Крутнул боец через левое плечо, ушел.

Пожил помполит день-другой в селе. Школа младших командиров была пехотного образца. Учебные классы расположились в клубе; в казарме построили двухэтажные нары; на стенах появились лозунги, а стенгазета (рука Болотина!) оказалась самой интересной среди всех других в отряде; футбол не привился, но в волейбол играли каждую свободную минуту; учеба, боевая подготовка, политическая (несколько занятий провел сам Гусаров; запомнились они курсантам, а ему — их глаза, внимательные, освещенные словно изнутри) шли по напряженной программе. Учились ребята, а меньше чем в километре от них стояла ближняя застава, чуткая, бессонная, не имеющая права чего-то не замечать на той, сопредельной стороне. Нюхали голубой солнечный даурский ветер тупорылые зенитные пулеметы. Бинокли дозорных ощупывали чужой горизонт. Там уже не китайские — японские войска занимали казармы, пограничные блокгаузы, долговременные огневые точки. За Аргунью простерлось государство, имеющее двух императоров: «верховного», японского — Хирохито, и «подмандатного», маньчжурского — Пу-И. Ничего хорошего от всего этого ждать не приходилось.

Вот поэтому-то помполит Гусаров и старался убедить вчерашнего мирного газетчика Болотина в необходимости службы в кадрах пограничных войск.

«Смена власти» на маньчжурской стороне проходила не только под наблюдением советских пограничников. Волей обстоятельств отряд оказался вовлеченным в события в общем-то очень драматические.

В ночь на 5 декабря 1932 года телефонный тревожный звонок из штаба поднял с постелей начальника и помполита отряда.

Только что на станцию Отпор явился со стороны станции Маньчжурия китайский генерал Су Бен-вен, перешедший со своей свитой и штабом границу. Несмотря на протесты администрации Забайкальской железной дороги, приказал своим солдатам сломать замки пограничных стрелок, и под угрозой оружия железнодорожники принуждены были начать отправление эшелонов с войсками этого генерала в направлении советской территории к станции Отпор.

— Сейчас я приеду, — ответил Гусаров.

Этого следовало ожидать. Малочисленные и, главное, плохо оснащенные техникой патриотические китайские войска, объединенные в северо-восточную армию «Спасения родины», отходят под натиском японцев к границе СССР. Другого выхода у них нет. Но что нам с ними делать? Теперь эта масса людей — несколько тысяч человек, не менее, — окажется на советской территории. Их нужно интернировать, а затем принять на себя заботы о них — обеспечивать продовольствием, оказывать медицинскую помощь. Ответственность огромная.

Гусаров хоть и не комиссар, но он готов вместе с командиром эту ответственность разделить. Когда Сергей Ильич говорит об этом начальнику отряда, Деглав благодарно жмет ему руку и в своей манере тянет слова:

— Спасибо тебе, комиссар, другого я не ожидал.

Машина — «голубая антилопа» — заехала за Деглавом и Гусаровым, и они сели в кузов, чтоб договориться о деле. Ледяные удары встречного ветра выжимали из глаз слезы, не то что говорить — дышать трудно.

— Товарищ Деглав, — кричит сквозь ветер Гусаров, — я займусь офицерами и солдатами, а ты бери на себя генеральско-дипломатическую сторону дела. Идет?

— Ладно, комиссар! — улыбается начальник отряда. Приехав в отряд, он докладывает «наверх», в округ, об инциденте. Оттуда ответная телеграмма-приказ: для проведения операции на заставу станции Отпор из управления отряда выделить усиленную боегруппу под командованием помощника по политчасти товарища Гусарова.

— Чьим? Чьим? — не поняли оба.

— Товарища Гусарова, — снова прочел шифровальщик.

— Так, — досадливо морщится Деглав. — Когда-то ты просился на боевое дело, я не пустил. Теперь мне бы надо идти — посылают тебя.

— Все правильно, — отвечает Гусаров, — теперь ты берешь на себя организационную сторону дела, а я оперативную. Начальник отряда должен быть в управлении на все время операции. Ведь не исключается какая-то вражеская провокация в другом месте, кто тогда заменит тебя?

Они решают: Гусаров с двумя конными дивизионами, пулеметным взводом и артиллерийской батареей из состава мотомехмангруппы выдвигается к границе, разоружает военнослужащих китайской армии, обеспечивает их охрану и безопасность, а также усиливает охрану границы.

Деглав берет трубку телефона:

— Товарищ дежурный, объявляйте в мангруппе боевую тревогу.

Ночь за окном. Мороз. Дикий даурский ветер. Уже отпела в казарме тревожную побудку труба. Там зажигаются огни, гремят команды, раздается лязг оружия, храп коней, тарахтят окованные колеса пушек… Деглав и Гусаров курят перед дорогой.

— Ну, удачи тебе, комиссар!

— Счастливо оставаться, командир! Передай Доре, что я на операции, пусть не беспокоится.

— Все сделаю.

Гусаровский отряд выступил еще до рассвета. Шли на рысях всю дорогу. Отставших не было — сказывалась отличная тренированность всего личного состава пограничного отряда. Перед маршем Сергей Ильич сказал своим пограничникам несколько слов. Ледяной ветер обжигал лицо, относил в сторону слова. Поднимаясь на стременах, перекрикивая вой стихии, комиссар обращался к пограничникам. Говорил коротко, энергично, рубя фразы:

— Здесь в восемнадцатом красногвардейские отряды — их составили рабочие Читы, солдаты, железнодорожники, забайкальские партизаны, крестьяне — отбивали бешеные наскоки контрреволюционных атаманов Семенова, Калмыкова. Эти вот сопки видели бесстрашные атаки наших старших; товарищей, ваших отцов. Их кровь впитала эта земля… Будем достойны подвигов героев революции. Вперед!

Вот и рассвет. Станция Отпор мигает непотушенными огоньками. Там тихо, выстрелов нет, значит, все проходит мирно.

Оставив коноводам лошадей в пристанционном садике, Гусаров с группой командиров (в их числе надежный боевой друг Налетов) идет через здание вокзала на перрон. Навстречу с лавок поднимаются китайские военные, один — невысокий, пожилой — впереди.

Обе группы останавливаются, все подносят руки к головным уборам.

Генерал долго говорит и кланяется, еще дольше переводят его и тоже кланяются. А ты изволь ждать. Это называется восточной, или китайской, церемонией. Ненарушимый этикет.

— Генерал Су, — произносит Гусаров, выслушав бесконечные приветствия, — от имени своего командования предлагаю вам возвратиться на территорию вашей страны, поскольку вы самовольно переехали границу.

Выслушав переводчика, генерал жестом неподдельного ужаса выказывает свое отношение к словам собеседника.

— Нет, нет, нет! — уже не церемонно, а торопливо отвечает переводчик-китаец. — Они нас всех убьют. Мы предпочитаем сдать вам оружие…

— Это ваше окончательное решение? — спрашивает Гусаров.

— Да, да, да! — поспешно кивает генерал.

С перрона входит Налетов, обращается с рапортом:

— Товарищ помполит, к вокзалу подходит еще один поезд со стороны станции Маньчжурия.

— Примите и тоже перегоните на запасный путь.

— Генерал Су хочет сказать вам, господин советский генерал, что в этом поезде едут запертые на замки наши пленные. — Это сообщает переводчик.

Час от часу не легче!

— Кто они?

— Это японские резиденты в Маньчжурии и китайские служащие нового правительства Маньчжоу-Го. Японцы — очень важные пленные, господин советский генерал.

— Сколько еще будет эшелонов?

— Это последний, господин советский генерал.

— Хорошо. Только я не генерал, — говорит Гусаров.

Как объяснить, что в Красной Армии нет личных воинских званий ни генеральских, ни офицерских, а есть обращение по занимаемой должности. До сих пор слово «помполит» не встречало никаких затруднений — обращались свои, а тут изволь объяснять представителям другой нации, людям чужой страны, как им тебя величать. В петлицах у тебя три «шпалы», но обращение «помполит» для китайцев трудно и непонятно.

— Зовите меня «комиссар», — говорит Гусаров, вспомнив Деглава и его обращение. Подходит Налетов, и Сергей Ильич добавляет, что это его помощник, которого надо называть «господин советский командир».

У генерала и его переводчика усталые, несчастные лица, но они подобострастно улыбаются Гусарову и Налетову. Что ж, теперь о деле.

— Переведите, — говорит Сергей Ильич, — что сейчас мы составим списки всех находящихся в эшелонах, оружие изымем, за исключением генерала Су — ему будет оставлено личное оружие, а офицерам — их сабли.

— Или шпаги, господин советский комиссар.

— И шпаги.

— А полицейским вы позволите оставить оружие?

— Нет! — решительно говорит Гусаров. — Мы гарантируем вашу безопасность, и в помощи китайской полиции вы нуждаться не будете. Все!

И он уходит. Дел много, и некогда разводить церемонии, прежде всего надо организовать усиленную охрану границы, и помполит отдает необходимые распоряжения. Потом идет к прибывшим эшелонам. Вокруг них охрана — пограничники с заставы Отпор и спешенные кавалеристы из мангруппы.

Китайские солдаты в рваном обмундировании, плохой обуви. Они складывают оружие в тупике у пакгаузов.

— Гранаты сложить отдельно в ближайшем карьере и взорвать во избежание несчастных случаев, — приказывает Гусаров.

— Есть! — отвечает Налетов.

— Автомобили пусть пока останутся на платформах. Проследите, чтоб их шоферы были при машинах.

— Есть.

В каждом вагоне, в каждой теплушке — своя жизнь. Вот эти купе-ячейки предназначены для генералов (их в поезде оказалось, кроме Су Бен-вена, еще десять), а при них жены, дети, слуги и денщики. В других вагонах-ячейках — полковники (числом 17), в третьих — майоры, в четвертых — поручики, прапорщики, далее — гражданские чиновники и чины полицейские, студенты, семейные женщины и публичные женщины и солдаты. Эти последние — парии этого общества, они дрожат от холода, у них голодные худые лица, они сдают почти негодное оружие и гранаты, опасные прежде всего для их владельцев.

Вот она, частица общества, разделенного классовыми, сословными перегородками. Помполит Гусаров намечает сегодня же провести в подразделениях маневренной группы и на заставе Отпор политбеседы, разъясняющие социальный смысл этого пограничного эпизода.

Вот второй поезд. Три классных вагона. Внешне здесь все навыворот: чиновники Маньчжоу-Го, одетые в чистенькие мундиры, почтительно уступают дорогу и кланяются чумазым бравым оборванцам, быстроглазым кули с длинными косами, величественным, чуть не царственной осанки нищим… Все эти люди — маскировавшиеся, вжившиеся в свои роли за десятки лет жизни в чужой стране полковники, майоры, капитаны японской императорской армии, резидентура, которой так гордится создавший ее генеральный штаб.

Гусаров с командирами идет по вагону. Пытливо вглядывается в настороженные, холодные, ощупывающие глаза японских резидентов. Сколько из них, этих шпионов, будет впоследствии перенацелено на нашу страну — одному богу известно.

— Ускорьте составление списков резидентов и служащих! — приказывает он командиру из управления отряда.

— Есть!

Получив список — 129 человек, целая шпионская рота! — приказывает снова запереть вагоны и под усиленной охраной отправить на станцию Мациевская, что в семи километрах от Отпора. А всего интернированных четыре тысячи с небольшим, почти дивизия.

Вздохнули свободно все в отряде, когда закончилась наконец эпопея с интернированием маньчжурско-японского воинства, хотя и вспоминали о ней долго.

С начала 1933 года обстановка на государственной границе в полосе отряда стала все больше накаляться. Остро почувствовали все, что за кордоном появился новый неприятель, энергичный, превосходно оснащенный, коварный, напористый и, главное, преследующий какие-то далеко идущие цели.

Многие часы просиживали новый начальник отряда Михаил Зундель и его помощник по политической части Сергей Гусаров, анализируя нелегкую, тревожную обстановку на границе, стремясь «и по службе, и по душе» проникнуть в замыслы так называемого потенциального противника.

Отдельные случаи явно преднамеренного нарушения воздушного пространства японскими самолетами. Цель, без сомнения, разведывательная, возможно, производится аэрофотосъемка оборонительных сооружений. Глубина перелетов — до восьми-десяти километров. Все нарушения оформляются односторонними актами, которые представляются в пограничный округ.

Случаи контрабанды, конокрадства, бандитизма с последующим переходом границы имеют место, но по сравнению с предыдущими годами число их значительно сократилось.

Зато прогрессивно растет количество задержанных шпионов.

Активно помогает в задержании нарушителей местное население, железнодорожники КВЖД (попытки проезда через границу), очень плодотворным оказывается сотрудничество с монгольской пограничной охраной — она передает советским коллегам нарушителей, чья деятельность направлена против нашей страны. Со стороны советских пограничников во всех случаях общения с чинами погранохраны Маньчжоу-Го сохраняется исключительно выдержанное, тактичное поведение.

Иной раз часовой звонит с наблюдательной вышки на заставу: внизу собрались японцы, нарушившие границу, они трясут вышку, вот-вот сбросят его вниз… И даже в подобном случае был приказ не открывать огня по нарушителям — с заставы срочно мчался наряд, который отгонял обнаглевших солдат за кордон. Оттуда они кричали на ломаном русском языке бранные слова, кривлялись, грозили оружием. И все это приходилось терпеть.

Если подытожить все, напрашивается вывод: противник ведет всестороннюю усиленную разведку.

В пограничном поселке Бырка удалось установить нахождение японских разведчиков братьев Домашевых. Они скрывались в доме родственников. Окруженные пограничниками, оказали вооруженное сопротивление. В перестрелке Домашев Никита получил ранение и был задержан, Домашеву Василию удалось скрыться.

Через две недели на участке одной из застав наряд задержал группу нарушителей в составе трех человек во главе с Харламом Черных. Все они белоэмигранты, на нашу сторону шли по заданию японской военной миссии. На суде признались во всем.

Через месяц на участке заставы «Карантин» близ станции Борзя новая попытка прорыва на нашу сторону. По заданию той же японской военной миссии бандгруппа в составе шести человек, возглавляемая Алексеем Якимовым, должна была разведать наш укрепленный район. Из числа оперативного состава отряда заложили засаду на пути нарушителей. Их нельзя было выпустить, хотели даже взять живыми, но они оказали упорное огневое сопротивление, и четверо из них были застрелены в бою; раненый главарь бежал на территорию Маньчжоу-Го, где в степи и умер. С нашей стороны погибло четыре командира.

Со времени конфликта на КВЖД то была самая тяжелая потеря в отряде.

Еще не изгладилась в памяти пограничников трагическая гибель в конце 1932 года любимца отряда, командира отдельного бурятского дивизиона Ивана Пилипенко. То был отличный боец, спортсмен, красивый душою человек. Его ранило в живот. Врач побоялся везти нетранспортабельного раненого в даурский госпиталь, и он лежал в Абагайтуевской комендатуре у своего друга Тимофея Строкача. Умирал в полном сознании и все вспоминал о сыне, тоже Иване, который теперь останется без батьки. Вот оттого-то Иван Пилипенко-старший не хотел умирать. Просил, чтоб сапоги его оставили под кроватью: пока они тут, он, может, и встанет еще, наденет и поедет опять на границу. Скончался — и надели на большие его ноги огромные, сорок пятого размера, сапоги и под оркестр медленно повезли через Абагайтуй, через другие села в Даурию на кладбище — последний приют пограничников, погибших в этом диком, неласковом краю на защите священных рубежей своего социалистического Отечества.

И вот опять погибло четверо!

Медно ревели о невозвратной потере трубы оркестра. Сказал на траурном митинге вслед за другими товарищами горькие, прощальные слова помполит отряда Гусаров. В небо, выцветшее под слепящим солнцем Даурии, троекратно ударили залпы прощального салюта. Ушли строем красноармейцы.

Осталась на могильном холмике под цветами деревянная пока доска:


«Старший уполномоченный отряда Головатых.
Помначшколы младшего начсостава по политчасти
Сидоренко.
Нач. библиотеки Кононов.
Пом. нач. заставы „Карантин“ Черных».


И тут ударило Сергея Ильича в самое сердце. Так, что едва не упал — поддержала Дора, она обхватила за плечи: «Что ты, что ты, Сережа!..»

Возле свеженасыпанного холмика сидели молодые вдовы. Из тех, самоотверженных российских женщин, что за мужьями бесстрашно шли на край света, в пограничные тмутаракани и кого в веселые минуты любовно звал Гусаров «тети-девочки…». И дети тут же сидели. Особенно невыносимо было смотреть на двух беленьких девчушек, совсем несмышленых ничего не понимавших, таращивших глаза на гору здешних неярких полевых цветов. То были дочери Кононова, который после них больше всего на свете любил книгу. И которому никто не велел идти в этот бой ловить озверевших закордонников. Начальник библиотеки сам вызвался помогать товарищам…

А служба шла своим чередом.

Приезжая в Ново-Цурухайтуевскую комендатуру, Гусаров обязательно справлялся о том, как служит бывший редактор районной газеты Василий Болотин. В очередной приезд показали Сергею Ильичу рукописный журнал, заполненный едва ли не наполовину очерками, зарисовками, рассказами Василия. «Отлично! — сказал скупой на похвалы Гусаров. — Молодец журналист!» Поехал на тактические занятия учебного взвода, где был Болотин, потом на стрельбище. Василий оказался метким стрелком — на «отлично» выполнил упражнения из РПД[10] и нагана. Распалился тут Сергей Ильич, достал из деревянной кобуры свой верный и вечный маузер, присадил приклад и лег рядом с бойцами учебного взвода. Все пули послал в «яблочко» — хорошо! От мишеней тоже бегом вернулся на огневой рубеж:

— Пойдем поговорим, товарищ Болотин!

Завел разговор о журнале, похвалил сдержанно. Потом сказал, что вот скоро 15 августа, годовщина отряда. А шефы — комсомольцы города Канска — привезли «бостонку», портативную типографию с ручным приводом.

— Вы хотели на газетную работу, вот она вас и нашла.

— Товарищ помполит, разрешите мне окончить школу, — попросил Болотин.

— Вы же считали, что она вам ни к чему.

— Я уже проучился полгода. Вот кончу, тогда и забирайте.

— Молодец! Ладно, сдавайте экзамены. Плохо б учились, не взял бы в отряд. А теперь с удовольствием. Политработник должен быть и отличным строевиком. Не люблю, если человек говорит красно, а смотреть на его работу стыдно.

— Я тоже этого не люблю.

Так стал «крестник» Гусарова, заместитель политрука Василий Болотин, редактором отрядной газеты «Начеку». А чуть позднее — кадровым политработником, и на всю жизнь связал судьбу с пограничными войсками.

Многотиражек в пограничных отрядах еще не было.

Помполит Гусаров создавал газету и уделял ей много внимания. Когда набирали первый номер, Сергей Ильич не ушел ночевать. «Бостонка» что-то разладилась, решили было ребята начать печатание вручную, да помполит засучил рукава, сказал уверенно: «Отремонтируем!» — хотя до этого о машине только слышал. И починили. К исходу ночи, усталые, измазанные, голодные, стали печатать. Сергей Ильич умылся, собрался:

— Ну, ребята, мне в отряд. Что вам прислать: что-нибудь поджаренное и чаю, конечно?

— Зачем же, товарищ помполит? — застеснялся Болотин.

Сергей Ильич привез завтрак сам. Взял в руки пахнущий типографской краской листок «Начеку». «Орган партийной и комсомольской организаций энского отряда. Из расположения не выносить». Ребята набросились на еду и на Гусарова не смотрели. А он с повлажневшими глазами, отвернувшись от них, вдыхал запах краски, гладил листок, растроганно рассматривал уже выученные наизусть заголовки…

Тот же самый Болотин с друзьями — Малышевым, Медуновым, Штрайсом, Яковлевым — организовал в отряде коллектив художественной самодеятельности. Дора Гусарова, веселая, экспансивная, ни при каких обстоятельствах не унывающая, не только организовала и вовлекла в самодеятельность жен комсостава, но и сама в меру сил и таланта взялась читать стихи с Василием Болотиным в паре. Оба выходили на сцену в пограничной форме, строгие, собранные:



Лунный ландыш мерцает робко,
В пади стелется тень сосны.
И над самой высокой сопкой
Бродит ветер моей весны, —



тихо, мечтательно начинала она, а он сурово напоминал:



Нападут — из-за каждой пяди
Брызнет ливнем свинца огонь.
А пока на крутом прикладе
Отдыхает моя ладонь.



Популярный номер кончался мелодекламацией обоих чтецов. Рокотало пианино и внезапно смолкало в лирической паузе. А притихший зал вспоминал тех, ради кого они тут стерегут границу.



Спят Чита, Ленинград, Одесса
И далекий родной Ростов…



А дальше польщенные артисты выслушивали долгие аплодисменты и зычные крики «бис!».

Готовили клуб к праздникам: украшали плакатами, лозунгами; женщины — Дора Гусарова, обе Тоси, Михайлова и Сметанкина, — брались мыть полы. Отношения установились товарищеские, самые комсомольские, и звали друг друга Дора, Вася, Тося, без всяких там отчеств. Приезжал перед концертом Гусаров, довольный ходил по отмытому, нарядному клубу.

Иногда агитбригада на машине или санях, с кинопередвижкой («Хотите смотреть кино — крутите „динамку“ поочередно!») уезжала на заставы, и там в холодных, едва протопленных клубах давали концерты и крутили «Чапаева» или «Путевку в жизнь». Время от времени раздавалась команда:

— Кто в наряд, выходи!

Или прямо из наряда, зазябшие, еще не евшие, вваливались в зал бойцы, стуча сапогами и прикладами. И закон твердый был у выездной агитбригады (Василий Болотин строго его соблюдал): хоть пять человек в зале, все равно даем концерт, все равно крутим кинокартину. Пограничная жизнь особая, тут служба круглосуточная, всех сразу собрать невозможно.

Когда шел фильм и меняли катушки с лентой, тоже точно команда раздавалась:

— Кто следующий «динамку» крутить — давай!

Сергей Ильич всегда с нетерпением ждал жену из этих поездок, очень тосковал без нее, но ни разу не сказал: «Останься!»

Расстаться с Даурией Гусарову пришлось, когда предложили уехать на учебу.

После окончания Военно-политической академии имени Ленина полковой комиссар Гусаров служил на южной границе в Туркмении и на западной границе в Киевском округе. В начале Великой Отечественной войны был Сергей Ильич в звании бригадного комиссара и занимал должность военкома войск по охране тыла Ленинградского фронта.

Ленинградский пограничный округ нес в канун войны охрану сухопутного участка на Карельском перешейке до Финского залива.

Сведения, что за кордоном идет усиленная подготовка к нападению на СССР, стали проникать в штаб пограничного округа еще в конце 1940-го и особенно с весны 1941 года. Разного рода пограничные конфликты, спровоцированные той стороной, грозно учащались. Интенсивно шла заброска одиночных и групповых агентов. Разведчик-финн, знавший больше других, на допросе разоткровенничался: «Скоро опять война, у нас к ней готовятся». А так называемая «маршрутная агентура», которую составляли люди высокой шпионской квалификации, все шла и шла, нацеленная на конкретные оборонные объекты. Появлялись на границе весьма любознательные чины финской и германской армий, не имеющие никакого отношения к охране рубежей. Чужие самолеты все чаще «по ошибке» вторгались в воздушное пространство нашей страны. И вот уже в июне красноречивые, недвусмысленные в своей зловещей сути симптомы — с пограничья финны отселяют жителей в глубь страны…

В субботу, 21 июня, Сергей Ильич и его молоденький помощник старший политрук Федор Коптев, которого в политотделе все любовно звали Григоричем, договорились на завтра с семьями поехать за город, в Сестрорецк. Но с вечера обстановка на границе резко ухудшилась, и к концу ночи военком, не уходивший домой, позвонил помощнику:

— Григорич, срочно собирайся и приходи в Управление. И приемник с собой захвати.

— В чем дело, Сергей Ильич? — встревоженно спросил сонный Коптев.

— Приедешь — узнаешь.

В Управлении пограничных войск спешно доставали и навешивали на окна спрятанные после финской кампании светомаскировочные шторы. Гусаров погасил электричество и распахнул окно в своем кабинете; теплый летний рассвет в каменном городе напомнил обоим о запланированном на воскресенье загородном отдыхе.

— Война, Григорич. Немцы напали, на границах идут тяжелые бои. Будет выступать Молотов…

Военком был бледнее обычного, но спокоен, сосредоточен.

— Собирай политотдельцев.

Рванул нервный телефонный звонок.

— Товарищ военком, — зарокотала трубка, — звонят из погранотряда. (То шло сообщение из района Сякиярви на Карельском перешейке.) Задержаны вооруженные нарушители. Дали показания, что вот-вот начнется война…

И вслед за тем новый звонок. Доносил из Элисенваары полковник Донсков, начальник пограничного отряда:

— Заставы готовы к бою. Все попытки финнов проникнуть на нашу территорию будут отбиты.

Полные напряженного ожидания дни и ночи отсчитывал округ: ясно, что нападут, но когда? От Балтийского до Черного моря сотрясалось в сражении пограничье, а финны не начинали. Только посылали в радиопередачах угрозы: «Зеленые фуражки советских пограничников мы постараемся их же кровью перекрасить в красный цвет…» Немецкие самолеты налетали с финских аэродромов с первых дней войны, но «формально» она была объявлена через советского посла в Швеции А. М. Коллонтай только 26 июня, а с рассветом 29-го напали на СССР маннергеймовские воители.

Особенно сильный нажим осуществлялся со стороны юго-восточной армии противника — она повела военный действия на Карельском перешейке, на Выборгском и Кексгольмском направлениях.

Донесения с границы поступали лаконичные, суровые. Драматизм положения состоял в том, что на всех направлениях — и в районе Мурманска, где действовала немецкая армия «Норвегия», и на Онежско-Ладожском перешейке в полосе наступления финской полевой армии, и на оперативных участках у Выборга и Кексгольма — у врага было перед пограничниками подавляющее преимущество в силах.

То, что пережили другие округа неделю назад, теперь испытывал Ленинградский пограничный округ. В кабинете трещали телефоны. Доносили погранотряды с Карельского перешейка весь воскресный день, что бои идут непрерывно; на многих участках госграница, нарушенная врагом, восстановлена; на помощь пограничникам подходят регулярные части Красной Армии.

Тяжко приходилось защитникам Ханко и островов на Балтике.

В округе не было зафиксировано ни одного случая отхода пограничников без приказа командования.

Ленинград с первых выстрелов, раздавшихся на территории Карельского перешейка, стал тем центром, откуда направлялась вся деятельность пограничных войск округа. Даже в самой сложной обстановке округ осуществлял твердое руководство частями и подразделениями.

Все политработники управления еще задолго до начала военных действий были прикреплены к пограничным частям, за каждым числилось его направление.

И, как верно предположили начальник погранвойск округа генерал Степанов и военком войск бригадный комиссар Гусаров, самым боевым направлением стал Карельский перешеек. Именно туда отправил Сергей Ильич группу политработников, среди них Афанасия Малоивана, Якова Козачка, с ними писателя Льва Канторовича, чье творчество было связано с пограничниками, и теперь он попросился на самый ответственный участок[11].

Старший политрук Афанасий Малоиван вопреки своей фамилии был человеком огромного роста. Гусаров уважал и любил его за смелость и деловитость, за то, что всегда тот готов был отправиться на любое задание и дважды никогда не просил повторить распоряжение. За внешней невозмутимостью Малоивана таилась не флегматичность, а выработанное за годы службы в пограничных войсках умение владеть собою.

В воскресенье вечером 22 июня старший политрук Малоиван с женой Ольгой Петровной должны были уехать на юг. Две путевки в ялтинский санаторий «Ореанда» и два билета до Симферополя уже лежали в кармане. А днем собирались еще и в театр сходить. Мальчишки-сыновья оставались на месяц с тещей…

Вместо театра и поездки к теплому морю было срочное командировочное предписание на север, в погранотряд.

— Поезжай, Афанасий Никифорович, к полковнику Донскову, у него нет заместителя по политической части, — сказал Гусаров. — Счастливого тебе пути.

И через полсуток уже воевал он под городом Энсо. Десятидневная командировка растянулась весьма надолго…

Замполит оказался под стать своему командиру. Они были почти ровесниками. Семен Иванович Донсков (хотя носил такую фамилию, был лихим казаком, но но донским, а терским) в свои тридцать с небольшим успел повоевать с басмачами и с белофиннами. Теперь его пограничный отряд во взаимодействии со 142-й стрелковой дивизией принял на себя удар финского усиленного пехотного корпуса, который поддерживали танки, броневые автомобили и даже бронепоезд. Сто километров границы, прикрытой отрядом Донскова и дивизией Красной Армии, враг одолеть не мог несколько недель.

Правый фланг отряда — как раз на стыке Ленинградского и Карело-Финского пограничных округов — держала 1-я комендатура. Ею руководил опытный боевой командир старший политрук Алексей Гарькавый.

Трижды комендатура оказывалась в полном окружении и столько же раз с боями выходила из вражеского кольца. Противник превосходил пограничников в силах более чем в 10 раз и все-таки разгромить и уничтожить их не сумел. Гарькавый вывел своих людей (среди них сражались его жена и подросток-сын), не бросив ни одного раненого, к северному берегу Ладоги в районе поселка Ланденпохья. Отсюда кораблями Ладожской военной флотилии пограничники были эвакуированы к городу Кексгольму. Сергей Ильич распорядился всем рассказать о подвиге Гарькавого и его бойцов.

К Кексгольму, где шло формирование новых пограничных частей для защиты Ленинграда, приехал бригадный комиссар Гусаров.

Побитая осколками камуфлированная «эмка» военкома примчалась в Сифолово ранним утром. Ехали всю ночь сквозь полумрак северных летних ночей по уже разбитым бомбами фронтовым дорогам. Несколько раз Сергей Ильич, давая возможность отдохнуть водителю, сам садился за руль. Но вылез из машины бодрый, свежий. И первым делом спросил Донскова и Малоивана:

— Где наши герои? Где эти железные люди из 1-й комендатуры?

Их выстроили. Сергей Ильич медленно прошел вдоль недлинной шеренги. Многих не оказалось в строю — одни убыли в госпитали, другие погибли… У военкома вдруг начало впервые в жизни подергиваться веко и худое, выразительное лицо закаменело.

— Кланяюсь вам, родные люди, — сказал он хрипло, напряженно. — Ваших подвигов Родина и народ никогда не забудут. Все, кто подал в партию и комсомол во время окружения, получат сегодня кандидатские карточки, комсомольские и партийные билеты. Вы, товарищи, заслужили отдых. Но мы его вам дать не можем. Не имеем права. Враг рвется к Ленинграду, и там сейчас нужен каждый воин. Ждем от вас новых подвигов. Боевых вам удач, дорогие товарищи!

На пути к новому расположению комендатуры военком спросил Малоивана:

— Афанасий Никифорович, ты разобрался во всем, что рассказывают о Чуднове? О нем ходят легенды, и я, право, не знаю, какая доля вымысла в этом «народном творчестве».

— Все чистая правда! — веско ответил Малоиван. — Расспрашивал его самого, очевидцев. Гарькавого вы знаете — он на похвалы не щедр, но только и говорит о Чуднове. Да он сам сегодня должен возвратиться из разведбата. Поехал отбирать пятерых своих хлопцев, с которыми воевал. Они командиру батальона по душе пришлись — отдавать не хочет.

— У тебя, вижу, какая-то просьба ко мне рвется, — с улыбкой спросил бригадный комиссар. — Я не ошибся?

— Мы с полковником Донсковым ходатайствуем об утверждении Чуднова в должности военкома комендатуры вместо выбывшего старшего политрука Рязанова.

— Вот побеседую с ним, и тогда решим.

— Сомневаетесь в его подвигах?

— Другое. Старая пограничная привычка — лично общаться с людьми.

Чуднов приехал затемно. Сергей Ильич, как ни устал после нескольких полубессонных ночей, разговора с политруком не отложил.

Этот Чуднов воистину чудеса совершал: с группой красноармейцев со своей 3-й погранзаставы он уничтожил раз в пять большее количество врагов, несколько раз пробивался через их заслоны к окруженной комендатуре. И не пешим порядком, а на броневике, который, как бывший шофер, отлично водил. На этом броневике политрук носился по лесу, появляясь в самых неожиданных местах и истребляя врагов десятками.

Гусаров был душевным человеком и опытным политработником, всегда умел уничтожить дистанцию между собой и любым собеседником. Но тут и Сергей Ильич стал в тупик. Едва ли не впервые он видел политработника, не умеющего рассказывать. Чуднов отвечал однозначно, стеснялся, волновался, двух слов связать не мог.

Сначала Сергей Ильич ничего не понимал. Потом рассердился: «Вы что, косноязычны, товарищ политрук?» Наконец сказал смеясь:

— Слушай, товарищ Чуднов. Нашел время краснеть как девица. Другой бы на твоем месте приврал с три короба, ты же такое учудил, а рассказать обо всем не умеешь. Все же происходило на глазах у многих свидетелей. Рейсы на бронемашине наблюдали красноармейцы разведбата и наши пограничники. Ну а бой на лесной дороге подтверждается трофеями и документами, забранными у убитых. Тут все точно. Да я за одну твою выдумку с дымовыми шашками, когда финны без страха вышли к твоей якобы горящей машине, прямо на пулемет, представил бы тебя к награде.

Обнял парня, который и вовсе стушевался, пожал руку:

— Воевал ты геройски, спасибо. И мы решили представить тебя к высокому званию Героя Советского Союза! А я даю «добро» твоему назначению военкомом 1-й комендатуры. Надеюсь, со временем станешь поразговорчивее… Григорич, — сказал Сергей Ильич своему веселому, приветливому адъютанту. — Вооружись утром карандашом и бумагой и постарайся подробно описать подвиг этого политрука. Мы выпустим о нем листовку.

Уже замкнулось кольцо блокады, когда самолет с наградными материалами на Чуднова и его боевых товарищей был сбит и все документы погибли. Позднее все эти пограничники получили боевые награды.

В начале осени переформированные пограничные части (теперь они именовались войсками по охране тыла Ленинградского фронта) были брошены на направление главного удара врага — в район Мги — Шлиссельбурга. Сюда же для организации отпора врагу приехал военком Гусаров и не воротился в управление, пока не стабилизировалось положение.

Обстановка на фронте была тяжелой, не легче приходилось и Ленинграду. Начались бомбежки, после первой из них загорелись и несколько дней пылали Бадаевские склады. По ближним к ним улицам рекой тек расплавленный сахар. Чадным дымом горящего масла заволакивало все вокруг. В вышине, лавируя среди зенитных разрывов, выли «юнкерсы» и «хейнкели». Ночами пробравшиеся в город вражеские ракетчики наводили немецкие самолеты на объекты. Дежурившие на крышах и чердаках мальчишки, женщины, студенты, озлобленные предательской деятельностью ракетчиков в штатском, хватали их и сбрасывали с крыш, не ожидая, пока за ними явятся патрули или милиционеры. «Будем убивать и душить всякого, кто станет стрелять в небо ракетами!..» И не хватало духу пенять на эту жестокость людям, которые днем работали или учились, а ночи бессонно проводили в подъездах, на крышах, тушили зажигалки, ловили диверсантов, шептунов. Население Ленинграда поддерживало боевой дух в войсках. Выходили копать оборонительные сооружения все от мала до велика. Старики усачи с заводов приезжали в окопы, говорили с бойцами:

— Никак невозможно, чтоб наш пролетарский Питер отдать врагу. В гражданскую этого при нас не было, и не вам, сынки, заводить такую моду. Нам тогда как вопрос ставили старики: «Бросите окопы — мы в вас стрелять будем!» Теперь мы из молодых парней сами стариками стали, но вопрос ставим по-прежнему ребром, по-рабочему…

У врага хватило сил окружить город, но взять его штурмом оказалось за пределом возможностей. Стиснутый блокадой, изнуряемый бомбежками и обстрелами, обессиленный голодом, Ленинград и не помышлял о сдаче.

На самых ответственных, самых трудных местах обороны великого города стали пограничники: на охране ладожской «Дороги жизни», в Шлиссельбургской цитадели, на Лисьем Носу, у Сестрорецка, у Пулковских высот, близ Кировского завода… Голодные, вымотанные, ослабевшие бойцы и командиры погранвойск, принявших на себя охрану тыла, так же, как до войны на границах, бессонно и непоколебимо несли службу. Под бомбами, снарядами, минами, в гнилые дожди и в лютые обжигающие холода.

Живучая «эмка» военкома войск по охране тыла Ленфронта бригадного комиссара Гусарова появлялась всегда в самых накаленных местах обороны.

Никогда Сергей Ильич не отличался богатырским здоровьем — больше на силе духа выезжал, а теперь ему и вовсе было плохо. Когда-то после Сахалина вдруг обнаружили врачи каверны в легких. Но то, что в молодости обошлось, теперь сказывалось. Никому не жаловался военком, даже верному и внимательному Феде Коптеву, да только таял на глазах. На одном табаке держался. Приносили из Смольного «специальный», «генеральский» обед — блокадный, скудный. Но не садился один есть Сергей Ильич:

— Григорич, едим только вместе. Тебе, молодому, надо значительно больше, чем мне, вот мы и делим пополам. Ну, ну, садись, ты же знаешь, один я есть все равно не смогу…

Неистребимый гусаровский юмор одолеть были бессильны голод, и холод, и обстрелы. Если «эмка» на фронтовых дорогах или на улицах города попадала под огневой налет, Сергей Ильич нередко сам садился за руль. Когда близко разрывался снаряд и молоденький адъютант наваливался, стремясь по-мальчишечьи самоотверженно прикрыть комиссара своим телом, Сергей Ильич реагировал только в шутливой форме:

— Григорич, не нависай, не лезь на рожон — осержусь.

— Это, Сергей Ильич, у меня стадный инстинкт, — пытался под свист снаряда улыбаться старший политрук. — Кажется, что возле вас не заденет.

А потом, возвращаясь, они обсуждали чей-то мужественный поступок, чье-то смелое поведение в бою. А их собственная деятельность по сравнению с этими людьми казалась им обыденной, совсем не примечательной и уж вовсе не героической. Однажды на Ладоге они увидели картину: на зенитную пулеметную точку начал пикировать «мессершмитт». Политотдельская «эмка», точно заговоренная, стала на дороге у КПП, с которого начиналась «Дорога жизни». Находясь поблизости от пулеметной «счетверенки», Гусаров точно позабыл, что его самого, и адъютанта, и шофера может той же очередью прошить воющий самолет. Военком залюбовался бесстрашным пулеметчиком, прикрывавшим КПП. Красноармеец и не думал уходить в укрытие. «Мессер» сделал заход, промазав, пошел на разворот и, злобно завывая, спикировал снова. Но и на этот раз не ушел боец в окоп.

— Получи, гад, за все! — кричал он. — На тебе, на!

— «Счетверенка» влепила-таки меткую очередь в стервятника, он задымил и пошел на снижение. А пулеметчик закричал от радости и заплясал даже:

— Так всегда с вами будет со всеми, гады, фашисты! А ну, кто еще?!

Когда военком подошел, красноармеец дисциплинированно вытянулся.

— Как ваша фамилия, товарищ, — спросил Сергей Ильич, — какой вы части?

Он оказался комсомольцем-пограничником из подразделения, прикрывающего «Дорогу жизни». Все его товарищи дали клятву — не уходить в укрытия во время штурмовок и бомбежек, надежно прикрывать машины с продовольствием, идущие по льду Ладоги.

— А я вас знаю, товарищ комиссар, — сказал боец. — Вы к нам приезжали в комендатуру, когда мы через финнов пробились. Вы тогда билеты партийные вручали.

— Не помню вас, товарищ боец, — признался Сергей Ильич.

— Я тогда не подавал в партию, — сказал пулеметчик. — Считал себя еще не подготовленным.

— А теперь?

— Теперь пришло мое время. — И оглянулся. Вдали на льду дымил сбитый им самолет. По ледовой дороге шли нескончаемой цепочкой машины: в Ленинград — с продовольствием, из города — с женщинами и детьми.

— Я бы не раздумывая дал такому человеку партийную рекомендацию, — задумчиво сказал Коптеву бригадный комиссар. — Нет, не зря мы, политработники пограничных войск, ели свой хлеб. Выросли люди, такие, как этот юноша. В него «мессер» хлещет из всех стволов, а он в ответ — меткую очередь, а к ней в придачу — вызов на поединок любому фашисту. Так-то, Григорич! Горжусь и я, что посильный вклад внес в воспитание этого поколения…

Дел у военного комиссара по охране войскового тыла Ленинградского фронта хватало на полные сутки. Только малая часть ночи отводилась на отдых, да и то не всегда.

Писал жене в эвакуацию, в Камышин:


«Я работаю так, как необходимо сейчас».



«Работы много, но она глубоко удовлетворяет, так как чувствуешь свою полезность для народа, родной страны».


Из письма жене в самую тяжкую пору блокады:


«Я никогда не увлекался ни одной местностью, а сейчас, родимая, я люблю (при полном отсутствии в моей натуре сентиментальности), сильно, глубоко люблю этот героический город, его улицы, дома, Неву, людей. Ну, об этом поговорим особо, когда встретимся лично».


Ей же летом сорок второго:


«…Белые ночи начались, кругом зелено. Хоть на 10–15 минут в 3–4 часа ночи выбегаю на улицу и любуюсь Ленинградом. А я действительно глубоко стал любить его, он мне как-то сердечно стал дорог».


Сорок лет Сергею Ильичу исполнилось 8 сентября 1941 года. Именно в этот первый день блокады он оказался в самом пекле сражения за великий город и новое боевое крещение выдержал с честью.


«…Крепко знаю, что немчуру побьем и заживем по-хорошему. А пока трудности нужно воспринимать как способ увеличения нашей злости против гитлеровцев».



«Ириска, ох и хотел бы я тебя сейчас увидеть, да враги мешают. Ничего, дочушка, мы их всех излупцуем и будем жить хорошо. Люби маму, слушайся ее, люби свою родную советскую землю, свой народ. Будь умницей, учись».


Сергей Ильич, находясь в разлуке с семьей, оставался ее главою: добрым, верным, заботливым мужем, внимательным отцом-другом, отцом-учителем.


«Родная, любимая и единственная моя Дорушка. Я не особенно говорлив, тем более — не мечтатель, но иногда (именно до острой боли) хочется увидеть тебя, поговорить хотя бы 5 минут… По существу говоря, это простая, человеческая, товарищеская грусть по тебе, любимая моя, моя единственно родная feigele [птичка].
Не сердись, любимая, на безалаберность этого письма. Оно не от мысли, а от сердца (хотя и путано, но я излагаю в нем мою всегдашнюю, глубокую и искреннюю любовь к тебе)… порождение моей вдохновенной влюбленности (по секрету, Донька, это, ей-богу, влюбленность, хотя я люблю тебя не год, а 17 лет).
Будь счастлива, мой дорогой, любимый товарищ!
Твой искренний друг Сергей».


Писал Иринке:


«Учись, люби всем сердцем (как я) маму».


Писал жене — об Иринке:


«Мне так хочется, чтобы из нее вышел достойный нашего большого времени хороший, трудолюбивый, смелый человек».


Когда стало известно, что погиб боевой товарищ, наказывал в письмах помочь его жене:


«Всеми товарищескими мерами поддержи ее в горе».


Подбадривал жену, если падала духом:


«В сегодняшних условиях (когда трудно всей стране) апатия не только вредна, но просто недопустима, ведь она ослабляет людей. Надо быть сильными для победы при всех трудностях».


…В кабинете стоит верная военная спутница — печь-«буржуйка», да не всегда есть чем ее топить. Вышибленные взрывной волной окна забиты фанерой. Часто отключается освещение — работать приходится при свечах, да и те лимитированы. Бойцы, сержанты, командиры, политработники по очереди ходят за водой к невским прорубям. Худой, с коричневой блокадной каймой под глазами, бессонный, неунывающе бодрый военком Гусаров после напряженных рабочих суток пишет семье, которую волны эвакуации забросили из Камышина в Саратов, потом в Омск, свои неизменно оптимистические письма. Залепленные черными или синими штемпелями («Просмотрено военной цензурой»), эти фронтовые безмарочные треугольнички везли работяги шоферы «Дорогой жизни» по ледяной Ладоге, или перелетали письма на Большую землю в транспортных самолетах. Не все послания доходили. В иной грузовик попадала фугаска. В иной «дуглас» впивалась очередь хищного «мессершмитта»… Тогда тревогой сжималось сердце женщины, нетерпеливо ждущей очередное свидетельство, что муж ее жив и сражается с врагами, а Иришка не отходила от встревоженной матери, по-детски неумело утешая ее…

Вскоре после снятия ленинградской блокады Сергея Ильича отозвали в Москву начальником политотдела войск по охране тыла всей действующей Красной Армии. Неохотно расстался он с Ленинградом. На новой должности пробыл всего полгода. Тянуло на фронт, ближе к боевым делам, и очень скоро после приезда в Москву Сергей Ильич в поданном начальству рапорте попросил об откомандировании. Командование пограничных войск ценило Гусарова и не могло не понимать, что по своему характеру он все же будет более полезен как руководитель войск на одном из фронтов. Шла к победному эпилогу Сталинградская битва; особенно «перспективным» для наших грядущих наступлений становилось южное направление. Поэтому вместо откомандирования Гусарова на один из фронтов его послали в инспекторскую поездку на юг. Предстояло побывать на Брянском, Воронежском, Юго-Западном, Донском, Южном фронтах.

Выехал Сергей Ильич со своими спутниками из Москвы в феврале 1943 года. Лишь пять дней назад настала в Сталинграде долгожданная тишина, буря нашего наступления стремительно гнала на запад фашистские армии. Предстояло ехать группе генерала Гусарова по местам, только недавно освобожденным от врага.

Старенький, битый ГАЗ-64, в просторечии необидно именуемый «козлом», отважно ринулся через Тулу на Воронеж по зимнему прифронтовому шоссе. На Верхнем Дону дороги шли в снежных тоннелях, но, чем дальше на юг, все теплее становилось, и очень скоро пассажиры «козлика» испытали, что такое разбитые гусеницами и колесами воронежские проселки в распутицу…

С Сергеем Ильичом ехал его помощник по комсомолу Яков Козачок, энергичный, неунывающий капитан, с которым они служили еще в Ленинграде. В августе сорок первого боевой комсорг из пограничного отряда полковника Донскова был ранен под станцией Хитола в бедро бронезажигательной пулей. В госпиталь ехать отказался, уговорив командование и врачей, что он «отлично вылечится» и в санчасти. Узнав об этом, Гусаров удивился: «Почему Козачка не отправили в тыл, ранение у него тяжелое?» — «Да он уже ходит», — доложил полковник, не хотевший отпускать хорошего политработника. «Тогда пусть явится ко мне в политотдел», — приказал Сергей Ильич, уверенный, что Козачок, прикованный раной к постели, приехать на Каляева, 19 не сможет. На следующее утро сам Гусаров поехал к Донскову, чей отряд был преобразован в стрелковую дивизию и стоял на передовых позициях. Оказалось, что старшего политрука в расположении части нет — уехал в Ленинград. Вечером Сергей Ильич возвратился в политотдел, и Коптев доложил, что его весь день дожидается Козачок…

Гордость за человека, сумевшего не только преодолеть выпавшие на него тяготы и мучения, но и убедившего всех, что он выздоровеет здесь, в условиях блокады, в санбате близ передовой, и на самом деле почти выздоровевшего, переполнила военкома Гусарова. Этот старший политрук, оказалось, автоматом отгонял медиков, хотевших все-таки отправить его на Большую землю.

— Пройди-ка от дверей строевым шагом! — строго сказал Сергей Ильич, и Козачок послушно заковылял к столу. Какой тут строевой шаг, когда человек идет на одном упорстве…

— Ну вот что, Яков Яковлевич, — решил военком, — в дивизии ты обуза. Оставайся в политотделе. Будешь лечиться. И работать инструктором. А оправишься окончательно, станешь моим помощником по комсомолу.

И вот теперь водитель, чертыхаясь, везет Гусарова и капитана Козачка по адовой грязи. Машина проползает в сутки по 20 километров, к тому ж часто выходит из строя. Раздосадованный такой черепашьей ездой, Сергей Ильич приказывает ехать за обочиной — там, возможно, есть мины, но зато нет такой грязи, которая задерживает выполнение им приказа командования. На подъезде к мосту через какую-то невидную речонку подорвалась впереди подвода. Когда они подъехали, помогать было уже некому. Противотанковая мина разнесла повозку, лошадь, пожилого ездового в клочья, в куски. Сняли шапки, постояли несколько минут…

Полдня Гусаров, уступая настойчивости Козачка, терпеливо позволял «козлу» тащиться по грязи, потом не выдержал:

— Товарищ водитель, езжайте по целине, так мы до самой победы не приедем в Ростов…

Ехали иззябшие, простуженные, но бодрые. Во-первых, потому что наши наступали. Война повернула вспять, на запад, и теперь уже ничто не могло остановить уверенного победного движения Красной Армии. А во-вторых, хорошее настроение всем поддерживал Сергей Ильич. Хотя и водитель, и комсомольский секретарь видели и понимали, что генерал не железный и ему, как и им, холодно, сыро, да, кроме того, он должен нервничать из-за непредвиденных дорожных задержек, ни разу они не почувствовали, что Сергей Ильич злится, раздражается, выказывает усталость…

Прежде всего он не позволял ни себе, ни им звать женщин «мамаша». «Хозяюшка, можно у вас переночевать?..» «Спасибо вам, хозяйка, за приют и за ласку…» В деликатности этой формы обращения Яков убедился после того, как одну женщину назвал «мамашей». В старом тулупе, рваном платке, разбитых рыжих сапогах, усталая, понурая, она на улице глянулась парню старухой. И только в доме, когда она пригласила их войти, разделась, засмеялась гусаровской шутке, капитан понял со стыдом, что перед ним его ровесница…

— Ее горе согнуло, — заметил потом Сергей Ильич. — Как ты, Яков Яковлевич, неосторожно с ней обошелся.

В ее доме с одной-единственной комнатой жило 17 душ — дети, женщины, старики и старухи, среди них несколько обожженных. Враг, отступая, сжег все дома, чудом уцелел среди деревенского пепелища этот дом у дороги. А тут еще ввалилось их трое.

Как ни ужасающе тесно было в доме, их радушно пригласили переночевать: еще бы — приехали свои, родные, советские, и даже генерал, это настоящий праздник!

Хозяйка согрела чай, в чугунке сварила мерзлую картошку. Военные достали консервы, сахар, хлеб. За столом все 20 человек уместиться не могли, и всех досыта накормить тоже оказалось невозможным, но Сергей Ильич всем нашел место: кому на лежанке, кому на полу, и все наличные припасы честно были разделены на всех едоков. А от кровати, предложенной ему, генерал отказался наотрез: пассажиры «козла» легли в углу на плащ-палатках, укрылись шинелями, на рассвете сердечно распростились с жителями, и Яков смущенно под одобрительным взглядом Сергея Ильича попросил прощения у женщины за давешнюю оплошность…

В Ростове, недавно освобожденном от фашистов, разбитом их бомбами и уличными боями, но по-особому красивом, даже Величественном, как и всякий не сдавшийся врагу город, долго не задержались, помчались на фронт.

Охрану фронтовых тылов бдительно и неустанно несли пограничники. То была напряженная, бессонная, опасная боевая работа. Она приходилась по душе Гусарову. Без нее он не мыслил в огневую военную пору своего существования. Одни пограничные отряды теперь реорганизованы в стрелковые полки и дивизии, они дерутся на Харьковском направлении, под Ленинградом, в Кавказских горах. Другие отряды, тоже ставшие полками, расставили свои комендатуры и заставы в ближних тылах фронтов, наступающих и стоящих в обороне. Здесь, на юге, всё в движении, в бурном неостановимом порыве на запад, на запад. А пограничники, придерживаясь давнего доброго правила, выработанного при охране государственных рубежей, несут службу на контрольно-пропускных пунктах, ходят в наряды, в разведывательные дозоры, высылают разведывательно-поисковые группы, устраивают засады на путях возможного движения вражеских диверсантов.

Из Ростова в Таганрог, потом в район Купянска, опять в Воронеж, затем в Брянск… Как моряки, ставшие морской пехотой, свято берегут свои бескозырки и надевают их перед атакой вместо пилоток или шапок, такие милые гусаровскому сердцу зеленые фуражки непременно даже в мороз носят пограничники. Фронтовики, жители освобожденных районов очень любят своих пограничников, оказывают всяческую помощь в вылавливании фашистской агентуры. Гитлеровцы, отступая, оставляют сеть своих агентов. Они маскируются под «выходцев из окружения», «бежавших из плена», «жен советских командиров», «оседают» во время движения фронта на запад; их забрасывают на парашютах в район штабов крупных армейских соединений, на узловые станции, к большим мостам, в города; в лесных массивах после выхода оттуда партизан оказываются не успевшие убраться группы фашистских солдат, власовцы, сбившиеся в бандитские шайки предатели из числа старост и полицаев, дезертиры, буржуазные националисты…

Возвратившись в Москву, генерал Гусаров получил назначение начальником войск по охране фронтового тыла действующей Красной Армии Южного фронта. «…Немцы драпают, — писал Сергей Ильич жене из Донбасса, — вы слушаете и смотрите салюты, а мы задыхаемся, так как при движении вперед количество работы по очистке тыла расширяется».

Сергея Ильича захватил тот подъем, который испытывали войска, рвущиеся на запад, к Днепру.


«Управлять в этом беспрерывном движении — дело нелегкое, и все ж у меня получается неплохо, чему я чрезвычайно рад».


Рад генерал Гусаров еще и потому, что, переведенный с политработы на командную должность, он успешно справляется с новой работой и по-прежнему на хорошем счету у командования фронта, у руководства пограничными войсками Союза.

И вдруг «генерал-майору Гусарову явиться в распоряжение начальника Главного управления пограничных войск». Сергей Ильич и боялся этого (хотелось довоевать, дойти до ненавистного Берлина), и желал тоже (ясно, что вызывали ради того, чтобы поручить ему где-то организацию охраны рубежа). Оказалось третье: довоевывать и восстанавливать границу будут другие, а он примет на Кавказе пограничный округ. Сергей Ильич дисциплинированно, по-солдатски ответил: «Слушаюсь!» — и надолго отбыл из Москвы.

Воротился туда лишь летом сорок восьмого начальником Политуправления пограничных войск СССР. Он понимал: этим назначением ему оказали огромное доверие, и, несмотря на приближающуюся грозную болезнь, он на своем последнем посту оставался до конца. С этой должности ушел в отставку. Она была, как у людей такого, как у Гусарова, идейного, нравственного, душевного склада, недолгой. Как и последняя его работа. Но в Политуправлении его уважали и любили все.

И помнят доныне!

Помнят, как много усилий затратил ради того, чтобы был восстановлен Музей обороны Ленинграда.

Помнят, как любил встречаться и беседовать с молодежью, радовался, что парни в пограничные войска теперь приходят почти сплошь со средним образованием. Говорил солдату-туркмену: «Так мы с тобой земляки. Я перед войной у вас служил, город Мары знаешь, на самом краю пустыни? Там однажды мальчишки-колхозники среди тюков хлопка обнаружили шпиона в полном снаряжении. Шел, да не дошел!..» — «Говорят, товарищ генерал, — отвечали Сергею Ильичу, — у вас половина страны земляки». — «В два раза больше! — серьезно замечал он. — В Москве родился, в Смоленске учился и работал. В Белоруссии, на Сахалине, в Даурии, на Кавказе служил, в Ленинграде и на Украине воевал. Да любого старого пограничника спросите — у него в каждой республике земляки…»