– Впечатлительный… впечатлительный вороватый пиздюк, который кинул своих корешей? Ты про такую впечатлительность?

Тотчас после казни сенатора гонцы оповестили предводителей, чтобы они собрались на аука-койог (военный совет) перед палаткой великого токи. Вскоре тут собралось около тридцати ульменов и апоульменов. Они важно уселись на бычьих черепах и ждали прихода токи. Антинагуэль вскоре явился в сопровождении генерала Бустаменте. При появлении токи все предводители встали, почтительно поклонились ему и снова уселись. В руках Антинагуэля было письмо. Он церемонно раскланялся с предводителями и начал так у

На это я мало чё могу возразить. Звучит финальный свисток, и «Хибзы» выигрывают 1:0 – значит, есть шансы на повышение. Больной загоняет пареньков к Терри в таксо на заднее сиденье:

— Улъмены, апоульмены и вожди четырех утал мапусов арауканского союза, я созвал вас, чтобы про честь письмо, отнятое у шпиона, которого я приказа повесить. Это письмо, я думаю, заставит нас изменить план набега. Наш союзник, Великий Орел белых, в объяснит вам. Пусть мой брат прочтет, — прибавил он, обращаясь к генералу и подавая письмо.

– Вы, ребят, продолжайте без меня, типа передовой отряд. Скажите Карлотте, чёбы на ужин миня не ждала: я тут кину что-нибудь на зуб со старым кентярой.

Генерал, спокойно стоявший подле токи, взял письмо и начал читать:

Парни, особенно Бен, походу, расстроены, но не удивлены, а Больной захлопывает дверцу таксо и протягивает Терри десятку.

— «Любезный генерал!

– Вали нахуй, припездол, мине ж по пути, – говорит Терри, а потом высовывается с окна, чёбы пацанчики не слышали, и шепчет: – По-любасу клёвчик проведать твою сестрицу, кор. Сто лет не видалися. Такая ж красава, зуб даю, и щас, када она в строй вернулася… – Он подмигивает, откидывается на сиденье и заводит движок.

У Больного глаза на лоб лезут:

– Никуда она не верну…

Я предложил на рассмотрение совета, собранного в Вальдивии, возражения, которые вы считали долгом сделать мне насчет плана войны, первоначально мною принятою. Ваши замечания найдены справедливыми, и вследствие этого указанный план подвергся изменениям согласно вашим замечаниям. Соединение наших отрядов признано бесполезным. Вы будете по-прежнему защищать провинцию Консепсьон, расположившись по Биобио, но не переходя этой реки до нового приказа. Я же с семью тысячами, собранными мною, пойду на Арауко, который займу и разрушу, равно как и другие арауканские поселения, лежащие на моем пути. Этот план тем более удобен для нас, что, по известиям верных лазутчиков, неприятель ничего не знает о наших намерениях и полагает, что легко может напасть на нас. Подателя сего письма вы знаете. Надеюсь, что его ничтожность поможет ему пробраться через неприятельскую линию. Трудно предположить, чтобы арауканцы заподозрили, что такому неспособному человеку поручено важное дело. По прибытии его к вам вы дозволите ему отправиться в усадьбу, предупредив его, чтоб он никуда не смел выезжать без моего особого дозволения.

Терри трогается с места, победно сигналя.

– Пиздюк, – говорит Больной, а потом смеется, – хотя удачи ему. Может, хоть лоусонский шланг ей мозги вправит. Она мужа с хаты вытурила. Застукали на Рождество, прикинь, как он Марианну пердолит, на видео. Помнишь Милку Марианну, еще с тех времен?

Молю Бога, да сохранит Он Вас, генерал, в добром здоровье для блага отечества!

«Несколько месяцев ни с кем не еблась. Ебаный пиздеж».

Дон Тадео де Леон,

– Угу… – послушно киваю, пока идем в толпе народа через парковку.

диктатор и главнокомандующий».

Предводители выслушали это письмо с великим вниманием. Когда генерал окончил чтение, начал говорить Антинагуэль:

– Она и так всегда была того, а сейчас совсем кукухой поехала. Готова трахнуть любого вонючего цуцика на дороге. Надо сказать зятю, чёбы сходил проверился, особенно если удастся с сеструхой помириться, – говорит он нараспев, пока мы переходим через мост Судьбы. – Помнишь засады тут, еще с тех времен? – говорит он, а у меня причиндалы свербят от фантомного зуда. Паранойя колбасит. «Викки…»

— Это письмо написано особыми знаками, которые удалось разобрать нашему бледнолицему брату. Что думают об этом ульмены?

Он продолжает гнать пургу, пока мы идем дальше к Истер-роуд. Все кругом полно ярких воспоминаний. Чешем по Альберт-стрит. Вспоминаю флэт Сталкера, где мы черным ставились, а напротив – бар «Клан», щас уже закрытый. Чешем к Бьюкенен-стрит, где возродили паб «Диззи Лиззи», сделав его слегка более навороченным. Там даже пиво щас сносное есть. Барменша знакомая, встречает нас широкой лыбой.

Тогда, посреди всеобщего молчания, встал один из прежних токи, почтенный старец, славившийся своей опытностью и мудростью.

– Лиза, заинька, – говорит Больной, – пожалуйста, две пинты этого чудесного «Иннис энд Ганн» светлого!

– Сделаем, Саймон. Привет, Марк, скока лет, скока зим.

— Бледнолицые прехитрый народ, — сказал он. — Они лукавы, как лисицы, и свирепы, как ягуары. Это письмо хитрость. Белые думают, что аукасы поверят ему и оставят занимаемую ими удобную местность. Но аукасские воины мудрый народ, они посмеются над затеями гуников и останутся у брода через Биобио. Успех войны зависит от этого. Сообщения белых между собою прерваны. Они теперь что змея, разрубленная топором. Они не могут соединиться, как ни стараются. Аукасы должны остаться на том месте, где засели. Я сказал. Хорошо ли я говорил, сильные мужи?

– Привет, – говорю и вдруг вспоминаю, откудова за нее в курсах.

Эта речь, сказанная твердым голосом одним из самых уважаемых предводителей, произвела некоторое действие на собрание.

— Предводитель хорошо говорил, — подтвердил генерал, который желал, чтоб его план вторжения в чилийскую область был исполнен. — Я совершенно согласен с ним.

Находим уголок, и я его спрашиваю:

Тогда встал другой предводитель и начал говорить в свою очередь.

– Это ж та самая, как ее?

— Правду сказал мой отец, — начал он, — белые прехитрый народ. Эти трусливые лисицы умеют только умерщвлять жен и детей и бегут при виде аукасского воина. Но это письмо говорит правду, так именно они и думают. То, как попало к нам в руки это письмо, как оно написано, и человек, с которым оно послано, — все это говорит в пользу того, что письмо настоящее. Надо послать разведчиков во все стороны, разузнать, что делают бледнолицые. Подождем, пока вернутся посланные, станем действовать согласно известиям, какие они привезут нам. Тогда и увидим, правда ли написана в письме или нет. Предводители! У всех у нас есть жены и дети, и мы должны позаботиться об их безопасности. Нельзя нам нападать на неприятельскую землю, оставив друзей и родных без защиты. Притом тайна нашего предприятия известна врагам. Будем мудры, предводители, чтобы нам самим не попасть в яму, которую готовим врагам. Я сказал, пусть мои братья размыслят. Хорошо ли я говорил, сильные мужи?

– Ужасающие Последствия, ага, она. – И мы ребячливо пересмеиваемся.

Предводитель сел. Его речь произвела большое впечатление. Многие склонились к его мнению. Арауканцы народ чадолюбивый. Мысль, что их дети и жены останутся без защиты, сильно обеспокоила их. Генерал Бустаменте жадно следил за ходом прений. Он понимал, что, если вместо того, чтобы вторгнуться в Чили, арауканцы пойдут назад, — его дело пропало. А потому он поспешил вставить свое слово.

Это погоняло приросло к ней после телерекламы средства для мытья посуды. Понтовитая хозяйка стоит с бодуна перед раковиной с кучей грязных тарелок и восклицает: «Обожаю вечеринки, но терпеть не могу ужасающие последствия». Ужасающие Последствия всегда продолжала тусить в конце вечерины. То валялась на полу или на диване, то сидела и смотрела телик, попивая чаек, после того как все остальные пиздюки уже давно съебали. Вряд ли она тусила, чёбы трахнуть каких-то недобитков, и она не добухивала остатки синьки и не ждала, пока прибудет новая партия наркоты. Мы так и не выяснили, какие у нее были мотивы.

— То, что сказал мой брат, — начал он, — справедливо, но это только предположение. У белых не такое сильное войско, чтобы они посмели вторгнуться в арауканскую землю. Они поспешат на помощь богатым провинциям, которым грозит война. Пусть мои братья оставят тут тысячу воинов для защиты брода, а сами, как настанет ночь, смело перейдут через Биобио. Я ручаюсь за успех: они дойдут до Сант-Яго, гоня перед собою испуганную толпу. Я уверен, что письмо, отнятое у шпиона, ложное и что генерал Фуэнтес не знает, что мы так близко. Успех зависит от быстроты движения. Станем медлить, повредим себе, вернемся — все потеряем, пойдем вперед — и победа наша! Я сказал. Хорошо ли я говорил, сильные мужи?

– Жила на хате с маманей и засиживалась, чёбы подольше не возвращаться, – решает Больной. – Присовывал ей?

— Мой брат опытный воин, — сказал Антинагуэль. — План, который он предлагает, доказывает его опытность. Как и он, пока не будет новых доказательств, я думаю, что письмо ложное. А потому, не думая о слабом и далеком неприятеле, который позади нас, мы должны сегодня же ночью вторгнуться в чужую землю.

– Нет, – говорю. Я раз сосался с Ужасающими Последствиями, но этим дело и кончилось. – А ты?

Генерал вздохнул, он выиграл дело. Все предводители, кажется, готовы были согласиться с мнением Антинагуэля. Вдруг пришел товарищ токи, Черный Олень. Он был весьма взволнован и напрасно старался скрыть свое волнение.

Он закатывает глаза и цокает языком, типа «не задавай глупых вопросов». Я упираю на то, чё не собираюсь долго зависать и набухиваться, так как у меня пиздец десинхроноз. Я чувствую себя ретроушлепком, но, када ты тут в Лите с Больным, это, как ни странно, обнадеживает.

— Что случилось? — спросил его токи.

– Часто задний ход даешь?

— Прискакали гонцы, — отвечал Черный Олень.

– Свадьбы, похороны, Рождество – в общем, да, дофига.

— Ну! С какими вестями? — нетерпеливо спросил токи.

– Не слыхал, чё там с Никки? Или с Дианой?

— Они говорят в один голос, что значительные силы с пушками вторглись в Арауко.

Он таращит глаза:

При этих словах всколыхнулось все собрание.

– Так, значит, они в натуре тибя тож обули?

— Это еще не все, — продолжал Черный Олень.

– Угу, – признаюсь. – Прости за фильм. Хуй знает, чё они с оригиналом сделали.

— Пусть мой брат говорит, — сказал Антинагуэль, подавая знак, чтоб все замолчали.

– Выкинули в костер, без балды, – говорит он, а потом заходится висельным хохотом. – Вот так нас, двух мутных литских пациков с раёна, обставили, как припездолов, эти хладнокровные буржуйские профуры. Никада мы не были такими ушлыми, как себе вображали, – с горечью размышляет он. – Слышь… Бегби за меня хоть когда-нибудь вспоминает?

— Слушайте, — мрачно сказал Черный Олень. — Илликюра, Бороа, Нагтольтен сожжены, жители умерщвлены. Другой отряд вторгся в равнины и опустошает их, как первый приморскую область. Вот какие вести привезли гонцы. Я сказал.

– Впроброс тока, – говорю.

Теперь ульмены взволновались не на шутку. Раздались крики мести и отчаянья. Напрасно Антинагуэль пытался восстановить порядок. Наконец все само собой успокоилось и затихло. Тогда взял слово предводитель, который уже советовал воротиться.

– Никому этого не рассказывал, но я ходил проведывать пиздюка на больничку, после того как его тачка раздавила, када он за тобой погнался. – Больной прокашливается. – Он был в отключке, в какой-то, блядь, коме дурбецельской, ну и я высказал пару горьких истин этому овощу прямо в щачло. Никада не догадаешься, чё случилось потом.

— Чего вы ждете, предводители аукасов? — громко вскричал он. — Иль вы не слышите воплей ваших жен и детей? Они зовут вас на помощь. Иль вы не видите пламени, истребляющего ваши дома и нивы? К оружию, воины, к оружию! Теперь не время вторгаться в чужую землю, надо защищать свою. Медлить нельзя, пролитая кровь вопиет о мщении! К оружию, к оружию!

– Он вышел с комы, вцепился тибе в глотку и разорвал?

– Вообще-то, недалеко, блядь, от истины. Этот говнюк открыл глаза и схватил меня за запястье. Я даж очканул. Эти его ебаные лампочки – кабута адским огнем обдало…

— К оружию! — закричали все, вскакивая. Невозможно описать шума и гама, возникшего во всем войске. Бустаменте печально пошел в тольдо. Антинагуэль — за ним и, обращаясь к донье Розарио, сказал:

– Ебать…

— Моей сестре нельзя тут оставаться. Стан снимается. Она отправится с мозотонами, которым я прикажу защищать ее.

– Потом он снова откинулся на кровать, закрыл глаза. На больничке сказали, это просто было рефлекторное движение. По-настоящему он очнулся через пару дней.

– Если он был в коме, то не разобрал ни слова, чё ты сказал, – улыбаюсь. – А если бы разобрал и ему было не пофиг, то ты б уже трупаком был.

Девушка, не возражая, последовала за ним. Через несколько минут стан снялся, и аукасы оставили место, столь удачно выбранное их предводителем. По настоятельному требованию Бустаменте Антинагуэль оставил в засаде восемь сотен избранных воинов, под начальством Черного Оленя, для защиты брода в случае, если чилийцы вздумают перейти реку. При последних лучах солнца арауканские силы удалились, подымая густые облака пыли. Антинагуэль спешил по направлению к долине Кондарканки, куда он надеялся прийти раньше чилийцев и разбить их наголову, не дав им времени построиться в боевые порядки.

– Не уверен, Марк. Он же маньячина. Будь начеку. Рад, чё больше с ним не связываюсь. Долбаные маньки этой пышущей лютью амебы причинили мне немало личных страданий.

– У меня для тибя еще одна новость. Он хочет отлить наши головы. В бронзе.

– Хуя с два.

Черный Олень был мудрый воин, он понимал всю важность местности, которую ему поручили защищать. Как только настала ночь, он расставил по берегу стражу для наблюдения за действиями неприятеля. Он сам стоял за то, чтоб воротиться, под влиянием известий, привезенных гонцами. Но теперь, поразмыслив, склонялся к тому, что это была военная хитрость, что белые недолго останутся в Араукании, а поспешат на защиту своих провинций. Между одиннадцатью и полночью разъезды донесли, что длинная колонна всадников идет по чилийскому берегу, направляясь к броду. Взошла луна, и уже не стало сомнения в правдивости этого известия. Вдали светился ряд длинных чилийских копий. У Черного Оленя было всего двести пятьдесят воинов, вооруженных ружьями. Он поставил их на берегу в первом ряду, а за ними расположил копейщиков. Но если при свете луны ему были видны неприятельские передвижения, то и неприятелю были видны его.

Делаю большой глоток пива и медленно ставлю бокал на стол:

– Не убивай гонца.

Когда чилийцы подъехали на ружейный выстрел, индейцы дали залп. Несколько человек упало. В это мгновение четыре пушки, скрытые на том берегу, выстрелили картечью, сея смерть и ужас между индейцами. Напрасно они старались сомкнуться. Второй залп снова опустошил их поредевшие ряды. А между тем сильный отряд чилийцев перешел реку вброд и яростно бросился на аукасов. Бой был неравный. Аукасы, несмотря на все усилия, принуждены были отступить, оставив на месте двести трупов. Напрасно несколько раз они пытались сомкнуться и дать отпор врагу. Их повсюду встречали чилийцы, и скоро отступление аукасов превратилось в совершенное бегство. Черный Олень дрался, как лев, но ничего не мог поделать. Его воины бросились во все стороны, и чилийцы остались победителями.

План дона Тадео удался вполне. Отряд генерала Фуэнтеса, отбив брод, вторгся в арауканскую землю. Таким образом, благодаря хитрости диктатора аукасы вместо того, чтобы напасть на неприятельскую страну, вынуждены были защищать свою. Война была перенесена в Арауканию. Теперь успех ее зависел от результата одного-единственного сражения.

Больной медленно вертит головой, прикрывая глаза:

Отряд, которым командовал генерал Фуэнтес, состоял из двух тысяч пехоты, восьми сотен конницы и шести пушек. Это значительная сила для этих стран, где малое народонаселение и где часто стоит больших трудов собрать ополчение вдвое меньшее. После того как войско перешло брод, а аукасы обратились в бегство, генерал разбил стан, чтоб дать солдатам отдохнуть, а затем отправиться на соединение с доном Тадео. Когда, отдав последние приказания, генерал хотел войти в свою палатку, перед ним возник индеец.

– Я не собираюсь к этому ебаному психопату и близко подходить!

— Что вы хотите, Жоан? — спросил он.

— Так как Жоан больше не нужен великому предводителю, то он вернется к тому, кем был послан.

— Как хотите, мой друг. По-моему, вам лучше идти вместе с войском.

Индеец покачал головою.

8

— Я обещал моему отцу вернуться немедленно, — сказал он.

Литские головы

— Отправляйтесь с Богом! Я не смею и не хочу вас удерживать. Вы расскажете дону Тадео все, чему были свидетелем. Письмо может повредить вам, если вы попадетесь в плен.

Пока из приемничка горланит «Мот зэ Хупл» с песней «Хоналучи-буги»[28], ни один из трех присутствующих мужчин не может до конца поверить, что они стоят вместе в одной комнате. Друг-художник разрешил Фрэнсису Бегби воспользоваться своей чердачной студией на складских задворках близ Броутон-стрит. Несмотря на обилие света, льющегося сквозь стеклянный потолок с клочка голубого неба, две пары ненаметанных глаз, принадлежащих Рентону и Больному, оценивают мастерскую как маленькое и обшарпанное заводское помещение. Здесь есть печь для обжига, разнообразное промышленное оборудование, два больших верстака, ацетиленовые горелки и канистры с бензином. На полках хранятся материалы – некоторые помечены как ядовитые и горючие.

— Я сделаю по приказанию великого предводителя.

Затяжной зевок Фрэнсиса Бегби свидетельствует о том, что он, как и Рентон, борется с десинхронозом после дальнего перелета. Больной явно раздражен и периодически поглядывает то на дверь, то на часы у себя на телефоне. Он решил прийти из расчета, что встреча с Бегби может стать рычагом воздействия на Сайма. Это уже кажется ошибкой.

— Прощайте! Желаю вам счастья! Главное, будьте осторожнее, не попадитесь в руки неприятеля.

– А Спад где? Видать, тока с блядской лавочки в Пилриг-парке встал, ну и, само собой, единственный, кто опаздывает!

— Жоан не попадется.

Рентон замечает, что в присутствии Бегби Больной нервничает – даже особо с ним не общается: лишь пожал для порядка руку и кивнул.

— Ну, прощайте! — и генерал вошел в палатку.

– За Второго Призера ничё не слыхать? – спрашивает Рентон.

Жоан воспользовался этим позволением, чтоб тотчас же оставить стан. Ночь была темная, безмесячная. Индеец с трудом пробирался во мраке. Часто ему приходилось возвращаться и далеко обходить те места, которые казались ему опасными. Так он шел ощупью до утра. При первых лучах зари он пополз, как змея, в высокой траве, поднял голову и невольно содрогнулся. В темноте он забрел как раз в середину арауканского стана. Здесь стояли остатки отряда Черного Оленя, составлявшие сторожевой полк войска Антинагуэля, костры которого видны были вдали.

Больной поводит плечами, типа «без понятия».

Но Жоан был не таков, чтобы растеряться. Он видел, что часовые не заметили его, и надеялся выбраться живым и здоровым из западни, в которую попал. Он нимало не обманывал себя насчет опасности своего положения. Но смотрел на дело хладнокровно и решился приложить все усилия, чтобы спастись. Поэтому, подумав немного, он стал ползти по направлению, противоположному тому, которого держался до сих пор, останавливаясь по временам и прислушиваясь. Несколько минут все шло благополучно. Нигде ничто не шевелилось, все было тихо в стане. Жоан вздохнул свободнее. Еще несколько шагов, и он был бы вне опасности. К несчастью, Черный Олень объезжал в это время стражу. Товарищ токи направил лошадь прямо к нему.

– Я ожидал, чё он загнется от пьянки или даже хуже – встретит клевую девицу, перебесится и заблудится в Гамлиленде, – улыбается Рентон. – Последний раз, как его видел, он ханжил слегонца.

— Мой брат, должно, устал, — сказал он насмешливо. — Давно он ползет по траве, словно гадюка, пора бы ему пойти как-нибудь иначе.

– Засада, – говорит Бегби. – Я ж собирался эту вещь «Пятеро парней» назвать. Хотел показать, чё за путь мы все прошли.

— А вот увидишь, как я пойду, — отвечал Жоан хладнокровно.

От слова «путь», такого нехарактерного для Франко, Больной и Рентон тут же подозрительно переглядываются. Фрэнк Бегби это улавливает и, кажется, собирается что-то сказать, но тут входит Спад. Просто взглянув на эту задроченную исхудалую фигуру, Рентон чувствует, как с него самого спадает усталость. Одежда на Спаде оборванная, но, хотя лицо и морщинистое, глаза горят. Движения сперва размеренные, а потом он начинает резко, непроизвольно дергаться, как дурбецел.

Как пантера, вскочил он на хребет лошади и схватил предводителя, прежде чем тот успел что-либо сообразить.

– Опаньки, – говорит Больной.

— На помощь! — громко закричал Черный Олень.

– Больн… Саймон… сока лет. Привет, Марк. Франко…

— Еще слово, и я убью тебя! — пригрозил Жоан. Но было уже поздно. Крик предводителя был услышан, толпа всадников бросилась ему на помощь.

– Привет, Спад, – говорит Рентон.

– Извиняйте, чё опоздал, ребзя. Франко, рад тибя видеть. Последний раз – на похоронах твоего паренька, да ж? Офигеть смурная маза была, да ж?

— Трусливая собака! — сказал Жоан, видя, что пропал, но еще не отчаиваясь. — Вот же тебе!

Рентон и Больной опять переглядываются: для обоих это явно новость. Но Франко остается невозмутим:

– Угу, Спад, тож рад тибя видеть. Спасиба.

И он ударил его в спину отравленным кинжалом и сбросил предводителя на землю, где тот умер почти мгновенно. Жоан решил прорвать кольцо, ударил лошадь коленями и пустился во всю прыть навстречу тем, которые хотели задержать его. Это было просто безумие. Один из всадников выстрелил из ружья, и пуля попала в голову лошади. Та пала, увлекая за собою Жоана. Двадцать воинов бросились и связали его по рукам и по ногам. Нечего было и думать о сопротивлении. Ему удалось, однако, спрятать кинжал, которого индейцы и не искали, полагая, что он бросил свое оружие, в то время как это было оружие убитого.

Спад продолжает бредить, а Рентон и Больной пытаются определить, какие наркотики он принял.

– Угу, извиняй, чё опоздал, блин, я чисто замутил, ить наткнулся на этого пацана, Дейви Инниза, ты за ниво в курсах, Франко, он джамбо, но паренек классный, типа того…

Смерть Черного Оленя, одного из самых знаменитых воинов своего народа, навела ужас на арауканцев. Один из ульменов тотчас принял на себя командование отрядом. Жоан и чилийский солдат, захваченный в схватке у брода, были отправлены в стан Антинагуэля. Токи был сильно опечален смертью Черного Оленя. Он потерял не только друга, но важного помощника свою правую руку. Переход чилийцев через Биобио навел ужас на арауканцев. Антинагуэль, чтоб пробудить в них мужество, приказал принести пленников в жертву Гекубу, злому духу. Подобное жертвоприношение все реже и реже совершается арауканцами.

– Не парься, братан, – обрывает его Бегби. – Я же говорю, спасибо тибе, чё пришел. – И он поворачивается к Больному и Рентону: – Это и вас двух касаемо.

Но иногда они прибегают к нему, чтобы устрашить своих врагов и показать им, что будут драться не на живот, а на смерть. Время не терпело, нужно было немедленно идти в поход. Антинагуэль приказал тотчас совершить ритуальный обряд.

Всем не по себе оттого, что Франко выражает багодарность, и наступает неприятная пауза.

– Я как бы польщен, Франко… или, э, Джим, – отваживается сказать Рентон.

На некотором расстоянии от стана главнейшие ульмены стали в кружок, в средине которого была воткнута секира токи, знак его предводительства. Были приведены пленники. Они не были связаны, но в знак презрения посажены на безухих и бесхвостых лошадей, Жоана, как главного виновника, должны были казнить последним. Сначала пусть полюбуется, какая смерть ожидает его. Но и в эту роковую минуту храбрый индеец не пал духом и не терял надежды спастись.

– Франко – норм. Можешь звать миня, как хошь.

Пленный индеец был бравым солдатом, который знал арауканские нравы и представлял, какой род смерти ожидает его. Он решил умереть бесстрашно. Его поставили подле секиры, лицом к чилийской границе, чтобы он сильнее почувствовал горечь утраты своей родины, которой ему уж не видать больше. Ему дали в руки пучок прутьев и заостренный кол. Колом он рыл ямки и втыкал в них постепенно прутья, называя по именам убитых им арауканских воинов. Произнося каждое имя, солдат насмехался над своими врагами. На эти насмешки индейцы отвечали страшными проклятиями. Когда все прутики были воткнуты, Антинагуэль подошел к пленнику и сказал:

– Мож, тибя Беглым называть, Франко? – смеется Спад, а Рентон и Больной застывают в ужасе. – Мы никада не звали тибя так в лицо, да ж, ребзя, помните, как мы всида трухали сказать «это ж Беглый!» Франко в лицо? В курсах?

– Вы чё, все миня так звали? – говорит Фрэнк Бегби, поворачиваясь к Рентону и Больному, которые одну томительную минуту таращатся в пол. Потом он громко смеется – ржет и хорохорится, шокируя их своим ядреным жизнелюбием. – Угу, тада я малехо дерганый бывал!

— Гуинка храбрый воин. Пусть он засыплет ямки землею, чтобы слава и доблести, совершенные им в продолжение жизни, были погребены здесь.

Они смотрят друг на друга и разражаются совместным катарсическим смехом.

— Ладно, — отвечал солдат, — но скоро, на беду свою, вы узнаете, что в Чили много солдат похрабрее меня.

Когда смех утихает, Рентон спрашивает:

– Тока нафиг тибе отливать наши уродские хари?

И он зарыл ямки землею. Затем токи знаком приказал ему стать подле секиры. Солдат повиновался. Антинагуэль поднял свою булаву и раздробил ему череп. Несчастный упал. Жизнь еще не совсем покинула его, и тело солдата подергивали судороги. Два колдуна бросились на него, распластали ему грудь, вынули еще трепещущее сердце и поднесли токи. Токи пососал крови и передал сердце ульменам, которые сделали то же. В это время воины бросились на труп и разрубили его на части. Из длинных костей они наделали дудок, взялись за руки и, насадив голову пленника на копье, стали плясать вокруг нее, распевая грозную песню и свистя в страшные дудки. Это отвратительное действо опьянило арауканцев. Они скакали и выли, как бешеные, и, кажется, забыли совершенно о другом пленнике, которому готовили ту же участь.

Франко откидывается на один из верстаков и становится задумчивым:

Но Жоан, несмотря на наружное спокойствие, держал ухо востро. Когда отвратительная сатурналия достигла высшей точки, он решил, что настало время бегства, пришпорил лошадь и пустился по равнине. Этот дерзкий поступок до того поразил арауканцев, что они дали время Жоану ускакать довольно далеко и разогнать лошадь. Опомнившись, они погнались за ним. Жоан изо всех сил погонял лошадь, но видел, что аукасы настигают его. Он скакал на неважной лошаденке, между тем как погоня неслась на первостатейных скакунах. Жоан понял, что если он будет скакать по равнине, то пропадет. И повернул к лесистому холму, на который нельзя было взобраться на лошади. Он правил как можно ближе к холму и встал на седло.

– Мы со Вторым Призером – мы ж все кагалом росли. С Мэтти, Кизбо и Томми, но они, ясен пень, вне игры уже.

При упоминании этих имен у Рентона комок к горлу подкатывает. Блеск в глазах Больного и Спада говорит о том, что Рентон не одинок.

Аукасы нагоняли его со страшными криками. Еще несколько мгновений, и они бы настигли его. Но Жоан успел ухватиться за сук ветвистого дерева и скрылся в листве, лошадь же продолжала скакать дальше. Аукасы, увидав это, вскрикнули от досады. Они не могли остановить тотчас же разгоряченных лошадей, а Жоан тем временем прыгнул в кусты и побежал в гору. Но аукасам не хотелось упускать своего пленника. Они остановили лошадей, и человек двенадцать, самых смелых и проворных, бросились по следам Жоана. Но тот успел уже далеко убежать и продолжал взбираться на гору, цепляясь руками и ногами, останавливаясь только, чтобы перевести дух. И вдруг он увидел, что погиб, что все его усилия пошли прахом! Его враги, вместо того чтобы идти по его следам, рассыпались полукругом и постепенно стягивались, чтобы окружить бедного Жоана и увидеть, как он запутается, словно муха в паутине. Он понял, что дальше бежать бессмысленно, и тотчас пришло решение. Он прислонился к дереву, вынул кинжал и решил убить как можно больше врагов, а затем и самого себя. Аукасы приближались, потрясая копьями и булавами, с криками победы. Увидев, что Жоан смело стоит под деревом и глядит им прямо в глаза, они остановились на мгновение, точно в помешательстве, а затем все сразу бросились на него. Они были всего в пятидесяти шагах. В эту страшную минуту Жоан услышал, как кто-то шепнул ему на ухо:

– Мое художество как раз щас спросом пользуется, – поясняет Фрэнк Бегби, – ну я и захотел как бы автобиографическую вещь за молодость сделать. Угу, собирался ее «Пятеро парней» назвать, но думаю, «Литские головы» тож подойдет.

— Наклоните голову.

– Ништяк, – кивает Рентон. – Помнишь, када-то давным-давно был такой шоколад – «Пятеро парней»?

Он повиновался, не понимая, что происходит. Раздалось четыре выстрела, и четверо индейцев, мертвые, повалились наземь. Придя в себя при виде этой нежданной помощи, Жоан прыгнул вперед и заколол кинжалом еще одного. В это время опять раздались выстрелы, и снова упало четверо индейцев. Остальные, испуганные, с криками бросились назад.

– Этого шиколада «Пятеро парней» днем с огнем уже не найти. Сто лет иво не видал, – говорит Спад, разевая рот. И рукавом стирает с подбородка слюну.

Жоан был спасен. Он оглянулся, чтоб узнать, кто были его спасители, и увидел Валентина, Луи и двух индейских предводителей. А верный Цезарь душил раненого индейца, который подавал еще признаки жизни. Четверо друзей издали наблюдали за станом Антинагуэля, видели, как Жоан бросился бежать, и поспешили ему на помощь.

Больной впервые обращается прямо к Франко:

— Ну, дружище, — заметил Валентин, — вы и не ожидали ничего подобного, а? Еще минута, и вам пришлось бы плохо.

– А сколько это займет?

— Спасибо, — сказал с достоинством Жоан, — я ваш вечный должник.

Луи Буссенар

– В общем и целом около часа вашего времени, – отвечает Франко. – Знаю, у всех у вас забот полно, а ты с Марком тут тока на кратком отдыхе, и, походу, вам надо семейные дела решать – в общем, не буду долго вас задерживать.

— Я думаю, нам следует немедля уходить, — заметил Луи. — Аукасы вернутся, чтоб отомстить.

Театр в Экваториальной Африке[1]

Больной кивает в знак согласия и снова проверяет телефон.

— Дон Луис прав, — подтвердил Трантоиль Ланек, — нельзя терять времени.

– А не больно будет, типа того? – спрашивает Спад.



И все пятеро отправились в путь. Но они напрасно боялись. Антинагуэль, узнав о случившемся от воротившихся воинов, подумал, что гора занята сильным чилийским отрядом. Место, где он расположился станом, было неудобно для сражения, и токи велел войску сняться. Таким образом, он направился в одну сторону, а наши друзья — в другую. Курумила, который шел позади, известил об этом своих друзей. Они тут же повернули и пошли следом за арауканским войском, но на таком расстоянии, чтобы их нельзя было обнаружить. Когда они остановились на ночь, Валентин расспросил Жоана обо всем случившемся со времени их разлуки.

– Нет, абсолютно, – заявляет Фрэнк Бегби, протягивая им комбинезоны, которые они надевают, а затем усаживает их на маленькие вращающиеся табуреты. Он вставляет Спаду в ноздри две укороченные соломинки. – Просто расслабься и дыши спокойно. Холодно будет, – объясняет он, начиная раскрашивать лицо Спада латексом.

На рассвете, взяв письмо Луи к дону Тадео, Жоан отправился отыскивать чилийцев, чтоб сообщить диктатору о движении генерала Фуэнтеса.

– Точно. И щекотно как бы, – смеется Спад.

Почти в самом центре Африки, на экваторе под тридцатым градусом восточной долготы, берет начало один из истоков Нила — Сомерсет[2], впадающий в озеро Альберта, чьи воды низвергаются чуть ли не с пятидесятиметровой высоты каскадом Мерчисон. По берегам стремительной реки обитает некое африканское племя. Его-то мы и предлагаем вам почтить своим вниманием, дабы убедиться, что даже столь высокое искусство, как театр, не чуждо самым отсталым народам.

Девятнадцатая глава. КОВАРСТВО

– Старайся не горить, Дэнни, хочу, чёбы все прально легло, – убалтывает Фрэнк, после чего проделывает ту же процедуру над Рентоном и Больным.

Местный правитель Каркоанс известен тем, что, свергнув короля Камрези, выколол ему глаза, а затем повелел бросить беспомощного врага крокодилам, обожавшим людей с черной кожей. Кроме того, грозный венценосец любит принимать белых гостей: ведь они всегда при оружии — столь необходимом для упрочения монаршей власти.

Дон Тадео произвел весьма искусную и быструю передислокацию войск. Его левое крыло простиралось до моря, средний полк находился в Арауко, столице арауканского союза, а правое углублялось в горы, так что сообщение между отрядами неприятеля было отрезано и по соединении генерала Фуэнтеса с диктатором аукасы очутятся между двумя огнями. Сначала диктатор предполагал сделать только ложное движение на Арауко, полагая, что в столице оставлено войско на ее защиту. Но отряды, посланные туда, нашли, что она совсем не защищена, оставлена жителями, и овладели ею почти без выстрела. Тогда дон Тадео приказал устроить там небольшое укрепление и оставил в нем гарнизон в триста человек под командованием майора. Сам же продолжал идти вперед. Войска чилийцев были растянуты от моря до гор и неуклонно шли вперед, разрушая и сжигая индейские гольдерии. Жители их в испуге бежали при приближении войск.

Затем надевает на голову каждому пятистороннюю коробку из плексигласа, стараясь, чтобы края находились примерно в дюйме от лица, и просовывает соломинки в небольшие отверстия спереди. Через пазы на дне вдвигает две пластинки с выпуклой насечкой. Они соединяются, образуя основание с отверстием, которое плотно облегает шеи.

Сегодня царек привечает путешественников-естествоиспытателей. Прежде всего гостей наделяют щедрыми дарами, в числе коих — козы и коровы, быки с седлами (сие парнокопытное в здешних краях — животное верховое), бивни слона, корзины с рисом и тыквенные сосуды с кислым молоком и пивом из сорго. А после обильного ужина в честь чужестранцев представление — там же, где проходило пиршество.

– Этот момент народ чутка стремает, на гильотину смахивает, – гогочет Франко, встречаясь с тремя натянутыми улыбками.

Антинагуэль, однако, поступил опрометчиво, оставив занятую им выгодную позицию у брода через Биобио, и позволил, таким образом, генералу Фуэнтесу вторгнуться в Арауканию. Бустаменте был в отчаянии, видя эту ошибку токи, ошибку, которую тот понял только тогда, когда уже не было возможности ее исправить. Генерал Бустаменте понимал, что его дело проиграно. Он знал, что ему остается только умереть с оружием в руках и что надежда возвратить утраченную власть погибла навсегда. Готовилась ие-ми1гуемая и скорая развязка.

Проверив, чтобы каждый свободно дышал, он заделывает просветы шпаклевкой, открывает верхние стороны коробок и начинает заливать туда заранее подготовленную смесь.

Здешний «театр» — это обычная, хотя и довольно просторная хижина с земляным полом, покрытым утрамбованной соломой. Раскидистые деревья надежно защищают строение от палящих солнечных лучей.

Антинагуэль хотел углубиться в горы, но тщетно. Все его усилия привели только к тому, что он очутился окруженным тремя отрядами чилийских войск. Отряды эти смыкались все больше и больше, и Антинагуэлю нельзя было даже выбрать удобной позиции, ему придется сражаться там, где этого захочет неприятель. Дон Грегорио Перальта замыкал ему проход со стороны моря, дон Тадео де Леон — со стороны Арауко, а генерал Фуэнтес защищал проход в горы и к Биобио. Все эти движения продолжались две недели, в продолжение которых были только стычки и небольшие перестрелки, но не происходило ничего серьезного.

– Может чутка дубак быть. Внутри веса малехо, – в общем, старайтесь сидеть ровно и держать спину прямо, чёбы шею не напрягать. Это займет всего минут пятнадцать, но если возникнут какие-то проблемы с дыхалкой или дискомфорт какой, просто подымите руку, и я все открою.

Передняя, открытая часть помещения напоминает французский кукольный «театр гиньоль» [3]. Главное украшение «холла» — черепа и прочие атрибуты человеческого скелета, свидетельствующие о каннибальских наклонностях, некогда присущих данному племени, но ныне, к счастью, канувших в лету: африканцы предпочитают уже не пожирать пленников, а продавать.

Дон Тадео хотел решить все одним ударом, одной битвой. В тот день, когда мы возобновляем наш рассказ, арауканцы и чилийцы были в виду друг друга. Передовые отряды их находились почти на ружейный выстрел один от другого. На следующее утро неминуемо должно было последовать сражение. Дон Тадео, дон Грегорио, генерал Фуэнтес и другие высшие военачальники собрались на совет в палатке дона Тадео. Вдруг послышались трубы. Чилийцы ответили на этот призыв. Адъютант вошел в палатку и доложил, что великий предводитель аукасов просит свидания с главнокомандующим чилийских войск.

Коробки наполняются, и состав начинает затвердевать, все звуки снаружи – машины на улице, приемник, шум самого Франко – постепенно глохнут в сознании Рентона, Больного и Спада. Вскоре каждый чувствует только, как в легкие через ноздри поступает воздух – по соломинкам, торчащим из заполненных гипсом коробок.

— Не ходите, дон Тадео, — сказал генерал Фуэнтес, храбрый воин, который ненавидел индейцев. — Тут какая-нибудь западня.

Местный театр, конечно, не парижская опера, где зрители по своему усмотрению заранее могут заказать билет в партер, на балкон или в ложу: в хижине — общий зал, с сиденьями из черепов вместо кресел. Особенно почетно восседать на человеческом черепе, туземцы рангом пониже довольствуются бычьими — с рогами-подлокотниками.

— Я так не думаю, генерал, — отвечал диктатор. — Как главнокомандующий, я обязан по возможности избегать излишнего кровопролития, и потому я пойду на переговоры. Но это не помешает мне быть благоразумным и принять все меры предосторожности.

Смесь застывает быстро, Франко снимает ящики из плексигласа и рассматривает старых друзей – три в буквальном смысле чурбана сидят рядышком на табуретах. Вдруг почувствовав в мочевом пузыре позыв, он чешет в туалет. На обратном пути определитель номера на его телефоне высвечивает имя МАРТИН, и Франко отвечает на звонок.

Разумеется, нет в этом театре ни искусственного освещения, ни декораций. Но, по-видимому, тут успел все же побывать европейский режиссер, подсказавший идею занавеса, поскольку сцену закрывает широкое коленкоровое полотнище, подвешенное к двум бамбукам.

Местом переговоров было избрано небольшое возвышение как раз между двумя станами. Чилийское знамя и арауканское были водружены в двадцати шагах друг от друга. У одного знамени стояло сорок аукасов, вооруженных копьями, у другого столько же чилийцев с ружьями. При каждом отряде был трубач. Когда эти меры предосторожности были приняты, дон Тадео отправился в сопровождении двух адъютантов, Антинагуэль пришел с двумя ульменами. Дойдя до своих отрядов, оба предводителя приказали своим офицерам остановиться, а сами подошли друг к другу. С минуту они молча глядели друг на друга. Антинагуэль заговорил первый.

– Джим, возможно, нам придется изменить место лондонской выставки. Я знаю, тебе оно понравилось, но галерея сейчас испытывает строительные трудности, и совету нужно поработать над тем, чтобы она удовлетворяла требованиям безопасности.

— Аукасы знают и уважают моего отца, — сказал он, вежливо кланяясь. — Им известно, что он добр и любит своих детей, индейцев. Облако встало между ним и его детьми — ужели его нельзя разогнать? Разве необходимо, чтобы кровь обоих великих народов лилась, как вода, из-за недоразумения? Пусть мой отец отвечает.

Наконец зал заполнен. Наступает тишина. Турок Ибрагим, правая рука Махмуд-бея[4], богатого работорговца из Аравии, дает пояснения к предстоящему спектаклю.

Мягкий американский голос Мартина гипнотизирует после скрипучего шотландского, еще звучащего в ушах, и Франко вспоминает Мелани. Он околачивается в коридоре и смотрит через грязное окно на узкие мощеные улочки внизу и случайных пешеходов, срезающих путь между Лит-уок и Броутон-стрит.

— Предводитель, — ответил дон Тадео, — белые всегда покровительствовали индейцам. Часто давали им оружие для охоты, семена для посева, теплые ткани для защиты от зимней стужи. Но аукасы неблагодарный народ. Когда несчастье проходит, они забывают сделанное для них. Почему они подняли оружие против белых? Разве белые обидели их? Загнали к себе их скот или потоптали их жатву? Нет, аукасы не могут сказать этого. Еще недавно токи, с которым я теперь говорю, торжественно возобновил с белыми мирный договор, а теперь вероломно нарушил его. Пусть предводитель отвечает в свою очередь. Я готов выслушать, что он может сказать в свою защиту.

В Экваториальной Африке нет профессиональных актеров. На подмостки, словно простой комедиант, выходит царек со свитой и вовсю развлекает публику. А почему бы и нет? Ведь и Нерон[5] самозабвенно играл в трагедиях.



Больной

У меня стояк, и я опускаю руку, чтобы поправить член. Не хочу, чтобы Бегби неправильно понял: то, что этот самый натуральный латентный гомик занялся художеством, шокирует меня гораздо меньше, чем остальных! Я мысленно возвращаюсь к Марианне, клянусь в любви до гроба, располагаю ее к себе и подстраиваю все так, чтобы ее выебла страпонами толпа школоты из ее же альма-матер – «Мэри Эрскин»[29]. Ах, эти сладостные порнографические истории, как я по ним скучаю! Вот что такое творчество, Бегби…


— Предводитель не станет защищаться, — миролюбиво сказал Антинагуэль. — Он сознает свои проступки и готов принять условия, какие угодно будет предложить ему бледнолицым отцом, если только они не будут касаться его чести.

Такие жанры, как оперетта, водевиль и комическая опера, туземцам неизвестны. Зато очень популярна мелодрама, как та, например, которую сейчас увидят белые гости. Артисты, незнакомые с театральными канонами, в свободной манере воспроизводят все то, что так хорошо известно им в жизни: войну, охоту или деяния какого-нибудь монарха, являющегося, как правило, главным действующим лицом представления.

— Скажите сперва, какие ваши условия, предводитель. Я посмотрю, справедливы ли они, можно ли их принять, или мне нужно будет предложить вам другие.



Рентон

Это так расслабляет… на самом деле я уже дохуя лет так не расслаблялся! Просто нифига не делать, а твои мысли медленно разворачиваются и блуждают.
Викки… почему она так затихла в последние несколько дней… не отвечала на мейлы и эсэмэски… как будто я в чем-то перед ей провинился. Чё я, блядь, такого сделал? Не могла ж она залететь, после того как презик лопнул, у нее ж были месячные, и по-любому она сразу ж закинулась противозачаточным.
Она знает за Марианну? Могла она просечь?
Марианна набрехала, чё ни с кем не еблась, – она сто проциков оттрахала зятя Больного. Ну и, ясный перец, самого Больного. А кого еще?
Блядь, через эти соломинки тока тонкие струйки воздуха… Ничё не слышно и не видно…
БЕГБИ!
Я у него в руках! Он может прямо щас просто перекрыть мине нахуй доступ воздуха!
Чё за нах… остынь…
Как в кинчиках говорят: если б пиздюк хотел меня угондошить, я был бы уже трупаком…
Сохраняй, блядь, спокойствие.
Ебаная шишка зудит, но не можу почухать: я ж, сука, не в курсах, а вдруг кто-то, блядь, смотрит…


Женщинам строго-настрого запрещается появляться как на сцене, так и в зале, но они, сгорая от любопытства, всеми правдами и неправдами проникают в хижину и теснятся за спинами мужчин.

Антинагуэль колебался.

Как в настоящем театре, о начале спектакля возвещает музыка, исполняемая оркестром.



Спад

Прикол, но сперва все начиналося как бы мазово, хотя щас как бы жесть наступает: у меня ж одну ноздрю чисто заклинило, типа, а потом чисто забило, типа от всего этого марафету и соплей… ой, блин… вторая… подымаю вверх руку… не можу дышать!
Спасай миня, Франко!
Не можу дышаааать…


— Мой отец знает, — сказал он наконец вкрадчивым голосом, — что его дети индейцы простодушный народ. Они легковерны. К ним пришел великий предводитель белых, обещал им много земли и другие блага, если они помогут ему возвратить потерянную власть. Индейцы — дети, они поверили этому лукавому человеку и восстали, чтоб защищать его. Но теперь они раскаялись и готовы, если мой отец желает этого, выдать обманщика, который поставил их на край пропасти. Что скажет мой отец?

Основная сюжетная линия драмы — история восхождения на трон нынешнего правителя.

Фрэнк Бегби все еще говорит по телефону с Мартином, но переводит беседу с подходящих мест для лондонской выставки на свою сферу интересов:

Дон Тадео насилу удержался от выражения негодования, услышав это бесчестное предложение.

– Ежли бы Эксл Роуз увидал этот блядский каталог, то сходу бы со Слэшом подписался. Просто впарь ево евойным людям.

На сцене перед ящичком, оказывающимся вдруг шарманкой, сидит чернокожий актер и наигрывает, как ни странно, европейские народные напевы. Смутно угадывается мелодия песенки «Эй, мои ягнятки!», чудовищно искаженная старым неисправным механизмом — предметом особой гордости властелина, который за сей шедевр музыкальной техники отдал ловкому Ибрагиму целую партию рабов. Рядом с шарманщиком, на шкуре пантеры, сидит на корточках в окружении своих «приближенных» актер, исполняющий роль покойного тирана Камрези. Убранство его роскошно: на лбу сверкает фальшивыми камнями диадема[6], тело облегает тяжелая красная ткань, на ногах — марокканские сапоги со шпорами. Остальные артисты обряжены скромнее.

— Предводитель, — сказал он с плохо скрытым пренебрежением, — так в этом-то и состоят ваши условия? Вы хотите исправить свое вероломство новым клятвопреступлением? Человек, о котором вы упомянули, преступник, он заслуживает смертной казни. Если он попадет в мои руки, я его немедленно расстреляю. Но этот человек искал убежища у вашего очага. Гостеприимство священно, в том числе и для аукасцев. Выдать гостя, человека, который спал с вами под одной кровлей, как бы виновен он ни был, — это низость, и этого сраму ничем не смоет ваш народ. Аукасы — мужи свободные, они не терпят измены. Я уверен, что это предложение — ваше личное дело, а не дело народа.

– Хорошо, я отошлю каталог его руководству, а также записывающей компании.

Антинагуэль насупил брови и гневно посмотрел на дона Тадео. Тот спокойно и гордо встретил этот взгляд. Однако токи тотчас овладел собой и с нарочитым смирением сказал:

– Набери компашке Лиама Галлахера и компашке Ноэла Галлахера тож. И парням с «Кинкс», братьям Дэвис. В музыкальном бизнесе есть же огромный рынок, куда мы даж не начали выходить.

Справа на подмостки вступает «войско» — обнаженные чернокожие с копьями в руках. Предводителя выделяет только стягивающий талию узкий плетеный поясок из тростникового волокна, поддерживающий угрожающего вида огромный турецкий кинжал. Это Каркоанс. Отчаянно жестикулируя и грозно рыча, претендент на престол приближается к «королю» в сопровождении дружины и, потрясая кулаком, произносит пламенную речь. «Камрези» дружелюбно отвечает речитативом[7] и широким жестом указывает на сосуды, полные самого настоящего вина и пива из сорго. Соперник стремительно бросается к напиткам, всем видом своим демонстрируя страстное желание вкусить их. И действительно, он начинает жадно пить, вытирая тыльной стороной руки толстые бордовые губы. Воины следуют его примеру и то и дело облизываются от удовольствия с непосредственностью обезьян, смакующих сладкие стебли сахарного тростника.

— Пусть мой отец простит меня, я виноват. Пусть он скажет свои условия.

– У меня это под контролем. Но, Джим, я волнуюсь насчет времени, да и заказы сыплются.

— Вот мои условия: арауканское войско сложит оружие; бледнолицая девушка, похищенная токи, будет сегодня же возвращена; в обеспечение мира токи и двенадцать главнейших апоульменов останутся заложниками до тех пор, пока я не найду, что их можно отпустить.

Но выпивохи проявляют себя людьми неблагодарными. В результате опьянения позы их становятся угрожающими, голоса звучат резче. Не обращая особого внимания на публику, актеры принимаются выяснять отношения. Свиты обмениваются отчаянной бранью и воинственно размахивают оружием, не забывая, однако, прикладываться — все чаще и чаще — к вину и пиву.

– У миня вагон времени.

Улыбка презрения обозначилась на тонких губах Антинагуэля.

И хотя, к великой радости публики, музыка звучит громче, чем прежде, приглашая к песням и танцам, Каркоанс, вдрызг пьяный, не замечает мелодии. Подойдя к «монарху», не более трезвому, чем сам он, царек грубо срывает с головы противника диадему, совершая тем самым действо, имеющее одинаковый политический смысл во всем мире. Лишенный символа власти, «король» вяло сопротивляется, и его недруг, совсем обнаглев от безнаказанности, хватает мантию низложенного им «правителя» и, задрапировавшись ею, принимает величественную, чуть ли не как у Цезаря[8], позу.

В мастерской ослепший, оглохший и потерявший обоняние Дэнни Мёрфи в ужасе встает с табурета, дергая за глыбу застывшей мокрой смеси из гипса и бетона, в которую заключено его лицо. Он натыкается на Марка Рентона. Испуганный навалившимся весом и ощущением, будто грохнулся с табурета и шлепнулся на пол, Рентон рефлекторно хватается за воздух и по чему-то лупит. Ощутив увесистый удар в бок, охваченный паникой Саймон Уильямсон поднимает руки, пытаясь снять тяжелый предмет с лица.

— Мой отец не предложит менее тягостных условий? — спросил он.

«Камрези», не в силах терпеть подобную наглость, решается дать негодяю достойный отпор и с этой целью созывает своих «подданных», возбужденных содержимым тыквенных сосудов и готовых хоть сейчас ринуться в бой. «Бунтовщики» в ответ окружают мятежного вождя. Две враждебные группы яростно бряцают оружием. Воины, словно герои Гомера, вызывают друг друга на поединок.

Фрэнк Бегби слышит глухие удары, звуки потасовки и резко заканчивает звонок. Он возвращается в мастерскую, погруженную в хаос. Раскинув руки и ноги, Спад лежит сверху на Рентоне, тот отбивается, а Больной рухнул на тележку. Франко хватает огромные кусачки из нержавейки, вырывает кусок гипсобетона сбоку от шеи Больного, разламывает глыбу, освобождая его благодарное лицо, и Больной набирает в легкие воздуха.

— Нет, — твердо отвечал дон Тадео, — это мои единственные условия.

Слышится барабанная дробь. Это тамбур[9] задает ритм вступающим в схватку бойцам. В такт музыке противники, беспрерывно горланя гнусавыми голосами, постепенно сближаются и, сойдясь лицом к лицу, смешивают свои ряды и, высоко подскакивая, начинают кружиться в неистовом вихре. И так до тех пор, пока их правители не подают сигнал, по которому воины останавливаются, выстраиваются в одну линию и замирают.

– Еб… ебаный в рот… что стряслось?

— Нас десять тысяч воинов, готовых умереть. Пусть отец не доводит нас до крайности, — мрачно сказал Антинагуэль.

Утомленные выполненными в исключительно высоком темпе телодвижениями, недавние враги, чтобы взбодриться, в очередной раз рвутся к сосудам, вновь наполненным вожделенным эликсиром, и дружно, в мирном единении, приступают к возлияниям.

– Какой-то пиздюк решил херней пострадать, – говорит Фрэнк, и его голос наводит на Больного ужас.

— Завтра это войско падет под ударами моих солдат, как колосья под серпом жнеца. Оно будет развеяно, как сухие листья осенним ветром.

Это почти знаменует возвращение того, кого они страшно боялись, чье грозное присутствие ощущалось, но пока еще не было подтверждено. Больной читает это в глазах, которые изучают латексную маску, затем Франко переводит взгляд на отпечаток в откинутой глыбе и убеждается, что форма затвердела.

Количество поглощаемого лицедеями спиртного вызывает у зрителей постоянно растущую тревогу. Участники сценического представления, все без исключения, смертельно пьяны, о чем можно только сожалеть, поскольку как актеры они очень интересны и по-настоящему талантливы: вызывают изумление их выразительная мимика, ритмичность движений, правдоподобие создаваемых образов.

— Слушай же ты, кто осмеливается предлагать мне такие условия, — отвечал предводитель, засовывая правую руку за пазуху, — знаешь ли ты, кто я, унижавшийся сейчас перед тобою. И кого ты в своей гордости хотел раздавить как червя?

– Хорошо… – урчит Фрэнк Бегби, втягивая в себя воздух и, похоже, плавно переключаясь обратно в режим «художник Джим Фрэнсис».

— Что мне до этого за дело? Я не должен больше ничего слушать.

Франко стягивает с Марка Рентона почти невесомое тело Спада. Падает на колени и производит над Рентоном ту же операцию, что и над Больным.

После краткого перерыва противники сходятся опять. Их громогласные крики оглушают зрителей-европейцев, соплеменников же повергают в безумный восторг.

— Постой! Я праправнук токи Кадегуаля. Между нами наследственная месть, и я поклялся, что убью тебя, собака, трус, вор!

– Снять это с него? – спрашивает Больной, протягивая руку к глыбе, покрывающей лицо Спада Мёрфи.

Несмотря на опьянение, движения актеров все более усложняются. Головокружительным прыжкам черных лицедеев позавидовали бы даже профессиональные акробаты, и можно только удивляться тому, что они, безудержно размахивая в этой круговерти боевым оружием, остаются невредимыми.

И мгновенно выхватил кинжал из-за пазухи и ударил им в грудь дона Тадео. Но дон Тадео своей железной рукой сжал руку убийцы, а кинжал, как стекло, сломался о латы, которые из предосторожности были надеты диктатором, опасавшимся измены. Рука токи разжалась и повисла, как мертвая.

– Оставь! – рявкает сперва Франко, а затем добавляет помягче: – Я сам разберуся… – разрезает и срывает оболочку с головы Рентона.

И все же, увы, на глазах у зрителей развертывается ужасная драма. Каркоанс настолько входит в роль — вероятно, под влиянием хмельных паров, что копье его насквозь пронзает бедро «монарха». Из раны течет алая струйка. Бедняга жалобно скулит. Царек же, окончательно лишившись рассудка при виде крови, энергично взмахивает копьем и бьет противника в живот. Раздается истошный вопль. Актеры и зрители кидаются к умирающему. И только шарманка продолжает невозмутимо наигрывать мелодию песни «Ах, какие у него сапоги!».

Задыхающийся, дергающийся Рентон вдруг начинает дышать, чувствуя свежий воздух и видя яркий свет. Тогда Фрэнк Бегби бросается на него с промышленными кусачками.

Чтобы объяснить нашим читателям, что за наследственная ненависть существовала между Антинагуэлем и доном Тадео, надобно рассказать, что случилось около трехсот лет назад. Когда испанцы завоевали Чили и обратили в рабов тамошних туземцев, они хотели так же завоевать Арауканию и вторглись в эту землю. Токи Кадегуаль, предок Антинагуэля, созвал на равнине Карампанга ауккойог. На этом совете он был назначен великим токи всех четырех уталь-мапусов и во главе многотысячной арауканской армии сразился с испанцами. Токи остался победителем, белые обратились в бегство. Много бледнолицых попало в плен. Среди них был и знатный дворянин дон Эстебан де Леон. Токи Кадегуаль мог, пользуясь своим правом, убить его, но он не только не причинил ему никакого вреда, но даже взял его в свою тольдерию и обращался с ним, как с братом. Дону Эстебану удалось бежать. Через некоторое время уже Кадегуаль, раненый, попался в плен и очутился в свою очередь в руках дона Эстебана де Леона. Испанец узнал в нем человека, некогда пощадившего его, но заплатил злом за добро. Он приказал отрубить у Кадегуаля два больших пальца на руках, выколоть глаза и в таком виде отпустил его домой. Слепой токи, вернувшись к себе, собрал всех своих родственников, показал свои раны и взял с них клятву отомстить. С тех пор между двумя семействами возгорелась страшная вражда, унаследованная и их потомками. До сих пор перевес был на стороне Леонов. В настоящее время оставался только один представитель этого семейства, именно дон Тадео. Лично он не нанес ни малейшего вреда аукасам и не жаждал мести. Но не таков был Антинагуэль. Он давно дожидался своего часа и решил, что час этот настал. Во что бы то ни стало он должен был погубить последнего из Леонов.

– НЕ НАДО, ФРЭНК!

Теперь возвратимся к прерванному рассказу.

Ибрагим хватается за голову: подобное никак не входило в его планы. Ведь убитый — раб весьма ценный: подручный Махмуда-бея выложил за него кругленькую сумму и собирался забрать приобретение с собой в Маскат[10]. Вскочив на сцену с револьвером в руке, лиходей намерен жестоко поквитаться с победителем. Однако Каркоанс обещает турку двенадцать бивней слона, и конфликт улаживается.

– Усохни, я ж с тибя это сымаю!

Солдаты, увидев, что жизнь диктатора в опасности, поспешили к нему на помощь. Дон Тадео остановил их движением руки.

– Угу, ладно… пасиба, Фрэнк… – с благодарностью хрипит Рентон. – Какой-то пиздюк на меня упал.

Представление заканчивается раньше времени. Но зрители-туземцы не ропщут: они никогда еще не испытывали такого наслаждения от игры своих актеров, как сегодня.

— Не стреляйте, — сказал он, — этот негодяй достаточно наказан тем, что его покушение не удалось, и, стало быть, он напрасно унижался передо мною. Ступай, убийца, — прибавил он с презрением, — возвращайся, покрытый срамом, к твоим воинам. Мои предки ненавидели твоих, но то были храбрые воины, а ты выродок. Ты слишком ничтожен, чтоб тебя бояться. Я мщу тебе тем, что, осрамленному, я дарую тебе жизнь и даже не наказываю тебя за твое коварство. Прочь отсюда, негодная собака!

С этими словами дон Тадео повернулся и в сопровождении солдат удалился.

Фрэнк Бегби тем временем скидывает с него форму. Затем подходит к Спаду Мёрфи – тощему, неподвижному телу, торчащему из бетонной глыбы.

— О, — вскричал Антинагуэль, топая в ярости, — еще не все кончено! Завтра моя очередь!

И тоже вернулся в свой стан.

– Меня какой-то говнюк хряснул, – говорит Больной, стягивая с лица латексную маску.

— Ну, — спросил его дон Панчо Бустаменте, — чего вы добились от него?