— Да пенсию ему не оформляют. Знаете, есть еще у нас волокитчики. Архив с документами в войну погиб. Нужно подтверждение сотрудников...
Здорова встала так резко, что опрокинула стул. Не поднимая его, отошла к окну, бросила:
— Он еще и пенсию получить хочет?! Не будет моего подтверждения! Не дам! Если бы даже силой заставили.
Костров никогда еще не видел старую учительницу в таком состоянии.
— Чем он вас обидел, Екатерина Григорьевна?
— Меня?! Ты, Коля, у людей спроси! Вот выйди сейчас на улицу, останови любого, кто здесь в войну был, и спроси про этого... Злодей он. И нет ему моего прощения, нет! И не будет!
Чтобы не расстраивать окончательно слабую сердцем женщину, Костров не стал расспрашивать о подробностях всего того, что ей известно о Мирошникове-Ковалевском.
Николай решил сходить к Шапошниковой. Но и Татьяна Федоровна сказала, как отрезала:
— Не дам! Подлец он, прихвостень фашистский! Мало его наказали, стрелять бы надо!
Вечером Николай вернулся домой усталый. Мать привычно засуетилась у стола, время от времени внимательно посматривая на сына.
— Чего это ты сегодня какой-то пасмурный? Случилось что?
— Да как тебе сказать... Слушай, мама, ты случайно не знала учителя Мирошникова-Ковалевского? В нашей школе до войны работал.
Старушка села на стул напротив, сложила на груди руки:
— Как же не знать, сынок. Много, ой как много горя он людям принес! Всего и не перечтешь...
— Расскажи, а? — попросил сын.
— Да я ведь не все про него знаю. Если надо, люди тебе больше скажут. До войны об этом учителе мало что слышали, тихий такой был. А как фашисты пришли, он к ним служить пошел. По доброй воле. Наделал тут делов. Хоть и пробыли немцы всего пять месяцев. Вся станица радовалась, когда его в сорок пятом наши под суд отдали. Да говорили, будто мягкий ему приговор определили... А ты чего это им интересуешься?
— Объявился Мирошников, о пенсии хлопочет, подтверждение ему потребовалось, что здесь работал.
— Вона! Совести у паразита нет. Супротив своего народу пошел, а теперь деньги из него же тянуть хочет! Видно, как был негодяем, так и остался им.
Несколько дней спустя в милицию пришло письмо. Под ним стояло несколько подписей уважаемых в Аксае людей. Вот о чем они писали:
«Нам стало известно, что бывший учитель Аксайской школы предатель Мирошников-Ковалевский, на совести которого не одна загубленная жизнь, не только по сей день жив, но еще и требует у государства пенсионной помощи. Нас, очевидцев его грязных преступлений, потрясло это известие. И хотя с тех пор прошло много времени и преступник находился несколько лет в заключении, нет и не будет ему прощения. Ведь и сейчас, спустя 20 лет, многие семьи оплакивают близких, расстрелянных здесь или замученных в ростовской тюрьме не без содействия этого человеке. Может быть, там, где он теперь проживает, люди не знают, какая черная душа прячется за его благообразной внешностью. Тогда расскажите им правду. Мы требуем этого. Потому что людская доброта и гуманность советских законов не должны распространяться на таких, как Мирошников. Это было бы противоестественно. Обидно, что такой выродок жил в нашем родном городе, что он осквернил своими преступлениями священную для нас землю отцов и дедов».
«Как же еще живы в душах людей раны двадцатилетней давности: чуть тронешь — и поднимается волна гнева», — подумал Николай, взял телефонную трубку и набрал номер секретаря районного комитета партии.
* * *
Такова предыстория, положившая начало поиску, который сейчас окончен. Мы вели его вдвоем с Николаем Костровым. Перед нами будто раскручивалась лента истории.
Вот он сидит передо мной, человек с двойной фамилией, высокий, еще довольно крепкий. Прячет глаза. На вопросы отвечает расплывчато, будто боясь проговориться, сказать что-то лишнее, хотя и знает: это не допрос. По его словам, сам он никого не арестовывал. Только когда его заставляли, отдавал приказания подчиненным на аресты или обыски. А что он мог сделать? Приказывали! Допрашивать тоже сам никого не допрашивал, не издевался. Помог многим смерти избежать. Кому? Ведь трудно же вспомнить фамилии. Немало таких было, да и времени сколько прошло...
Блеклые глаза вдруг сужаются:
— А что, считаете, мало отсидел? Так пришивайте еще...
Да, его мягко наказали! Теперь я это понимаю. Он был офицером белой армии в Гражданскую войну, охотно предал Родину в Отечественную. С фашистами бежал за границу, боясь наказания. Но от возмездия уйти не сумел.
Сейчас он не может вспомнить фамилий. Я напоминаю ему: Показанкина, Бычкова, Володя Виноградов, Миша Матюшкин, Саша Межевикин, Павел Безуглов... С каждой фамилией лицо Мирошникова-Ковалевского становится все землистее. Наконец он не выдерживает:
— Я их не предавал, — голос срывается почти на крик.
Что ж, пусть расскажут люди, как все было на самом деле.
* * *
20 ноября 1941 года немцы вошли в Аксай. Но продержались они здесь лишь неделю. На восьмой день Советская Армия выбила фашистов из станицы, и нарушенная было с их приходом жизнь, снова вошла в обычную колею. Возобновили работу советские и партийные органы, дети снова пошли в школу. Люди старались как можно скорее уничтожить малейшие следы пребывания врагов на родной земле. До своего бегства немцы на станичном кладбище похоронили убитых солдат и офицеров вермахта. Сразу же после освобождения председатель станичного Совета Показанкина собрала исполком. Заседали недолго, и одно из первых постановлений Совета гласило:
«Не позволим осквернять светлую память наших предков, очистим кладбище от фашистских гадов...»
Это была довольно неприятная операция — вскрытие могил. Но люди не могли допустить, чтобы рядом с останками их родных и близких лежали фашисты. Работой руководила сама Показанкина. Трупы фашистов на подводах отвозили далеко за станицу, в скотомогильник. Когда все было кончено, и земля, и люди вздохнули спокойно.
Показанкину в Аксае знали хорошо. Ее любили. Энергичная, волевая женщина, старый член партии, она умела хозяйничать, умела организовать, сплотить людей, поднять их на большое дело. Когда фашисты вторично подходили к станице, председателю Совета было приказано эвакуироваться в тыл. Вместе со многими односельчанами она покинула Аксай.. Но с полдороги, остановленные наступавшими вражескими частями, беженцы вынуждены были вернуться.
Дома их ждала новость: начальником аксайской полиции назначен учитель школы Мирошников-Ковалевский, который добровольно согласился служить немцам. Ретивый начальник уже начал подбирать себе «штат» из всякой мрази.
Вскоре начались аресты. Немцам стало известно о раскопках на кладбище. Больше того, они узнали почти всех, принимавших в них участие. Говорили, что кто-то из предателей и сфотографировал людей за этой работой, и будто теперь фотография находится в полиции.
Показанкину взяли первой. Ее долго мучили, пытали. Сначала в Аксае, потом в ростовской тюрьме. Женщины, сидевшие с нею в десятой камере, вспоминают, что председательшу допрашивали почти ежедневно. После этих допросов ее трудно было узнать. Неизвестно, чего хотели фашисты, но только она молчала. А когда была в состоянии говорить, подбадривала подруг. Как-то, придя в себя после одного из допросов, Показанкина слила из чашек в одну остатки воды, впервые за много дней умылась, во всеуслышанье сказала:
— Ну вот, давайте прощаться. Сегодня уж, верно, не вернусь. Вещи мои себе возьмите. Если кто отсюда вырвется, пригодятся. И еще... Запомните фамилию — Мирошников. Верный немецкий пес. Передайте нашим, кто останется-в живых.
В тот день Показанкину действительно расстреляли.
* * *
Павел Федорович Безуглов. Он чудом остался жив, но поседел за несколько часов. Сейчас он живет в городе Гуково. Мы побывали у него дома. Вот его показания.
Павел во время оккупации работал в полевой бригаде. Стоял теплый сентябрьский день. Солнце палило по-летнему. И только налетавший изредка ветерок приносил приятную прохладу. В полдень бригадир распорядился: «Отдыхайте». Павел добрел до ближайшего куста и не сел, а скорее упал в его спасительную тень. От усталости говорить никому не хотелось. Сидели молча. Стрекотали кузнечики, перебирал травинки на обочине ветерок.
Издали раздался рев мотора. Из-за поворота вынырнул грузовик. Из кузова выпрыгнули два немецких солдата:
— Кто ест Безуглов? — спросил один и выжидающе оглядел всех.
Павел поднялся:
— Я Безуглов.
— Иди. Шнель! — немец больно ткнул в плечо. Павел, еще не вполне осмысливая происшедшее, медленно пошел к машине.
Его грубо втолкнули внутрь. В кузове в неудобных позах уже сидели арестованные, в основном те, кто принимал участие в раскопках на кладбище. В душной комнате с низкими потолками в полицейском управлении их расставили всех вдоль стены лицом к ней. Начался допрос. Вызывали по одному. Спрашивали и били. Били плетью, кулаками, ногами. Первым потерял сознание Вася Диренко, он был слаб здоровьем. Ненависть душила Павла, он почти задыхался. Было вдвойне обидно, что издевались не немцы — они не хотели марать рук, — а свои, станичные, прихвостни Мирошникова. Сам он тоже был тут. Спина его подобострастно гнулась перед двумя гестаповцами, наблюдавшими за допросом. Лицо лоснилось, глаза заплыли. От него разило сивушным духом. В его каменном особнячке поселился комендант Шульц. Они быстро нашли общий язык. Попойки начинались с вечера. А утром, непроспавшийся начальник полиции являлся на службу. Он припоминал станичникам все обиды, когда-либо и кем-либо ему причиненные.
Теперь, когда власть попала ему в руки, можно было расправиться с завучем школы Колесниковым за то, что тот отказался помочь ему избежать отправки на фронт.
— Ну, чья взяла?! — ликовал Мирошников, прохаживаясь вокруг связанного Колесникова. Он предложил Колесникову работать в полиции и, когда тот отказался, избил его. Он не гнушался расправой даже с детьми, своими бывшими учениками, которых не любил. Впрочем, он все не любил в этой станице, в этой стране. Все было ему чужим, ненавистным. За «подрывную деятельность» — ребята стащили у немцев радиоприемник и еще какую-то мелочь — расстреляли восемь мальчиков-школьников. Среди них были Бондарчуков, Мишустин, Миша Матюшкин. Двух последних долго били. Допрашивал сам Мирошников. Заключенные, которых держали в полуподвальном помещении, хорошо слышали, как страшно кричал, маленький Миша.
Однажды несколько ребятишек, раздобыв позеленевшую гранату-лимонку, устроили возле особняка начальника полиции игру в футбол — перебрасывали гранату ногами: дети всегда остаются детьми. Граната взорвалась, но, к счастью, никто не пострадал. Начальник полиции страшно разгневался. Мальчиков схватили и избили до потери сознания. А Александра Межевикина, во дворе которого ребята подобрали гранату, расстреляли.
Павел знал, что его не помилуют. И он попросту молчал. Молчал, стиснув до боли зубы, когда били, когда выкручивали руки.
Несколько часов, проведенных в полуподвальном помещении, показались арестованным невероятно долгими. Наконец и полицаи устали. Мирошников приказал им кончать допрос. Арестованных поодиночке выволокли из дома на улицу, скрутив руки за спиной крепким шнуром, бросили в машину. Павел больно ударился лицом о дно кузова. Из носа и губы потекла кровь. Нестерпимо ныли скрученные руки. При каждом движении шнур врезался в кисти, вызывая острую боль. В кузов бросили еще кого-то. Он упал прямо на Павла. Безуглов попытался принять более удобное положение, перевернуться набок. Но не смог. Люди падали один за другим.
Потом машина тронулась. Сколько и куда их везли, Павел не помнил. Время тянулось мучительно медленно. Наконец машина остановилась. Павел с трудом открыл глаза, увидел большое серое здание с тяжелыми решетками на окнах и понял: ростовская тюрьма.
Больше двух месяцев Павла Безуглова и его товарищей не вызывали на допросы, не выводили на прогулки. В огромной переполненной камере люди быстро сближались. Кого-то уводили, может быть, насовсем... Надо было запомнить адрес, чтобы передать родным. Кто-то возвращался после допроса. Ему нужна была помощь. Те, кто получал передачи, делили их содержимое поровну между всеми.
Через новичков узнавали новости. Когда прослышали о наступлении наших войск под Ростовом, всеобщей радости не было предела. Но усилилась и тревога. Немцы каждую ночь вызывали из камер группы заключенных, велев им брать с собой вещи, и увозили на расстрел. Потом расстреливать стали прямо во дворе тюрьмы. Люди в камерах ждали. При малейшем скрипе тюремных дверей каждый вздрагивал: «За мной?». Приговоренных выкрикивали по фамилиям, тех, кто сопротивлялся, выталкивали силой. Нередко в коридорах вспыхивала песня. «Интернационал» подхватывали в камерах. Со двора доносилось: «Умираем за Родину!», «Вам отомстят за нас, гады!», затем — залпы выстрелов, стоны.
В ту ночь, с 5 на 6 февраля 1943 года, дверь в камеру, где сидел Павел, отворилась под утро. Тюремщик выкрикнул:
— Зеленев, Ляхов, Белокопытов... Захватите вещи...
Вызванные начали подниматься с пола. За неделю заключенные успели привязаться к этим троим. Все они были работниками милиции: Григорий Кузьмич Зеленев — заместителем начальника областного управления госавтоинспекции, Алексей Ефимович Ляхов работал там же в научно-техническом отделении, а Прокофий Илларионович Белокопытов — оперуполномоченным отдела уголовного розыска. Павел смотрел, как они встали, крепко пожали друг другу руки, Потом к нему подошел Ляхов, обнял, сказал: «Прощайте. Держитесь, не падайте духом перед фашистами!».
...Крики... Выстрелы... Тишина... Потом тяжелый топот ног, и дверь камеры снова открылась.
— Безуглов, Диренко, Ющенко...
Вот оно. Павел понял: это конец. Странное состояние овладело им. Он забыл надеть шапку, не зашнуровал ботинки. Вещей не взял никто. Заключенных вывели во двор тюрьмы. Огромная яма зияла во дворе. Она была почти доверху заполнена трупами недавно расстрелянных людей. Было жутко смотреть туда, в яме раздавались приглушенные стоны. Видимо, немцы, расстреливая шеренгу за шеренгой, сбрасывали сюда всех: и мертвых, и раненых.
Его, как и всех, поставили лицом к яме. Когда грянули первые выстрелы, Павел упал. Некоторое время он лежал без сознания. Потом пришел в себя. Боли нигде не чувствовал. Но неподвижно лежал на груде трупов и ждал выстрела в затылок.
Стрельба прекратилась. Немцы выводили новую группу обреченных. И вновь очереди. Кто-то упал прямо на Безуглова. Чужая горячая кровь залила ему голову... Потом падали еще и еще. Павел задыхался от резкого запаха крови. Временами ему казалось, что он теряет сознание. Едва дождавшись, когда стрельба совсем затихла, Павел постарался высвободиться из-под навалившихся на него тел. Удалось! Он осмотрелся вокруг. По краю ямы ползла к стене фигура. Безуглов узнал парня, в камере его звали Сашкой Ростовским. Павел еще раз попробовал пошевелиться. Руки и ноги целы. Он с трудом выкарабкался из ямы.
Сашка полз к стене, ограждавшей тюремный двор. Возле нее были сложены штабелями старые железные койки. Павел понял: это — единственная возможность укрыться. Он поспешил вслед за Сашкой. Когда они добрались до стены, там уже сидел какой-то человек. Пуля разорвала ему ухо и попала в шею. Было ясно: бежать надо сейчас, как можно скорее. Общими усилиями, подсаживая друг друга, перебрались через забор и очутились в другом тюремном дворе, видимо, имевшем хозяйственное назначение. Забор, отделявший его от улицы, был горазде ниже. Посередине двора стоял грузовик. Из кузова, закрытого тентом, до них доносилась немецкая речь. Осторожно они пробрались к месту, где можно было перелезть через стену. А перемахнув, оказались в маленьком частном дворике. Они оглядели друг друга. Лицо каждого, одежда — все было густо заляпано кровью. Идти в таком виде по улице, даже в предрассветный час, было, конечно, рискованно. Они постучали в маленькое окошко чьей-то полуподвальной квартиры.
Дверь открыла пожилая женщина. Не расспрашивая ни о чем, она впустила их, помогла умыться, покормила кое-чем. Морозное утро застало Безуглова под Аксаем.
Наши наступали по всей линии фронта. Тихими ночами можно было слышать гул канонады.
Павел чудом остался жив. Теперь это был уже не подросток, а взрослый, рано поседевший человек. Он видел то, чего не видели другие — ту страшную яму в тюрьме, и дал себе клятву отомстить за тех, кто остался лежать в ней: за друга Васю Диренко, за Показанкину, за Ивана Ющенко и за всех других. И первым должен понести за это кару начальник аксайской полиции Мирошников-Ковалевский!..
* * *
О следующем человеке разговор особый. Мы хотим, чтобы о нем узнали пионеры и комсомольцы Аксая. Это сын бывшего начальника Аксайского отделения милиции Володя Виноградов. Восьмиклассник. Он был гордостью школы, когда учился, он должен стать ее гордостью и теперь.
Но не будем забегать вперед. Все по-порядку.
Они с матерью, как и многие другие, безуспешно пытались эвакуироваться. Отец был на фронте. Едва вернувшись домой и бросив тяжелый чемодан, Володя побежал на улицу посмотреть, что там делается. Фашисты уже хозяйничали везде. Он узнавал и не узнавал родную станицу. Те же дома, заборы, улицы...И вместе с тем все кругом стало чужим. Мальчишеское тревожное любопытство толкало Володю все дальше. Вот знакомое двухэтажное здание. Вывеска над дверью: «Полиция». У входа — полицай с карабином. У здания школы полно немцев. На улицах людей мало.
Домой Володя вернулся подавленный. Мать бросилась к нему, прижала к себе:
— Где же ты бегаешь? Вся душа изболелась. Вот что вокруг делается! Хватают, гады, детей малых.
— Что ты, мама? Ты же видишь — ничего со мной не случилось.
— С тобой... А вот Жибцова и Мишу Матюшкина взяли. Кто-то сказал, что они из вагона радиоприемник украли. Немцы дом обыскивали, нашли взрыватели от гранат... Мать Матюшкина без памяти лежит.
Обоих мальчиков Володя хорошо знал. Им было по пятнадцать лет. Они учились с ним в одном классе... А эти взрыватели они все подбирали на поле боя, хотели из них зажигалки делать.
— Господи, да что же это творится; что делается, — причитала мать.
— Перестань, мама! — впервые повысил голос сын. — Слезами не поможешь.
— Береги себя, сынок. Помни, кто твой отец. Тебя ведь каждый в станице знает. И Мирошников знает. Он теперь начальник полиции.
— Подлец! Жаль, раньше не знали!
Вести о расправах с мирными жителями и детьми распространялись мгновенно, нагоняя на людей страх, заставляя их отсиживаться по домам. Но они же, эти вести, рождали и другое — ненависть, желание мстить, мстить во что бы то ни стало!.. И так сильно было это чувство, что даже детей оно делало взрослыми.
Однажды вечером Володя сказал матери, что решил уходить из Аксая и пробираться к фронту. Мать не стала возражать, она вдруг отчетливо поняла, что он уже больше не мальчик, что сын ее уже мужчина. Только ночью долго плакала в подушку.
Утром Володя ушел...
В школе Володя дружил с Женькой, сынишкой паромщика Николая Николаевича Паролицына. Часто бывал в их семье. И, приняв решение уходить, Володя пришел к ним. Николай Николаевич внимательно посмотрел на парня, однако ни о чем не спросил. Ждал, пока тот сам расскажет. Выгадав минутку, когда Женька вышел во двор, а Мария Михайловна, мать Женьки, спустилась в погреб, Володя в нескольких словах объяснил, в чем дело и попросил совета. Паромщик помолчал, патом сказал:
— Вот что, зайди-ка ты вечерком ко мне, когда стемнеет. Тогда и поговорим.
Все, что посоветовал в тот вечер Паролицын, Владимир выполнил в точности. Сначала он шел только днем, оборванный, с длинным пастушьим кнутом. Встречным говорил, что ищет пропавшую корову.
Когда пошли прифронтовые места, днем отлеживался в оврагах, на сеновалах, а ночами шел и шел вперед. И дошел.
После тщательной проверки командование части, в которую попал Виноградов, решило обучить способного и сообразительного паренька специальности радиста. Четыре месяца Володя изучал радиодело. Когда в совершенстве овладел аппаратурой, его вызвали к командиру.
— Ты, говорят, родом из-под Ростова? — спросил пожилой майор. — Ну вот и славно. Значит, места те знаешь, легче будет. Выбросим тебя завтра утром у Больших Салов. Товарищи с тобой будут, вечером познакомлю вас. Рацию береги, как зеницу ока. Без нее, сам понимаешь, вся группа, как без рук. Вот здесь адрес явки. Прочти и запомни намертво. Сведения будешь передавать.
* * *
Поля вокруг села пустовали. Их весной не засеяли. И в самую страдную пору, пору уборки, только кое-где копались в земле огородники. Огороды были сразу за селом, на восточной его окраине. А дом Луспекаевых стоял на самом краю улицы. Ольга приходила с огорода обессиленная. Она устало опустилась на стул, обвела взглядом семейство. Что-то не в порядке дома, что-то случилось. Непривычно тихи дети, явно нервничает мать.
— Мама, ты что?
Дверь в соседнюю комнату отворилась. На пороге появился рослый, очень симпатичный русый парень. Протянул руку:
— Здравствуй, Олечка! Меня зовут Володей. Я принес вам от вашего брата письмо... Вот, пожалуйста...
Она взяла клочок бумаги. Рукой Амбарцума (его так и не устоявшийся почерк сестра знала хорошо) было написано:
«Дорогие отец и мама, дорогая сестра. Примите этих трех человек, как принимали меня. Если вы в чем-либо нуждаетесь, они вам помогут».
— Товарищи здесь, в этой комнате. — Володя показал через плечо на закрытую дверь.
Вечером, когда совсем стемнело и глубокая тишина легла на сельские улицы, отец Амбарцума, Володя и другой паренек, Степа, ушли за рацией, которую они спрятали в лесополосе. Третья из группы, молоденькая девушка Вера, осталась в хате.
Вернулись они уже перед рассветом. Спрятали рацию на чердаке. Степа с Верой сразу же стали собираться в дорогу. Мать дала им в руки по тыкве, чтобы встречные думали, будто ребята ходят по деревням, покупают продукты. Володя провожать во двор не вышел, он оставался у Луспекаевых. И нельзя было, чтобы его видел кто-либо из соседей.
По дороге на Ростов часто проходили фашистские соединения. Из небольшого дома на окраине села ночами летели в эфир шифровки о численности вражеских войск, о вооружении, технике, направлении движения. Часто такие передачи были связаны с огромным риском. Володя вел их из маленькой задней спальни. В нее вели две двери. Одну, широкую, хозяева наглухо забили и заложила тыквами. Вторая, очень узенькая, была за печкой, в темном углу. На нее никто не обращал внимания.
Как-то через село проходило большое соединение гитлеровцев. Во двор к Луспекаевым немцы поставили три походные кухни. Возле них суетились повара. А в большой комнате дома собралось на совещание более десятка офицеров. Луспекаевы сгрудились на кухне. В этот день Ольга не пошла в поле. Они с отцом долго о чем-то шептались. Потом она проскользнула через узкую дверь в спальню. Подходило время передачи. Володя быстро и вопросительно взглянул на Ольгу.
— Отец сказал, что надо передавать. Я сяду на крыльцо и буду громко петь. Они тебя не услышат...
Голос у Ольги был сильный, звучный. Она пела старинную армянскую песню, которую очень любил ее брат. Проходившие мимо крыльца немцы одобрительно похохатывали и, коверкая слова, говорили:
— Кароший песна.
Виноградов скрывался у Луспекаевых почти полтора месяца. Неожиданно он принял приказ перебазироваться ближе к Ростову. Там ждал связной.
Владимир пришел на явочную квартиру к вечеру. Встретил его высокий пожилой человек в старенькой косоворотке, в пиджачке, накинутом на плечи. Внимательно рассматривал паренька сквозь стекла очков. Потом вдруг определил:
— А вы ведь здешний, родом откуда-то поблизости. Точно?
— Точно! Из Аксая я. А как вы определили?
— Меня можно дядей Семеном называть. А определил просто: по выговору. Лингвист я, исследованиями в области языка занимался. Вот и слышу — нашенский. Это и хорошо, что вы из Аксая, и плохо. С одной стороны — в случае чего, у своих всегда легче укрыться. А с другой — много знакомых вам ни к чему. Узнают, проболтаются, могут неприятности быть.
— Скажите, дядя Семен, а мать мне можно повидать? Одна она там, отец на фронте, обо мне ничего не знает.
Хозяин задумался. Попросил сначала рассказать, потом нарисовать на бумаге, где находится их дом.
— Ну ладно, один раз сходите. Только смотрите, осторожнее. Жить будете в Ростове, документы вам сделают. Ну, сейчас нам пора идти, иначе поздно будет.
Поселился Виноградов в маленькой пристроечке к дому у одинокой пожилой женщины. У этой квартиры было одно преимущество: был выход не только через калитку на улицу, но и садами на кладбище. А значит, не надо было бояться, что соседи будут его часто видеть. С дядей Семеном он встречался в. условленных местах, получал от него данные и передавал по рации. Нередко и сам по заданию добывал кое-какие сведения.
Тоска по матери, по дому, усиленная их близостью, не давала ему покоя. Он прикидывал: если выйти перед вечером, к комендантскому часу буду на полпути. Там постоянных часовых быть не должно, от временных в темноте укрыться несложно. Ночью дома буду, часок посижу, а утром вернусь.
И Володя рискнул. Он уже привык ходить по городу как-то незаметно, подсознательно выбирая наиболее безопасные улицы, переулки, дворы. Когда стало смеркаться, он был уже далеко за городом. Шел не по дороге, а возле нее. Так было безопаснее: можно всегда укрыться в придорожной яме.
Вот и родная станица. Внутри что-то екнуло. Он ускорил шаг, почти бежал. Дом был рядом, вот за тем поворотом...
— Э-э... Молодой человек. — Перед ним стоял его бывший учитель, нынешний шеф полиции.
Владимир метнулся назад. Но двое полицейских, сопровождавшие подвыпившего начальника с какой-то пирушки, схватили за руки.
— Попался, голубчик! — протянул Мирошников. — В полицию! Утром разберемся, зачем он здесь по ночам шныряет.
И вот они стали друг перед другом. Два совсем разных человека — и по возрасту, и по убеждениям. Только одно у них было общее — ненависть друг к другу. Мирошников-Ковалевский давно не любил этого подвижного, сообразительного, порой дерзкого мальчишку. Теперь, понимая, что перед ним уже не восьмиклассник, отстаивающий свое право на самостоятельность, а взрослый человек, убежденный враг, бывший учитель загорелся к нему ненавистью. При обыске у Володи нашли документы на чужую фамилию.
Они долго смотрели друг другу в глаза.
— Ну? — с растяжкой спросил Мирошников.
— Предатель! — бросил Владимир и плюнул в лицо начальнику полиции.
Его передали гестапо. Владимир Виноградов погиб как герой.
* * *
Вот все, о чем узнали мы с участковым уполномоченным Аксайского райотдела милиции Николаем Костровым. И если эти главы помогут аксайцам вернуть из забытья несколько имен их замечательных земляков, мы будем счастливы этим.
В. ТЫРТЫШНЫЙ
КАПИТАН КАЗАДАЕВ
Большинство из нас может сказать, что мы собираемся делать через час, к вечеру, завтра. И, в общем-то, при всех поправках на случайности и неожиданности предположения, как правило, сбываются. Большинство, но только не Алексей Григорьевич, потому что должность у него сопряжена с любыми неожиданностями... Алексей Григорьевич Казадаев — участковый уполномоченный.
Еще минут пять назад этот человек — невысокий, коренастый, в темно-синей шинели с погонами и ушанке с кокардой — шел своим обычным неторопливым и не медленным военным шагом по ночному бульвару домой. Ему оставалось завернуть за угол, обогнуть парк. Шел и думал, что вот сейчас он будет пить с женой горячий чай. Это так хорошо после суматошного, беспокойного дня. Сережка, наверное, уже спит. А может, и читает или чертит проекты своих моделей, которыми стал увлекаться в седьмом классе. Да нет, уже поздно, наверное, спит...
Еще минут пять назад на бульваре было совсем тихо. Справа лежал такой же тихий парк. Ярко освещенная центральная аллея была пустынна. У входа в кинотеатр тоже никого не было. Сеансы уже закончились. И вдруг...
— Помогите! Помогите!
Крик раздался совсем близко. Капитан сразу увидел кричащую девушку, а рядом с ней оседал на землю парень, прижав обе руки к боку у пояса. По переулку бежали три фигуры. «Ножом ударили», — мелькнула мысль. Казадаев мгновенно сбросил шинель (чтоб было легче) и бросился вдогонку. Бандиты уже приближались к углу. В воздух дважды грохнули выстрелы.
— Стой!
Рядом из подъезда выскочил мужчина. Одет по-домашнему, в тапочках. Капитан сразу узнал одного из своих «подопечных», недавно вернувшегося из заключения.
— Что стряслось, капитан?
— Помоги задержать! — И махнул вслед убегающим.
Через минуту один из бандитов был пойман. Двое других скрылись.
«Скорая помощь» увезла пострадавшего (к счастью, рана оказалась несмертельной). Девушка рассказала, что трое неизвестных подошли и потребовали снять часы. Парень вступился и получил удар ножом в бок...
Так и не пришлось капитану попить чаю в тот вечер. Домой он попал только на следующий день часов в 10 утра. К тому времени в отделении милиции были все трое. Двое из них — рецидивисты.
* * *
Это лишь один эпизод из будней Алексея Григорьевича Казадаева. Есть среди них и более «детективные», есть и такие, которые не столь благополучно заканчивались. За пятнадцать лет работы участковым чего только не было. Особенно жарко пришлось в первый год работы. Семьдесят три преступления на участке. Казадаев тогда только что окончил Каунасскую школу милиции в звании лейтенанта. До этого почти не приходилось бывать «в деле», и, конечно, было нелегко вот так, сразу, переходить от чисто теоретических разработок операций в стенах аудиторий к живой практике, полной самых невероятных неожиданностей. И уже тогда проявилась такая черта молодого участкового, как находчивость.
...Брали матерого бандита-рецидивиста. Он отстреливался, прячась в темном запутанном коридоре старого жактовского здания. Наконец его загнали в тупик и, улучив момент, когда он перезаряжал пистолет, навалились, обезоружили. Вывели на улицу. Бандит шел к машине смирный, безвольно опустив широченные плечи, заложив за спину огромные, как у орангутанга, руки-лапы. Но у самой машины резко развернулся, и от его пудовых кулаков двое милиционеров, что были рядом, упали ничком на асфальт. Откровенно говоря, остальные оперативные работники растерялись. Не ожидали такой прыти от задержанного. А он уже ринулся бежать. Но не сделал и трех прыжков, как наперерез ему метнулся невысокий крепыш — «новенький» лейтенант. Буквально подкатившись к ногам беглеца, он обхватил их цепкими руками. И великан всей тяжестью тела грохнулся наземь.
Само собой разумеется, служба Казадаева это не только погони, схватки с бандитами, перестрелки, распутывание загадочных преступлений. Когда я спросил, сколько ему приходится решать вопросов, Алексей Григорьевич отвечает полушутливо:
— Сто тринадцать! — И пояснил, что его коллеги по службе однажды попытались посчитать эти самые вопросы, дошли до названной цифры и махнули рукой.
И в самом деле, чем только не приходится заниматься участковому. Он разбирает жалобы граждан, следит, за своевременной пропиской приезжих, контролирует санитарное состояние и благоустройство дворов и улиц, осуществляет административный надзор за отбывшими заключение, обеспечивает и поддерживает общественный порядок на участке, ведет профилактическую воспитательную работу. И попробуй определи, что здесь главное, а что — мелочь. Не один вечер я провел рядом с Казадаевым — и в небольшой комнате его участка, расположенной в домике посреди парка имени Максима Горького, и во время обхода капитаном его «владений». И для меня теперь непреложная истина: в работе участкового нет мелочей, потому что каждая из них, этих «мелочей», может стать причиной преступления или, напротив, причиной его раскрытия либо предупреждения. Лучше — последнее, потому что здесь действует тот же закон, что и в медицине: предупредить болезнь легче, чем ее лечить. Я бы сказал, что здесь этот закон проявляется еще жестче: непредупрежденное преступление очень часто — явление необратимое, хотя бы в тех случаях, когда речь идет об убийстве.
Профилактика... Мне пришлось наблюдать, как это делается. ...Дружинники привели в участок парня, задержанного на танцах с бутылкой вина. Ему лет восемнадцать. Брюки расклешены, из-под их колоколов выглядывают узкие носки туфель. Пиджак — тоже «по моде» — без воротника. Прическа битла. В общем, как говорится, стиляга. Он не шумит, вежлив, хотя, конечно, не скрывает своего возмущения. За что, мол, задержали, не хулиганил, никого не трогал. Можно, конечно, разъяснить ему (хотя он отлично об этом знает), что приносить вино на танцы запрещено. И отпустить. Паренек, собственно, этого и добивается, но Алексей Григорьевич не спешит. Он внимательно осматривает нарушителя. От него не ускользнет, что туфли у стиляги дешевенькие, да и одежда старенькая: сразу видно — переделанная под модную, может, даже самим владельцем. Есть такие энтузиасты. Обветренные, неизнеженные руки, простодушно-открытое лицо, еще какие-то и неуловимые и легко уловимые черточки, жесты, манеры — все это как-то не вяжется с тем «модерновым» видом, какой старательно пытается напустить на себя этот мальчишка. А старается он очень, уж больно велика, по-видимому, его тяга к «красивой жизни».
Алексей Григорьевич задает вопросы. Лаконичные. Точные. Чувствуется, что такие «пациенты» для него не редкость. Вопросы беспощадно раздевают паренька. Мне даже становится его жаль. Отца нет: родители развелись. Живет с матерью, которая работает на заводе у станка, зарабатывает около 100 рублей. Сам он учится в вечерней школе и еще на шоферских курсах. Не работает. «Но я скоро буду работать», — спешит заверить он, и видно, что ему стыдновато. Откуда деньги на выпивку? Сегодня продал мотоцикл. Старый. Остался от отца. Почему деньги не отдал маме? (капитан так и сказал — «маме», а не матери). Паренек краснеет: «Не успел».
Капитан не стыдит, не читает нотаций. Он только задает вопросы. Строго, может быть, даже сухо, но, повторяю, удивительно точно. Он как бы заполняет мысленно историю болезни. Наконец диагноз установлен: в общем-то паренек еще далеко не испорчен, однако та самая плесень в душе уже завелась. Пока не поздно, нужно ее удалить.
Наверно, страшно банально в данном случае сравнение с отцом и сыном, но именно такая ассоциация возникла у меня в те минуты. Да, это было похоже на разговор отца с «трудным» сыном. Причем отец не просто обвинял с неуязвимых позиций своей правоты, старшинства, а словно бы брал и на себя часть вины за ошибки сына и вместе с ним пытался разобраться, как же быть дальше.
Наконец Казадаев, словно подводя черту под разговором, сказал:
— Завтра в семь вечера придешь сюда с мамой. А сейчас иди домой. Думаю, что танцевать тебе уже не захочется.
Он встал, отомкнул сейф и спрятал туда злополучную бутылку вина и удостоверение паренька...
И в этот вечер, и в предыдущие много еще было у Алексея Григорьевича таких бесед. Не всегда они проходили так гладко. Разные попадались «пациенты». Были и такие, что впервые оказывались в милиции, были и рецидивисты с несколькими судимостями за плечами, были и «интеллектуалы» (например, две девицы, как они отрекомендовали себя — молодые художницы, задержанные на танцплощадке все с тем же вином и порнографическими стихами). Одних дружинники приводили трезвыми и тихими, других — что называется, «в стельку». И с каждым, прежде чем определить ему «меру пресечения», — долгая, терпеливая беседа, дотошное стремление разобраться в механизме нарушения, взвешивание в разных измерениях действий задержанного и их мотивов. Я наблюдал за капитаном и думал о том, какую же надо иметь любовь (любовь! — иначе тут не скажешь) к своему делу, какую надо иметь веру в человека, чтобы ежедневно сталкиваясь с проявлением негативных качеств людей, да еще в такой концентрации, не очерстветь, не стать, если не мизантропом, то хотя бы равнодушным чиновником. Потом понял, что источник духовного здоровья, веры в человека для капитана Казадаева не только в нем самом, а в огромной степени — в людях, которые помогают ему на каждом шагу.
* * *
При знакомстве, когда я отрекомендовался Казадаеву журналистом, которому поручено написать о нем как об одном из лучших участковых области (не так уж часто участковых награждают орденами Ленина), Алексей Григорьевич сказал:
— Сам я, без людей, ничего бы не сделал.
Я не придал особого значения этим словам, посчитав их элементарным проявлением скромности и только. Но скоро убедился, что в самом деле без помощи людей и он, Казадаев, и любой другой на его месте, будь он семи пядей во лбу, просто бессилен и никогда не решит те 113 вопросов, о которых уже говорилось.
Чувство локтя, чувство неотделимости от людей, с которыми занят общим большим делом, впервые остро ощутил Казадаев еще во время войны. Он служил тогда механиком по зарядке вооружения на военных аэродромах. В его обязанности входило обеспечивать боеприпасами — снарядами, патронами, бомбами — вылетающие на задания боевые самолеты. Скромная военная профессия. Но без нее, без людей, которые ей служат, чего стоит любой ас? И летчики отлично это понимали. Как было радостно, каким ликованием наполнялось все тело, когда из приземлившегося «мига», пробитого осколками, пулями (но все же «живого»!), выбирался пилот, еще возбужденный боем, и первым делом подходил к нему, обнимал или просто так говорил: «Спасибо, Алеша!». Вот тогда-то Казадаев не просто понял, а, как говорится, кожей ощутил, что такое коллектив, что такое солидарность.
У него на участке мощная общественная опора: два комсомольских оперотряда, четыре дружины, семь нештатных уполномоченных, десятки энтузиастов. Истоки этой «общественности» капитана надо искать в тех днях, когда боевое товарищество было одной из высших реальных ценностей. Конечно, не он придумал бригадмильцев и сменивших их народных дружинников, а также комсомольские оперативные отряды и другие формы содействия милиции. Но их жизнеспособность и боевитость зависят прежде всего от таких, как он, командиров участков — первичных ячеек сложного механизма охраны общественного порядка. Ибо кто, как не участковый, формирует актив, тщательно отбирая людей, обучая и воспитывая их.
Взять хотя бы нештатных уполномоченных. Их на участке Казадаева семь. Люди разные по возрасту, образованию, характерам. Ефим Моисеевич Чертник — офицер-отставник, завхоз парка. Человек исключительной наблюдательности, он досконально изучил психологию посетителей парка. Никогда попусту не поднимает тревоги, но если уж поднимает ее, то значит, дело серьезное. А вот Олег Подольный — молодой парень, энергичный, склонный к решительным действиям, его стихия — практическая борьба с хулиганами. Есть среди уполномоченных и человек с воспитательной жилкой. Это Виктор Гусев — аспирант пединститута.
Алексей Григорьевич охотно говорит не только о тех, кто ему сегодня помогает, но и о товарищах, с которыми пришлось по той или иной причине расстаться. Особенно любит вспоминать Юрия Байду, покинувшего Ростов с полгода назад в связи с завершением учебы в университете. Отличный парень. Умница и, что особенно ценно, умеет находить точный подход к самой беспокойной категории возмутителей спокойствия — подросткам. Жаль было расставаться с ним.
Кстати, зачастую помощники капитана, уходя из его актива, не порывают связь с милицией. В участке нередко можно видеть высокого худощавого молодого человека. Интеллигентный, со вкусом одетый, веселый. Как говорится, море обаяния. Это младший лейтенант Виталий Горбач, оперативный уполномоченный уголовного розыска. Бывший питомец Казадаева, до службы в армии у него был бригадмильцем. Горбач лишь один из многих, кому Казадаев помог выбрать профессию. Следователи, уполномоченные, работники уголовного розыска: Евдокимов, Столовский, Каракшин и другие. Да разве всех перечислишь. Важнее здесь сказать о другом. О том, что официально называется принципом подбора кадров. Собственно, у Казадаева этот принцип все тот же — трезвая оценка деловых и политических качеств, то есть грамотности, находчивости, политической зрелости, физической подготовки (ведь приходится заниматься не только душеспасительными беседами). Но все же на вопрос о том, чем должен обладать кандидат, допустим, в нештатные уполномоченные, капитан, не медля ни секунды, сказал:
— Честностью.
Ко времени этого разговора я уже немного знал Алексея Григорьевича и смог в достаточной мере оценить лаконичность и точность его ответа. Честность для Казадаева понятие многозначное. Это, конечно, и верность данному слову, и строгое следование заповедям честного человека, и элементарная добросовестность, и многое другое. Но самое глазное — это мужество быть самому себе судьей — строгим, нелицеприятным в поступках, помыслах, намерениях, часто неведомых никому, кроме тебя самого. Только на подобной основе зиждется то уважение к человеку, которое не позволяет подменять строгость жестокостью, а доброту — либерализмом. Наверное, капитан Казадаев мог бы сказать обо всем этом проще. Но в том-то и дело, что он не любит об этом говорить. Возможно, стесняется, а возможно — считает излишним.
* * *
Когда я был в гостях у Алексея Григорьевича и его жены, приветливой Надежды Дмитриевны, по телевидению шла передача о Марии Ильиничне Ульяновой. На экране возникали один за другим снимки Ильича, сделанные сестрой в Горках. На них Ленин представал простым и будничным, а от того еще более близким.
Алексей Григорьевич сидел, весь подавшись вперед, в неудобной позе, но не менял ее, словно боясь пропустить хотя бы одну деталь из передачи о человеке, с именем которого была связана вся его жизнь — и когда сельским подпаском вступал в пионеры, и когда находился на фронте, и когда по комсомольской путевке шел в милицию, и сейчас, когда Родина наградила его орденом с изображением этого Человека.
В. РАШИН
ТАКАЯ У НЕГО СЛУЖБА
Полина Петровна жила тихо и незаметно. Раз в месяц почтальон приносил ей пенсию — небольшую, но вполне достаточную, чтобы вести скромное хозяйство. Да и что нужно было ей, шестидесятилетней женщине, честно отработавшей свое, вырастившей сына и дочь.
Все текло бы спокойно, не приди как-то сыну идея отправить мать на отдых к Черному морю. Надо, говорит, тебе, мама, отдохнуть, хоть на старости лет, полюбоваться красотищей южной природы.
Она, конечно, запротестовала: стара, мол, а дорога дальняя, да и роскошь все это, можно обойтись. Сын не согласился. Как хочешь, говорит, но деньги летом пришлю и с путевкой все улажу. И в самом деле — все сделал, как обещал.
Получила Полина Петровна на почте деньги, пошла по магазинам купить кой-чего в дорогу. Натрудила ноги от беготни и раз в жизни решила домой добраться на такси.
На углу стояла голубая «Волга» с шашечками, и Полина Петровна, по-хозяйски устроившись, важно назвала шоферу адрес. Конечно, по дороге она выяснила, что водителя зовут Мишей, а Миша в свою очередь во всех подробностях узнал, куда собирается уезжать завтра его пассажирка.
— Ну, вот и приехали, — сказал он. — Сорок копеек.
Полина Петровна полезла в карман за кошельком и... похолодела. Карман был пуст...
В милиции долго успокаивали плачущую навзрыд старушку, пытаясь выяснить обстоятельства кражи. Первая версия — шофер такси — после проверки отпала. Значит, деньги исчезли раньше. Где? Похоже, что это дело рук Лихого. Его почерк, его метод. За вором следили давно, но он дерзок и отличался не только умением опустошать чужие карманы, но и прятать концы в воду...
В этот день старшина милиции Григорий Иванович Скляренко получил приказ отправиться на таганрогский рынок. Поступили сведения, что Лихой появляется там время от времени.
Рынок, заваленный арбузами и молодым картофелем, зеленью и серебристой рыбой, зазывно кричащий голосами молочниц, расхваливающих свой товар, как всегда, был полон. Высвеченные солнцем горки спелых помидоров, нетерпеливое урчание колхозных грузовиков, пробирающихся сквозь людской поток.
Скляренко отошел в сторону, на сравнительно тихий пятачок этой перенаселенной земли, и стал наблюдать. Сейчас он работал. Со стороны посмотреть: остановился человек передохнуть на минутку, сейчас пойдет дальше. Его наметанный глаз подмечал каждую мелочь. И вдруг взгляд остановился, замер, выхватив из сотен пробирающихся в толчее людей одного. Он!
Стараясь быть незамеченным, Скляренко пошел следом за человеком в выцветшей красной ковбойке. Да, сомнений не оставалось: это тот, кого он ищет. И, очевидно, сюда его привело отнюдь не желание купить пучок редиса. Перед глазами возникло лицо плачущей старушки, и волна жгучей ненависти захлестнула Григория Ивановича. Он внимательно наблюдал за каждым движением Лихого. И, когда воровская рука потянулась к хозяйственной сумке и схватила ее, старшина Скляренко оказался рядом.
— Стой, Лихой! — сказал он негромко. — Бежать не стоит.
И сжал руку железным обручем пальцев. И хотя рванулся преступник отчаянно, но только вскрикнул от боли и сник.
Полина Петровна в намеченный день уехала к Черному морю. И благодарила за это не только своего сына...
Фамилия у Володьки редкая — Куница. Мальчишкой рос забиякой, сила его кулаков была многим знакома. Кое-кто из ребят, правда, пробовал дать сдачи, но попытки эти кончались испачканными костюмами и размазанными по щекам слезами.
Сверстники его боялись. И, наверное, из этой боязни и сформировался с педагогической точки зрения нежелательный авторитет.
Дворничиха Матвеевна осуждающе говорила:
— Из таких вот и вырастают злодеи.
— А что с него взять, — откликались сердобольные. — Отец пьет беспробудно. Нигде не работает, неделями дома не появляется. Мальчишка все это видит. И вот результат...
Однако прошло время и на улице наступило затишье — Володька повзрослел. Теперь спокойно проходил мимо «мелюзги», не снисходя даже до традиционного подзатыльника. Говорили, что у него появились новые друзья. Кто они, откуда, — на этот счет Володька распространяться не любил. Но события, происшедшие вскоре, вновь заставили улицу заговорить о Кунице.
...Ира приехала к бабушке. У нее были каникулы — целых два летних месяца. Ей хотелось увидеть большой город, большую реку, ходить по улицам, рассматривать витрины. Последние каникулы перед последним школьным годом. Как-то она встретила Володьку. Он загородил дорогу и поднял руку:
— Куда торопитесь, мадам?
Она ответила с наивной доверчивостью:
— Знакомиться с городом.
И странно — весь заряд заготовленных издевок почему-то пропал, показался пошлым и неуместным.
— Где тут у вас Дон? — спросила Ира.
И он вдруг предложил ей показать город. Они спустились к набережной. Володька рассказывал, рассказывал и сам удивлялся, что может так любить свой город. Ирка внимательно слушала, расспрашивала, говорила сама. Потом они ходили еще и еще. Каждый день. До того вечера...
— Эй, Кирюха, иди сюда. — Из-за выступа дома шагнул Черный, один из дружков-приятелей. — Дело есть. — И бесцеремонно толкнул Иру.
— А ты катись. Ну, чего стоишь? Топай, топай.
Ира передернула плечами и отошла в сторону. «Сейчас Володька проучит этого наглеца», — подумала она. Однако обрывки долетевших фраз заставили ее насторожиться.
— Закуривай, Вольдемар, — сказал Черный. — Ты знаешь, мне не нравятся твои шашни с этой деревенщиной. Ребята вон смеются над тобой. Мне за тебя стыдно. Тем более, скоро предстоит выгодная работенка. Так что с девчонкой завязывай. Жди вечером, как обычно. Кутнем на всю катушку.
Этот Черный вызывал у Иры отвращение. Слова у него какие-то. И глаза неспокойные, липкие. Неужели Володька этого не замечает?
— О чем задумалась, соседка? — Голос прозвучал близко и она от неожиданности вздрогнула. Рядом стоял Григорий Иванович Скляренко. — Ну как Ростов? Нравится? Э, да ты чем-то расстроена... Рассказывай, в чем дело.
Участливость соседа вызвала Иру на откровенность.
— Да вот знакомый Володьки что-то не понравился. Какой-то отталкивающий тип. А Володька вроде бы ничего.
— Ладно, не расстраивайся, — понимающе улыбнулся Скляренко. — Я сам давно присматриваюсь к этой компании. Согласен, что Володьке не место среди этих... Попытаемся вырвать из трясины.
В тот день Григорий Иванович вернулся домой поздно, не спеша поужинал, прилег отдохнуть. Но сон не приходил. Он вдруг поймал себя на мысли, что все время думает о Володьке Кунице. Скляренко знал, что вот сейчас, может, в эту минуту в подворотне вспыхивают огоньки тлеющих сигарет и под звон граненых стаканов юнцы «утверждают» свои законы жизни. Володька с ними. Старшина знал семьи, где водка и брань, вечный разлад перечеркивали чью-то юность, наносили непоправимые душевные травмы и вершили зло. По сути дела у Володьки судьба такая же. Пьянство, скандалы — он увидел все это с детства. И слезы матери, и горькое похмелье отца. Каждый день росли злость, отчаяние, подлость... Ну, а что же теперь? Как вмешаться, вызвать внутренний бунт, чтобы перекипел человек и смог на себя со стороны посмотреть? Ира. Иру надо подключить.
— Не спится? — спросила жена. — Кстати, ты слышал, что Куница вытворил? Вот мерзавец!
— Что такое, — вскинулся Григорий Иванович.
— Представляешь, отправил Екатерине Ивановне, что живет напротив, доплатное письмо. Вроде бы от сына. А мальчик ее, сам знаешь, утонул в прошлом году. Ну, вскрыла конверт, а там гадости всякие. Плохо ей стало, потеряла сознание, а эти стервецы — Володька с дружками — посмеялись и ушли. И откуда такая бесчеловечность? Вся улица, как вулкан, сегодня. Хотят в милицию обращаться. И правильно. Давно пора.
Он встретил Куницу во дворе.
— Надо потолковать. Садись, — и показал на скамью.
Володька потоптался в нерешительности, насупился, но возражать не стал. Помолчали.
— Просил меня один человек поговорить с тобой.
Володька недоверчиво посмотрел на старшину:
— Кто же это?
— Да есть такой, который о тебе незаслуженно хорошо думает, а ты ни за что предал его.
— О чем вы? — Володька никогда никого не предавал.
— И все же защитить не смог, когда потребовалось. Разве это не предательство?
— Вы про Иру?
— Хорошая девушка, — не отвечая прямо на вопрос, сказал Григорий Иванович.
— Хорошая, — согласился Володька. — Только нельзя мне с ней.
— Это еще почему? Ах, дружки запрещают. Как же, под угрозой вольности ночных похождений. Да, все же Ира не знает, какой ты... фрукт. Как ты мог пасть так низко? Удивляюсь. Знал же, чем обернется «забава» с письмом для пережившей тяжелое горе женщины. Знал и сподличал все же.
Володька помрачнел и опустил голову:
— Я прошу... Прошу, Григорий Иванович, не надо Ире... В общем, я все понял. Поверьте, со скуки письмо придумали, ну и еще с дурости.
— Слышал я, ты когда-то мечтал на трубе научиться играть.
— Было... Давно только.
— Сейчас хотел бы на трубе?
— Да ну, поздно уже этим заниматься.
— А хотел бы?
— Само собой, да где же?
— Ладно, сделаем так: приходи ко мне. Будешь заниматься с моим сыном. Попробуешь. Но при условии: с компанией рвешь раз и навсегда.
— А как насчет Иры?.. Не скажете?
— Посмотрю на твое поведение...
Вечером в дверь квартиры Скляренко робко постучали. Открыл сам Григорий Иванович:
— Заходи. Хотя постой... Что за вид? Воротник рубашки оторван, волосы всклокочены, лицо в ссадинах. Опять подрался?
Куница потупился:
— Простите, Григорий Иванович. Последний раз. Пришлось тут одного стукнуть. Не мог иначе. По-другому его не проучишь. Он просто всякие гадости говорил. И про Иру. Не выдержал я...
Скляренко сокрушенно покачал головой:
— Звать-то как его?
— Вообще Толька. Черным его прозвали.
Весенний вечер наплывал на город, небо тускнело. Первые огни реклам зажигались на улицах. Мы шли неторопливо, потому что спешить было, собственно, некуда, рабочий день окончился. Впрочем, существуют профессии, в которых понятия «отдых», «личное время» очень и очень относительны. Я знаю, что Григорий Иванович в любую минуту может извиниться и, сославшись на обстоятельства, уйти снова на работу. В любое время, в любую погоду. Дома к его парадному мундиру приколот новенький орден Ленина. Однако не часто доводится облачаться в парадный мундир Григорию Ивановичу.
Мы заходим в универмаг, что кипит вечером людским приливом. Я — все внимание к прилавкам, старшина, замечаю, больше приглядывается к людям. У него тут знакомые, как, наверное, и во многих других местах. Он здоровается с продавцами, и ему улыбаются.
Идем дальше и на каждом шагу он обменивается приветствиями со знакомыми.
— Давайте, Григорий Иванович, договоримся, — иду я на маленький тактический прием. — Если с кем будете здороваться, то рассказывайте мне об этом человеке, хотя бы в нескольких словах.
Он улыбается:
— Согласен.
Навстречу парень. Косая сажень в плечах. Высоченный.
— Здравствуйте, товарищ старшина!
— Ну, вот тебе и первый рассказ. Познакомился с ним этак лет семь назад. И где, думаешь? На рынке спекулировал разными тряпками. Ну, раз предупредили, другой. Никакого эффекта. Решил — с другой стороны подходить нужно. Говорю ему как-то: «С твоей комплекцией в самый раз борьбой заниматься. Хочешь, помогу записаться в секцию?» Он недоверчиво посмотрел на меня: подумал, шучу, наверное. А какие могут быть шутки, если речь о спасении человека идет. Отправились мы с ним в спортивное общество. Записали моего протеже в секцию, назначили тренировки. Сейчас он, говорят, чуть ли не мастер спорта. А может, уже и мастер.
Григорий Иванович умолк на минуту и вдруг оживился снова:
— Ателье видишь? Закройщиком в нем некто Голиков. Интересно у него судьба сложилась...
Позвонил мне как-то начальник отделения уголовного розыска:
— Григорий Иванович, зайди-ка ко мне, разговор будет.
О чем пойдет речь, я догадывался. Конечно, поинтересуется, как идут дела у моего подопечного, не сорвался ли он и не придется ли мне краснеть за свое опрометчивое поручительство. Иду и думаю: а может, и действительно, что случилось с Голиковым — не выдержал, потянуло на старое ремесло. И все клятвы, обещания — это лишь так, отстали бы только. Неужели ошибся?