи на дверь своей каюты табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ» и запер дверь изнутри. Поднявшись на два лестничных пролета в гардеробную, стянул галстук, снял пиджак и рубашку, швырнул в угол, чтобы горничная затем повесила их в шкаф, и быстро сбросил брюки. Некоторое время он стоял перед высоким, во весь рост, зеркалом, поигрывая мускулами и рассеянно любуясь собственным торсом. Затем, отперев выдвижной ящик, достал просторные шелковые одеяния желто-оранжевого цвета, характерные для тибетских монахов. Медленно облачился: нательное, среднее, верхнее. Превосходный шелк скользил по телу с подвижностью ртути. Блэкберн заложил складки, драпируя одеяние, и оставил обнаженными плечо и руку.

Затем вошел в гостиную, закрыл двери и, встав в центре комнаты, погрузился в глубокое молчание, окруженный предметами азиатской коллекции. Он знал, что необходимо успокоить сознание, потревоженное услышанным в этот вечер за обеденным столом. Значит, вчера в его номере побывала горничная. И сразу же после этого спятила и убила себя. Его допрашивал глава службы безопасности — якобы простая формальность. А затем, совсем скоро, он застает у себя в номере другую горничную, несмотря на свои строгие распоряжения. Было ли это простым совпадением?

Или же и впрямь он находится под пристальным вниманием? Неужели его передвижения, его действия, его приобретения отследили?

Взбираясь на вершину благополучия Кремниевой долины, Блэкберн давно научился доверять своему феноменальному чутью и хорошо усвоил: если инстинкты говорят, что кто-то за ним охотится, то обычно так и бывает. А здесь, на судне, запертый как в ловушке, лишенный обычных мер безопасности, он находился в очень уязвимом положении. По кораблю ходят слухи о том, что на борту находится какой-то частный сыщик, чудаковатый пассажир по имени Пендергаст, разыскивающий вора и убийцу.

Уж не по его ли душу на борт взошел этот ублюдок?

Чем больше Блэкберн думал над этим, тем более вероятным казался такой поворот событий. Он не может позволить себе рисковать — слишком высоки ставки. С этим врагом — поскольку, если инстинкты не врут, это именно враг — придется разобраться особым образом.

Особым…

Блэкберн выключил в комнате свет и стоял в темноте, настраивая восприятие. Сначала он чутко прислушивался, вычленяя из фонового шума малейший звук — от едва слышного монотонного гудения двигателей в машинном отделении до стенаний ветра и моря. Здесь же присутствовали стук дождя по стеклу, рыдания прислуги в ее спальне, приглушенные шаги в коридоре. Затем Скотт перешел к более острым ощущениям: осязанию пушистого коврового ворса голыми ступнями, запаху сандалового дерева и пчелиного воска в каюте, восприятию тяжеловесной судовой качки.

Он глубоко вдохнул, выдохнул. Необходимо спокойствие. Необходимо изгнать трех недругов: ненависть, вожделение и сумятицу мыслей. Из всех трех ненависть была самым мощным и сейчас душила Блэкберна в безжалостных объятиях.

Зажав себя в тиски самоконтроля, миллиардер двинулся к подставке наподобие мольберта, что стояла у дальней стены. На ней было нечто, завешенное покровом из тончайшего шелка. Было глупейшей ошибкой держать артефакт не в сейфе с самого начала, но Блэкберну стала ненавистна мысль о том, чтобы запирать его, когда он нуждается в нем так часто. Прислуга получила строгие указания: никогда не снимать шелковый покров и не заглядывать под него. И Скотт знал, что может на горничную положиться; ему потребовался не один год, чтобы найти благонадежную, лишенную воображения и нелюбопытную служанку. Но вот та, первая судовая горничная — та, что покончила с собой, — должно быть, подняла покрывало. И теперь, если его подозрения верны и пресловутый Пендергаст охотится именно за этим, даже сейф не окажется достаточно надежным местом. Гостиничные сейфы печально известны тем, что их очень легко вскрыть, а судовые сейфы, даже самый большой из них, вероятно, мало чем отличаются в этом смысле. Они предназначены отпугивать мелких воришек, не более.

Ему придется найти лучший тайник. Тщательно избегая смотреть на артефакт, Блэкберн осторожно снял шелковую завесу и поместил предмет в центр комнаты. С ритуальным почтением выставил на большой серебряный поднос тридцать шесть масляных свечей и положил перед объектом, чтобы лучше его осветить. По-прежнему отводя глаза, поместил несколько ароматических палочек для воскурения фимиама в две искусно гравированные золотые кадильницы по обеим сторонам предмета.

Масляные свечи замерцали, наполняя комнату пляшущим золотистым светом. Блэкберн выложил перед свечами стеганый шелковый коврик и уселся на него в позе лотоса. Закрыв глаза, Скотт принялся монотонно бубнить нараспев. Это был странный, низкий, гудящий речитатив, который внимательный слушатель воспринял бы как последовательность одних и тех же странных звуков, следующих друг за другом, без начала и конца. Теплый, животный запах масляных свечей наполнял воздух, и временами монотонность пения исчезала, воспроизводя тибетский сигит[39], — им так славились монахи, у которых он проходил обучение.

После получаса ритуальных песнопений три недруга ушли, покорились. Сознание Блэкберна, освобожденное от ненависти и вожделения, стало готово к восприятию. Он резко открыл глаза — очень широко — и уставился на озаренный пламенем свечей предмет.

Казалось, последовал удар током. Мускулы напряглись, вздулись жилы на шее, запульсировала кровь в сонной артерии. Но голос при этом ни на секунду не дрогнул и песнопение не прервалось. Напротив, оно ускорилось и перешло в более высокие регистры, достигая таких силы и напряженности, которые не имели ничего общего с нормальными тонами человеческого голоса.

Блэкберн все смотрел, смотрел и смотрел перед собой. Странный, причудливый дым начал точиться и наполнять комнату — тошнотворный, низменный, землистый запах, похожий на вонь гниющих поганок. Воздух словно сгустился, наполняясь этим дымом, который стягивался водно место, примерно в четырех футах перед Скоттом, уплотняясь, точно вязкий, густой крем, сбиваясь в нечто почти твердое. А затем…

Оно задвигалось.

Глава 33

В этом путешествии столь многое происходило впервые, думала Бетти Джондроу, жительница Парадайс-Хиллз, штат Аризона. Она сидела в золоченом фойе театра «Белгравия», нетерпеливо сжимая в руке программку. Вчера они с сестрой-близнецом Виллой сходили в салон «Седона Сан-спа» и сделали себе парные татуировки на ягодицах: Бетти — бабочку, Вилла — шмеля. На Риджент-стрит, одной из первоклассных и фешенебельных торговых аркад на судне, обе купили себе ножные браслеты с настоящими бриллиантами и теперь надевали их каждый вечер. Кто бы мог поверить, размышляла Бетти, что они с сестрой в обшей сложности выносили и родили восемь детей по девять фунтов каждый и могли похвастаться одиннадцатью здоровыми внуками? Слава Богу, они никогда не позволяли себе заплыть жиром, как многие из бывших одноклассниц. Бетти очень гордилась тем, что в шестьдесят три года ей по-прежнему было впору выпускное платье — этот эксперимент она с религиозным благоговением проделывала каждый раз в годовщину выпуска.

Джондроу огляделась и посмотрела на часы. Почти час ночи. Где там Виллу черти носят? Пошла купить батарейки для фотоаппарата и пропала. Уже с полчаса назад; может, даже больше.

Ведь именно Вилла так страстно мечтала встретиться с кинозвездой Брэддоком Уайли. Одной из изюминок, одним из гвоздей программы круиза, на которую они клюнули, было обещание премьеры фильма-ужастика с участием Уайли. Предполагалось, что премьерный показ начнется в десять часов, но Брэддок Уайли, во всяком случае, такой шел слух, страдал от морской болезни — ведь море изрядно штормило.

Бетти вновь обежала глазами толпу, но по-прежнему не обнаружила Виллы. Что ж, если сестра не поторопится, то Бетти придется встречать Уайли за двоих. Она достала из сумочки зеркальце, прикоснулась носовым платком к уголкам губ, захлопнула и сунула обратно в сумку.

Внезапное возбуждение в группе собравшихся подсказало ей, что ожидание было не напрасным. Вот и Брэддок Уайли собственной персоной — весь из себя удалой и франтоватый, в темно-синем блейзере, эскотском галстуке, с широкими, как у шарфа, концами, и кремовых брюках. Большими шагами киноартист стремительно приближался к фойе, в окружении нескольких морских офицеров, совершенно непохожий на больного.

Завидев группу восторженных поклонниц, он ослепительно улыбнулся и двинулся к ним.

— Добрый вечер, леди! — воскликнул Брэддок и сразу же потянулся в карман блейзера за ручкой, в то время как женщины, хихикая и краснея, протягивали ему программки.

Уайли пробирался сквозь рой обожательниц, непринужденно перекидываясь словом с каждой, подписывая программки и позируя для снимков. В жизни он оказался даже красивее, чем на экране. Бетти приотстала, надеясь, что сестра все-таки появится в последнюю минуту, но потом вдруг прямо перед ней оказался Уайли.

— Крайняя, но не последняя, — подмигнул он, беря Бетти за руку и чуть задерживая в сердечном пожатии. — Мне говорили, что на борту будет несколько красивейших женщин. Я не верил — до нынешнего момента.

— Будет вам, мистер Уайли, — с задорной улыбкой ответила Джондроу. — Вы шутите. У меня шестеро внуков.

Его глаза изумленно расширились.

— Шестеро внуков? Кто бы мог подумать? — И звезда Голливуда снова подмигнул.

Бетти не нашлась что ответить. Покраснев до корней волос, она вдруг вновь почувствовала себя краснеющей невинной смущенной школьницей, какой была полвека назад, когда пожимала руку капитану футбольной команды.

— Позвольте подписать вам это. — Уайли осторожно взял из ее руки программку. Поставив на ней росчерк, он двинулся дальше, чтобы напоследок помахать фанаткам.

Бетти поднесла к глазам программку и увидела, что там написано: «Моей любимой, самой соблазнительной из бабушек — любовь и французский поцелуй. Брэд Уайли».

Джондроу держала программку дрожащими руками. Это станет одним из величайших моментов ее жизни. Что-то будет с Виллой, когда она увидит это!

Уайли ушел, и театральное фойе начало заполняться разодетыми киноманами. Бетти начала приходить в себя; пожалуй, будет лучше занять два хороших места, да побыстрее. Может, Вилла и пропустила Брэддока, но еще вполне успевала на сам показ.

«Самая соблазнительная из бабушек» показала оба билета капельдинеру, прошла в зал и отыскала превосходное место, прямо по центру, а потом зарезервировала и соседнее кресло, поставив на него сумочку. Театр «Белгравия» впечатлял. Он занимал значительную часть сразу нескольких палуб, со второй по пятую. Интерьер в благородных темных тонах со вкусом отделали синим и янтарным неоном. Дорогой плюш, удобные сиденья, широкая сцена, глубокий балкон. Вскоре, несмотря на большую вместимость зала и поздний час, театр оказался полон. Через несколько секунд огни погасли и Брэддок Уайли появился еще раз — теперь уже на сцене перед занавесом, сверкая улыбкой в лучах прожекторов. Он сказал несколько слов о фильме, поведал пару-тройку забавных историй о кинопроизводстве, поблагодарил многочисленных продюсеров, актеров, режиссера и мастера по спецэффектам, послал публике воздушный поцелуй и удалился. Зал взорвался аплодисментами, на занавесе появился логотип студии «XX век Фокс», и по этому сигналу занавес раздвинулся.

Публика ахнула. Бетти Джондроу испуганно поднесла руку ко рту. Там, прямо перед экраном, в лучах кинопроектора висел блестящий образчик режиссерского мастерства — поразительно реалистичный муляж мертвой женщины, истекающей кровью. По залу прокатилось взволнованное перешептывание. Этот неожиданный сценарный ход, очевидно, специально предусмотрели, чтобы поострее приправить премьеру. Кукла сначала была нарочно скрыта занавесом, чтобы потрясти аудиторию. Она выглядела поразительно правдоподобно — пожалуй, даже чересчур.

Появилось и заглавие фильма — «Вивисектор». Буквы фантастически причудливо проецировались прямо на тело манекена, проходя по середине груди, которая и впрямь выглядела как результат недоделанной операции. Из зала послышались сдавленные возгласы восхищения этим остроумным, хотя и несколько натуралистичным решением.

Бетти вдруг подалась вперед. Несмотря на кровавые пятна, было в облике куклы что-то знакомое. Это расшитое блестками шелковое платье, эти черные лакированные лодочки, эти короткие светлые волосы…

Ухватившись за переднее сиденье, Бетти с усилием поднялась на ноги.

— Вилла! — закричала она, указывая в сторону сцены. Пронзительный крик заглушил остальные звуки. — О Боже! Это Вилла! Это моя сестра! Ее убили! — И Джондроу без чувств повалилась на сиденье.

Изображение на экране поблекло, а затем и вовсе погасло; в этот момент зрители повскакивали со своих мест и, охваченные ужасом, с визгом и воплями беспорядочно ринулись к выходу.

Глава 34

Приближался полдень. Патрик Кемпер в мед-блоке старался успокоиться. Как круизный офицер службы безопасности с тридцатилетним стажем работы полицейским, он-то думал, что повидал уже все на свете, включая убийство. Но то, что произошло сейчас, выходило за рамки простого убийства. Пять сотен пассажиров стали свидетелями чего-то варварски жестокого. На борту зрела паника, не только среди пассажиров, но и среди персонала, и без того напуганного самоубийством своей товарки.

Теперь перед Кемпером стоял страшный в своей очевидности факт: на «Британии» орудует маньяк, а у него нет и не предвидится необходимых ресурсов, чтобы с ним справиться. Когда-то, в Бостоне, в бытность копом, он имел в своем распоряжении целые подразделения, которые собирали и обрабатывали улики, — сотрудники, занимающиеся анализом кожи и волос, токсикологи, дактилоскописты, эксперты-баллистики и эксперты по ДНК. Здесь же практически ничего. Ноль. А в штате его службы состоял лишь один экс-полицейский, помимо его самого, бывший сотрудник морской полиции на авиабазе в Германии.

По левую руку от Кемпера стояла старший помощник капитана Кэрол Мейсон, державшаяся с благословенными спокойствием и уверенностью. Ле Сёр, явно более растерянный, находился по другую сторону. Главный судовой медик — знающий, но скромный и застенчивый терапевт из университета Джона Хопкинса, который достойно справлялся с несложными повседневными обязанностями судового врача, — выглядел наименее уверенным из всех.

В помещение энергичным шагом вошел капитан Каттер как всегда, являя собой образец внешней безукоризненности, с лицом, точно высеченным из гранита. Кемпер незаметно посмотрел на часы: ровно полдень.

Каттер не стал терять времени.

— Мистер Кемпер? Ваш рапорт.

Шеф службы безопасности кашлянул.

— Жертва — Вилла Беркшир из Темпе, штат Аризона. Недавно овдовела, путешествовала с сестрой, Бетти Джондроу. Как выяснилась, была убита одним ударом мачете, предметом сценического реквизита, хранившимся в каких-то запертых шкафчиках за сценой.

Каттер нахмурился:

— Реквизита?

— Да. Мы еще не знаем, сам ли убийца его заточил или нашел уже в таком виде. Начать с того, что никто даже не помнит, в каком состоянии был этот нож изначально. Виллу убили прямо за сценой; на месте преступления обнаружили большое количество крови. Время смерти — от получаса до двадцати минут перед открытием занавеса; во всяком случае, именно в это время миссис Беркшир в последний раз видели живой. Убийца использовал сценические подъемные блоки и крюки, чтобы подвесить тело. Как представляется — это гипотетическое предположение, — жертву заманили за сцену, убили единственным ударом, быстро подняли и подвесили. Весь процесс мог занять не больше пяти минут.

— Заманили за сцену?

— Это служебная зона, куда посторонним вход воспрещен. Убийца где-то раздобыл ключ. Я сказал «заманили», потому что трудно представить, чтобы пассажир сам отправился туда без какой-то веской причины.

— Есть подозреваемые?

— Пока нет. Мы допросили сестру, которая только сказала, что договорилась заблаговременно встретиться с Виллой в театре — они надеялись получить автограф от Брэддока Уайли. Обе никого не знали на борту и ни с кем не знакомились; говорит, их целью было просто побыть вдвоем, они поехали не затем, чтобы заводить знакомства с мужчинами или с кем-то общаться. Отрицает наличие каких бы то ни было врагов; сестры ни с кем не конфликтовали, не ссорились. Короче говоря, Беркшир, похоже, явилась случайной жертвой, выбранной наобум.

— Какие-либо следы изнасилования или сексуального истязания?

— Я не врач, капитан.

Каттер повернулся к офицеру медицинской службы:

— Доктор Грэндайн?

Судовой врач кашлянул.

— Капитан, это действительно ужасно, шок для всех нас…

— Какие-либо следы изнасилования или сексуального истязания? — жестко повторил вопрос капитан.

— Поймите, у нас нет на борту надлежащих приспособлений, чтобы провести вскрытие, да и в любом случае я в этом не специалист. Моя подготовка в части судебной медицины минимальна. Мы заморозили тело, чтобы можно было провести медицинское исследование, когда придем в порт. Я детально не обследовал тело — да и всякая моя попытка самостоятельно это сделать только создаст проблемы для судмедэксперта.

Вот и отдохнула, подумала Аля и все-таки принялась набирать извинение Алисе. И тут вдали забренчал следующий трамвай. Подходящий. Внеурочный.

Каттер пристально смотрел на доктора, и в его поблескивающих глазах явно читалось невысокое мнение об этом человеке.

— Покажите мне тело.

Алиса ждала — так, что не отскочишь. Ждала у раскрытых ворот перрона, большая и яркая, поди не заметь.

Это требование было встречено недоуменным молчанием.

— Аля, сюда! — заголосила Алиса, подпрыгивая и размахивая руками, едва Аля выволокла чемодан из салона и заозиралась, четко понимая, что не успеет: надо еще купить билет и миновать турникет, а электричка отходит через две минуты, при этом на каком она стоит пути и с какой стороны вокзала туда заходить, неизвестно.

— Хорошо, но я вас предупреждаю, зрелище не очень-то…

— Доктор, поберегите ваши замечания для фактической стороны дела.

Ну хорошо, известно, ожесточенно додумывала Аля, семеня под стрекот чемоданных колес по плитке к Алисе, кинувшейся навстречу. Все равно бежать минут пять. Особенно если через рельсы. Поцелуем корму электрички, в лучшем случае — съехавшиеся двери, и облом с поездкой выйдет не только у меня, которой всё это даром не сдалось, но и у Алисы, которая почти месяц мечтала об интеллектуальном мультиплее со славными ребятами и любименькой подружкой среди лесов, снегов и романтики. Не простит ведь.

— Привет… Алис… — пропыхтела Аля. — Эй… Я… сама…

— Да, конечно. — Крайне неохотно врач отпер дверь в глубине кабинета, открывая доступ в тесную комнатку, которая, помимо всего прочего, выполняла роль судового морга. Здесь сильно пахло химикатами. В дальней стене располагались девять выдвижных ящиков из нержавеющей стали для хранения трупов. Казалось бы, девять — это очень много, но Кемперзнал не понаслышке, как много людей умирает в морских путешествиях, особенно учитывая средний возраст пассажиров круизного судна и их невоздержанность в еде, питье и сексе.

Но Алиса уже чесала по перрону, держа чемодан на весу. Аля, подышав, припустила за ней. Из распахнутых дверей двух соседних вагонов махали незнакомые парни, один в черном, другой в яркой оранжевой куртке.

Электричка пронзительно вскрикнула, вагон страшно зашипел, из дверей неразборчиво вывалились куски гневного объявления.

Не успеем, поняла Аля и прибавила ходу. Оба парня уже не махали, а растопырились в проемах, удерживая двери ногами и спиной.

Двери зашипели сильнее. Аля перепрыгнула через ногу парня в черном. Алиса вместе с чемоданом влетела в соседний вагон.

Аля чуть не ударилась всем телом в противоположную дверь. Ее рывком удержали за плечи в последний момент, и тут же створки громко сошлись за спиной. Электричка опять заорала и тронулась.

— Спасибо, — пробормотала Аля сквозь тяжелое дыхание парню в черном, который снова спас ее от падения.

— Эх, проспорил, — сказал парень и засиял, не отрывая глаз от Али.

Началось, подумала Аля обреченно.

2. Али-экспресс

— Траблы? — осведомился Марк, остановившись так резко, что Аля без малого воткнулась носом в его тощую спину.

Аля осторожно выглянула из-за спины.

Электричка оказалась новехонькой и пахла китайской игрушкой только что из упаковки. Вместо привычных лавок, обращенных друг к другу попарно, выстроились по-автобусному сиденья с тканевой обивкой — три ряда справа, два слева.

Алиса уже уселась, сияя. Девушка у окна, худенькая и очень красивая, в серо-бежевом, залипла, конечно, в телефоне. На креслах перед ними высился курган сумок и рюкзаков. Парень в оранжевой куртке — очевидно, Карим — ловко подхватывал их и впихивал на багажную полку рядышком с Алиным чемоданом. Але он улыбнулся бегло, но хорошо.

– Юлия танцевала, Принц подошёл к ней сзади и стал тереться. Ну Егор сказал ему: «Отвяжитесь от неё».

— Расслабься, Лол, — сказал Карим без натуги, как будто не пристраивал в этот момент сразу две сумки. — Уже все порешали.

– Он сказал «отвяжись», а потом – что ему лучше уйти.

Он совершенно не обращал внимания на стоявшую в проходе пару средних лет, хотя та сверлила его глазами что есть мочи. Карим изучал щель между сумками на полке, небрежно держа в полусогнутой руке рюкзак почти с Алю величиной. Втолкнуть его в щель было невозможно, но Карим умудрился — двумя движениями, заставившими крякнуть и хрустнуть, кажется, не только сумки, но и всю полку со всем распределенным вдоль вагона содержимым.

– Да ладно, не говорил он про уйти.

— Я говорил, занято, подойдут сейчас, а вы: «Раскидали, раскидали», — весело сообщил он паре и повернулся к Але. — Садитесь, Аль, куда удобно: можно сюда, можно к девочкам.

– Я слышал.

Про «сюда» не могло быть речи. Але хватило позора с опозданием и забегом, вишенкой на котором стали обнимашки с Алисой, — Аля только в процессе осознала, что оставила на скуле дорогой подружки здоровенное мокрое пятно: пот лил, как из крана. Алиса своя, она поймет, даже вытираться не стала, но все равно стыдоба. А рядом с незнакомыми парнями такой Ниагарой присаживаться — это будет прям репутация на века.

– А Принц сказал: «Не твоё собачье дело, когда мне уходить». – «А это похоже на правду», – подумалось мне.

– Я тоже слышала, – соврала я, стараясь обратить разговор в шутку, хотя всем было очевидно, что слышать я ничего не могла.

Алиса тут же сдвинулась на среднее сиденье, чуть не впечатав красавицу в окно — та аж от телефона отвлеклась. Аля ойкнула и поспешно, пока подруга не подключила более явные намеки, скользнула мимо Марка и Карима. Карим, поняв ее намерение, сказал «ага» и плюхнулся к окошку. Аля подсела к Алисе, а Марк — к Кариму, на крайнее сиденье. Посередке не получилось бы при всем желании: Карим нависал почти над половиной сиденья. Он оказался реально огромным. В дверном проеме и в динамике это смотрелось не так пугающе.

Я вдохнула поглубже и напомнила себе, что не всем словам одногруппников, которые изрядно выпили на вечеринке, можно верить. Даже наутро, в трезвом сознании, рассказы часто оказывались обманками, обыкновенным миражом, вызванным перепадом температур в воздухе. Но в эту историю мне до смерти хотелось верить, и я поверила. Почему? Может быть, потому что Абеляр и меня бесил, может быть, потому что после такого случая Юлия будет ещё больше игнорировать Профессора, на шаг к нему не подойдёт, может быть, хотела верить, что и Профессор перестанет купать её в своём внимании. А может быть, потому что видела видео, на котором Профессор сначала отворачивается, а потом проезжает кулаком по лицу Абеляра. На губах кривая усмешка, глаза чуть прищурены.

Теперь все вывернули головы к возмущенной паре. Карим сообщил:

Сердце сделало перебой. Я вспомнила, как на мастерских Профессор любил повторять: «Всякий стоящий сюжет включает элемент насилия. Безмятежное счастье – не та тема, о которой интересно читать».

— О, одно место есть, оказывается. Сядете?

– Он потом ушёл, но оставил прощальный привет.

Я придвинулась ближе к протянутому телефону. На фотографии Профессор, полностью в своём кожаном облачении, стоит спиной к камере в позе победителя, подразумевающей ещё один воинственный жест, по которому можно догадаться, что он мочится на сгруженную у двери обувь. Я словно попала в какой-то триллер – такого просто не могло быть в реальной жизни.

После этого случая у Профессора появился зуб на эту парочку. Юлия, вставшая на сторону своего защитника, больше не была любимицей. Он и думать о ней забыл. А они перестали посещать мастерские, на которых и до этого появлялись нечасто, но теперь они были персонами нон грата. Я бы на их месте, натерпевшись такого страха, сразу бы отчислилась, но они нашли покровителя среди преподавателей, недолюбливающих Профессора, и договорились об официальном переводе из мастерской после окончания первого курса.

Весь остаток года они откровенно храбрились: мол, ничего он нам не сделает. Мы-де сами решили поменять мастерскую. А Мастер называл их отныне только «эти двое, как их», словно правда ему память отшибло.

Он потянул себя за борт куртки, будто это могло сузить его вдвое.

Юлия, лишившись благосклонности Профессора, будто подрастеряла свою сексуальность, уступив звание секс-бомбы Марии, и даже стала тише смеяться, а нашу группу этот случай сплотил – мы стали хранителями совместной тайны, заключающейся в том, что мир, кажущийся простым и понятным, в один момент может перевернуться с ног на голову. Я уж точно была на седьмом небе от счастья, не верила своей удаче – лишиться главной соперницы! Да, я снова мечтала.

А что ещё из новенького на втором курсе? У Профессора появилась новая шляпа-федора, которую ему привёз из отпуска в Италии Борис Дмитриевич. Ещё раскрылся секрет произошедших с Марией, которая теперь известна под творческим псевдонимом Святая Мари, изменений. Она вошла в класс под руку с Борисом Дмитриевичем. Стало очевидно, что в Италию летом они ездили вместе. Борис бросил свою молодую перспективную художницу и теперь встречался с нашей Святой, сменившей образ и занявшей освободившееся место секс-бомбы Школы.

– Здравствуйте, – обратился к ней Профессор, – какой у вас сегодня необычный стиль.

Пара развернулась и удалилась к дальнему тамбуру, испуская лучи раздражения и ненависти, почти видимые невооруженным глазом.

Она лишь едва заметно кивнула. На ней был траурно-чёрный костюм, чёрные туфли на шпильках и тёмные очки, которые она, как голливудская звезда, не сняла в помещении. А у Бориса Дмитриевича было такое непроницаемое выражение лица, что можно орехи колоть. Она выпустила его руку, села и сложила тощие ноги одним резким движением, словно бросила лезвие гильотины.

Так в начале второго курса я лишилась разом обеих соперниц.

— Вот и хорошо, — отметил Карим, снова вставая и принимаясь разоблачаться. — Дальше гоним без проблем, прыжков и ужимок.

Аля сказала:

Глава 6. Русалка

— Ребят, я прошу прощения, у меня часы, оказывается, отстают, из-за этого на маршрутку опоздала, а там еще пересадка, а на такси вдвое дольше.

Ровно в 18:00 группа студентов во главе с Профессором выходит из кафе «Вьетнам». Борис Дмитриевич ведёт под ручку Святую Мари. До чего же она худая в этом коротком, облегающем, как вторая кожа, топике и джинсах скинни. От одного взгляда на неё пробирает холод, но ей, согретой своей неотразимостью и парой экзотических коктейлей, кажется, всё нипочём. За спиной, подсвечивая лужи на асфальте, белым неоном мигает вывеска кафе. Мы мокнем под мелким, но частым дождём, дожидаясь, когда Профессор выкурит сигарету. Плющ, Озорница, Горшок и я с опозданием тоже закуриваем, передавая друг другу зажигалку, но нас он ждать не будет.

Если мы, напившись дешёвого вьетнамского пива, можем не торопясь двигаться домой или, если остались какие-то деньги, продолжить веселиться в других облюбованных студентами местах, Профессору предстоит провести ещё один семинар уже в другой школе. Параллельный класс маячит у меня перед глазами, будто в зеркальном отражении.

— Смени уже телефон, — проворчала Алиса.

Вот надо мне это? — подумала Аля. Чего поперлась, дура?

Я чувствую зависть при мысли о незнакомых мне людях, которые через час будут ждать Профессора в освещённой аудитории с оранжевыми бликами на тёмных окнах, и он будет рассказывать им о мужестве и поэзии, а после, проигрывая, будто фильм на повторе, события сегодняшнего дня, продолжит в баре, оформленном в стилистике подпольного заведения времён сухого закона. Студенты сдвинут высокие деревянные столы и закажут сначала одну, потом ещё несколько бутылок «пино нуар». В той другой школе учились люди куда благополучнее нас.

На красный свет мы перебегаем за Профессором широкий многополосный проспект с трамвайными путями. Дождь прекращается, и мягкий свет вечернего солнца заполняет площадь с расставленными тут и там убогими, покрытыми деревянными панцирями, бетонными скамейками перед круглым, выкрашенным в краснокирпичный цвет, вестибюлем метро.

Настроение сразу упало и укатилось по затоптанному коридору.

Длинные косые тени шипами расходятся по асфальту, когда от нас отделяется группа из нескольких человек, решающих вернуться в Школу на факультатив по античной поэзии, который вёл сердитый худосочный старик с постоянным чесночным запахом изо рта. Оставшиеся следуют за Профессором и Борисом Дмитриевичем к большим тяжёлым дверям, которые я с трудом удерживаю под потоком сбивающего с ног тёплого воздуха из метрополитена. Профессор на ходу закуривает вторую и перед входом в здание метро со щелчком выстреливает в сторону недокуренную сигарету.

Алиса была хорошая, большая, своя, седьмой год спасающая лучше всех и седьмой год достающая хуже всех. Вчера, например, мозги выносила: «Какой чемодан, зачем? А-а-а, ма-ама… Ну хоть водяры возьми. Вечно у вас ничего нету. А что возьмешь тогда? Женщина, после хорошей вечеринки пижама не нужна. Понятно. Панталоны с начесом не забудь». Но любые бурления оставались их внутренним делом. Шеймить Алю при посторонних Алиса раньше не пробовала. И что дальше? И чего теперь от посторонних ждать, раз они убедились, что с Алей так можно?

Я немного отстаю в людском потоке, хватаю проездной и бросаюсь к турникетам догонять группу. Вразнобой по узкой разветвлённой лестнице мы спускаемся на платформу. По обе стороны от путей толпятся пассажиры. Грохочут поезда, к ним рвутся люди. Профессор сливается с обступившей его толпой, я стараюсь протиснуться к нему, не потеряв из вида. Толкаясь и отстраняя людей, досадно преграждающих мне путь, подбираюсь ближе к краю платформы. Из туннеля вырывается яркий свет. Прибывает дребезжащий, освещённый изнутри уютным, тёплым, словно из прошлого, светом поезд. Я глубоко вздыхаю, когда он проносится и замирает. Я, бурча себе под нос извинения, наступаю на ногу мужчине, который неодобрительно смотрит на меня с высоты своего роста. Захожу впереди него в плотно заполненный людьми вагон. Снимаю рюкзак со спины и держу его в руке.

— Сама смени, — буркнула Аля. — Часы-то в ноуте.

Загибая пальцы на левой руке, считаю станции до Кольцевой – всего пять. Решаю вместе с Профессором доехать до «Комсомольской», пересесть на Кольцевую и выйти на «Курской», откуда пешком добраться до дома. Я могла бы, чтобы сэкономить время, воспользоваться наземным транспортом – автобусом или трамваем, но торопиться мне некуда, и всё то время, что я живу в Москве, перемещаюсь по городу исключительно на подземном транспорте. Наземные маршруты приводят меня в недоумение – все попытки разобраться в многочисленных автобусах, трамваях, маршрутках, которые ходят под трёхзначными номерами с буквенным обозначением, заканчивались полным топографическим провалом. Метро было простым и понятным: если уедешь не в ту сторону или, задремав после пьяной вечеринки в пустом вагоне, пропустишь свою станцию, всегда можно вернуться, не платя при этом лишний раз за проезд.

Одно время я каждый день ездила на работу мимо станции «Шоссе Энтузиастов», название которой приводило меня в восторг. На этом отрезке жёлтой ветки часто происходили технические остановки поездов. Когда прерывалось движение, я шутила сама с собой, представляя, что какой-то энтузиаст, махнув ручкой, сиганул под поезд. Я и сама была полна энтузиазма, когда выходила на «Шоссе Энтузиастов», чтобы попасть на приём к психиатру.

— Ну ноут смени, — пробормотала Алиса, хихикнула и пихнула ее в бок так, что Аля сразу успокоилась и пихнула в ответ. — Его хоть не забыла?

Я не люблю сидеть в метро, поэтому, когда Профессор и Борис Дмитриевич находят два свободных места, я занимаю самую выгодную стратегическую позицию у задних дверей, чтобы наблюдать за ними сквозь поток входящих и выходящих пассажиров.

Борис Дмитриевич увлечённо, делая размашистые жесты руками, рассказывает что-то сидящему рядом с ним в полосатой чёрно-белой шапке и объёмном жёлтом пуховике Плющу. Над ними, уцепившись за поручень и оголив широкую полосу тела с аккуратным пупком, раскачивается, словно гепард на ветке, Святая Мари. Плющ убирает с лица выбившиеся из-под шапки волосы и смеётся. Борис Дмитриевич продолжает активно жестикулировать, смотрит на студента, который заинтересованно слушает его, кивая в ответ, а Профессор, нахмурившись и не замечая ничего вокруг, смотрит в телефон. Я чувствую себя счастливым свидетелем, обязанным сохранить эту сцену в мчащемся по красной ветке со скоростью до восьмидесяти километров в час поезде.

Аля прекрасно помнила, что не забыла, а все равно замерла. И сказала, без особой уверенности глядя на торчащий угол чемодана:

Я надеваю тонкие лямки рюкзака на плечи, чтобы освободить руки, достаю из кармана телефон и, делая вид, что проверяю сообщения, ненавязчиво фотографирую сидящую напротив меня пару. Я боюсь, что он заметит и явно будет недоволен, что его исподтишка снимают в момент, когда он отвлечён. Стараюсь сделать снимок быстро и незаметно, отчего он получается смазанным, будто подёрнутым маслянистым следом от пальца. Профессор сидит в потёртой кожаной куртке, не чёрной, как у всех, а особенной – цвета лесного ореха, и хмурится, как рок-звезда, он и есть – рок-звезда. Я сохраняю этот кадр в телефоне, чтобы любоваться на него, когда останусь одна.

— Упаковала вроде. Ну да.

Объявляют следующую станцию. Борис Дмитриевич непринуждённо за руку прощается с Профессором, встаёт и, взяв под локоть свою спутницу, выходит. Группа вконец рассеивается, кто занимая свободные места в вагоне, кто выходя на своих станциях. Место рядом с Профессором освобождается. Несколько раз глубоко вдохнув, я украдкой оглядываюсь и, держась за поручень, подбираюсь ближе к нему. Он берёт меня за руку и тянет вниз.

— Без ноута играть непросто будет, — с кислым видом отметила красавица, не отрываясь от экранчика.

– Ну иди сюда, – говорит он, – посиди со мной.

Я неловко, не снимая рюкзак, который сминается у меня за спиной, падаю на сиденье. Он ещё какое-то время держит меня за запястье, затем мягко возвращает руку мне на колено. Я наклоняюсь к нему и на ухо спрашиваю, где ему выходить. Эта маленькая хитрость – на самом деле мне хорошо известно, что на «Комсомольской» он пересаживается на Кольцевую ветку, – придаёт моему голосу заговорщический тон.

— Я свой могу отдать, — сказал Марк.

– На Кольцевой. А тебе?

– Мне тоже, – отвечаю я, хлопая глазами.

Он стоял коленями на сиденье лицом к девочкам.

Мы сидим рядышком. Его правая рука лежит на спинке сиденья за моей спиной, по которой бегут мурашки. Я касаюсь его плеча, его кожаная куртка скрипит о лямку моего рюкзака, поцелуй на Целовальном озере воскресает в памяти. Воспоминания, как всегда, захлёстывают горячей волной, и вдруг внутри всё переворачивается и натягивается так, будто сейчас описаешься. Одна станция, одна станция с половиной – ни разу в жизни я не сознавала соприкосновение с другим человеком так остро, и никогда раньше, даже на «Шоссе Энтузиастов», поезд не ехал так медленно. Следующая станция «Комсомольская».

– Следующая наша, – говорю я. Он кивает.

— А сам как будешь? — уточнил Карим, воздвигаясь левее.

Надо что-то сделать. Я оглядываюсь удостовериться, что никто из одногруппников на нас не смотрит, и не нахожу никого, кроме незнакомых угрюмых пассажиров, уткнувшихся в телефоны. Беру его за руку, он раскрывает ладонь, и я переплетаю в замок его пальцы со своими. Он сжимает руку. Его ладонь восхитительна – горячая, широкая, сильная. Я ещё крепче, со всей силой сжимаю руку, на которой проступают вены.

– У тебя такая ручка маленькая, детская, – говорит он.

– Вы помните, как мы целовались на озере? – спрашиваю я, решаясь идти ва-банк.

– Целовались? Нет, не помню. Когда? – он искренне удивляется.

От него пахну́ло дезодорантом и шампунем — значит, вспотел все-таки. Не от переброса тяжестей, так от того, что трудился, не сняв куртки. Так, куртку не снимаю и прям сейчас бегу в туалет обтираться, вспомнила Аля, поведя мокрыми лопатками.

– Как же вы не помните? У меня даже фотография есть. Показать вам?

Новость о фотографии заставляет его нахмуриться. С опозданием я понимаю, что не стоило говорить об этом.

— С телефона.

– Не надо. Не хочу видеть, – говорит он, и его рот кривится.

— Айфон-барон, — сказал Карим уважительно.

Нужно срочно исправлять ситуацию, пока он не спросил, откуда у меня фотография и кто снимал.

— Нет-нет, не надо, Марк, спасибо, — торопливо сказала Аля.

– Я всё время это вспоминаю. И как вы приходили ко мне в гости.

Объявляют «Комсомольскую». Замечаю, как в дверях мелькает жёлтое пятно и полосатая шапочка. Я отзываюсь шевелением руки – разжимаю пальцы и снова ещё сильнее сжимаю его ладонь. Он откликается ответным движением, но, будто не слышит, не реагирует на объявление станции. На «Комсомольской» вагон наполовину пустеет и ещё плотнее заполняется. Над нами нависают люди с дорожными сумками и чемоданами. «Осторожно, двери закрываются, следующая станция «Красные Ворота». Сердце набирает скорость одновременно с поездом.

– Хочешь, чтобы я ещё к тебе пришёл? – спрашивает он, не выпуская моей руки.

— Представился уже, — отметила красавица. — Лол, значит, Марк.

– Да, хочу.

– А что ещё ты хочешь? – он пристально смотрит на меня.

— Молодец. Я Карим. В смысле Карим.

– Хочу целовать вас.

– А что ещё? – повторяет он.

— Аля, — сказала Аля, осторожно пожимая огромную горячую ладонь. — Аль-Тын. Мне очень…

Я всматриваюсь в его лицо, пытаюсь найти подтверждение, шутит ли он и стоит ли мне отшутиться в ответ или ответить серьёзно.

– Хочу, чтобы вы делали мне больно.

— Да вы издеваетесь, — отметила красотка, поднимая наконец глаза, серые и очень красивые. — Это прям имя такое или тоже Алиса?

– Хм, – произносит он. За секунду, что он молчит, я успеваю пожалеть о сказанном – после такого меня точно отчислят. Надеюсь, что из-за шума поезда он не расслышал моё нелепое признание.

– А подробнее? – спрашивает он.

— Алия́.

Я мысленно прощаюсь с мастерской, ребятами, к которым уже успела привыкнуть, с семинарами по средам и вьетнамским кафе с салатовыми стенами. Грохот сердца в горле заглушает шум и дребезжание поезда.

– Ну? – протягивает он.

— Это я Алиса, — сказала Алиса, полыхнув зубами и помахав растопыренной ладошкой невдалеке от лица красотки.

Я молча сжимаю его руку, жду, что он как-то ответит на моё прикосновение, но ничего не происходит.

– Что, язык проглотила? – он окидывает меня ясным взглядом.

— Исяммесез, мин сезнен апаен[1], — сказала красотка. — Я думала, это про одного человека речь. А чего тогда Безумным Шляпником подписываешься?

Дико, до смерти волнуюсь. Сжимаю опять его руку и, закрыв глаза, подношу ко рту и целую костяшки.

— А как надо, Кроликом или Герцогиней, мисс Ши-Вулф?

– I just wanna you make me no good, – говорю я, как в песне. Есть такая песня? Не уверена, что не сама её придумала, но шепчу ещё раз ему на ухо эту фразу, которая рефреном звучит в голове, – я всего лишь хочу, чтобы вы делали мне нехорошо.

И вот я вывернута перед ним наизнанку, внутренней стороной наружу. Вижу, как по его лицу бродит недовольство – мой ответ его не удовлетворяет. Он просил конкретики – чего же именно я хочу? Как больно? Где больно? Насколько больно? Боюсь, он решил, что я обычная простушка, которая только прикидывается интересной. С минуту он молча смотрит на меня так, что я пугаюсь, не перешла ли границы, а потом говорит:

— Именно туда Герцогиня и придет, — сказала красотка. — Алиса, Алия, Алина. Будем знакомы.

– Может, я приду к вам в гости, если пригласите.

Карим и Марк заржали, вполголоса завывая: «А-а-а». Алиса, скрестив руки, пожала соседкам ладошки и соединила их. Пальцы у Алины были тонкие и прохладные.

Прилив счастья. Эйфория. Я чувствую начало чего-то нового, как бывает, когда стоишь перед дверью своей комнаты, не решаясь открыть, кажется, что, как только ты повернёшь ключ, щёлкнет замок, и по волшебству за дверью окажется не унылая съёмная комната, обставленная чужой мебелью, с твоей привычно унылой жизнью, но та действительно настоящая жизнь, которую ты снова и снова проживал в голове, ждал, что она вот-вот начнётся, стоит только очень захотеть, как откроется новый мир, полный радости и счастья. А потом открываешь дверь и видишь, что там, конечно, ничего не изменилось. Я не знала, как будет выглядеть новая жизнь – видела только ослепляющую вспышку света. И снова внутри, как струна, всё натянулось.

— Молодые люди, билетики приготовим, пожалуйста, — сказала крепкая кондукторша, незаметно возникшая в проходе.

Вглядываясь в его смеющийся рот и озорные глаза, я пытаюсь определить, взволнован ли он так же, как и я. В его лице ни капли волнения.

Ой, подумала Аля, но Алиса уже протягивала кондукторше сложенную чековую ленту.

– А может, нам провести следующий семинар на Николиной Горе? – спрашивает он.

— Пять штук, за всех.

– Было бы замечательно, – отвечаю я.

— Товарищ проводник, а вы знаете, что у вас тут Али-экспресс? — спросил Марк с очень серьезным видом.

На занятиях Профессор рассказывал, что в поселке Николина Гора он с детства проводил каждое лето. Уже несколько лет они с Борисом Дмитриевичем снимали там дачный домик недалеко от пляжа. На выходные они приглашали студентов и устраивали вечеринки с ночёвкой. Я слышала про эти легендарные вечеринки. Много плохих и страшных историй, которые разжигали во мне не страх, но ещё большее любопытство. Но про встречи на Николиной Горе во время учебного года я слышу впервые.

– Да, устроим пленэр, – задумчиво обращается он сам к себе.

Кондукторша развить искрометную шутку не позволила — к явному облегчению не одной только Али:

– Было бы замечательно, – повторяю я.

— Студенческие?

Он, поворачивая мою руку в своей, смотрит на часы. Затем отпускает, встаёт.

– Выходим, я опоздаю.

На «Охотном Ряду» мы переходим платформу и садимся на обратный поезд.

Все со вздохом полезли по карманам. Первой опять успела Алиса. Кондукторша, сканируя ее студенческий сквозь узкие очки, тихо, но строго уведомила пространство:

* * *

— На будущее: двери держать очень не советую. Штраф-то ладно. Руки-ноги поломает, а то и выбросит просто. Сейчас не царя Гороха вагоны, там силы до дури.

Я пошла к психиатру, чтобы похудеть. Им оказалась молодая женщина с розовыми и голубыми никотиновыми пластырями на голых предплечьях и лисьей улыбкой на упругих, как спасательный круг, губах. Она рассказывала про интуитивное питание, что разрешает своей дочери то, что обычно родители строго-настрого запрещают детям – есть сладкое перед едой и пить, когда той того хочется, какао «Несквик».

– Я просыпаюсь в четыре утра, – говорю я.

— А это не мы, правда-правда, — затараторил Марк, хлопая очень честными глазами. — Там сигма такой был, в шляпе и пальто, опасный с виду. Мы ему говорим: «Мужчина, прекратите, штраф-то ладно, руки-ноги поломает», а он не слушается. Потом бежать бросился…

– Это симптом депрессии, – отвечает врач.

– Я ем всё, что нахожу дома, не могу остановиться.

Марк поводил поднятым пальцем, выбирая направление, потом решительно ткнул за спину кондукторши.

– Компульсивное переедание?

— Вон туда. Я стрелял ему вслед, но он уклоняется ловко, фрр-фрр…

– Да.