— Взрослые хлеб убирали, — говорит она, — а мы за птицами присматривали — поили, кормили их.

И еще в одном потрудилась девочка — в сборе металлолома.

— На целый трактор насобирали с подружками, — рассказывает она.

Об этом, конечно, в песне, если она будет сложена, упоминать не обязательно. А вот о том, о чем будет сказано ниже, стоит написать хорошие строчки, такие, чтоб песня получилась душевной, прославляющей патриотический поступок советской девочки.

Домик, в котором живут родные Улбосын, утопает в буйной зелени на окраине поселка. Домик этот чем-то напоминает украинскую хату — белую, в саду, рядом с которым цветут, улыбаясь, головастые подсолнухи. Тут же, задумавшись, склонились сизые вербы, от легкого ветра колышутся серебристые тополя, чуть шевелятся круглые, как блюдца, листья на развесистых кленах. Правее от дома — кусты винограда, яблони. За ними по узкой, заросшей вьюнком тропинке спуск к реке, которая часто меняет свой характер. Летом она течет спокойно, степенно, будто дремлет. А ранней весной ее словно подменили: буйная, озорная, с яростью подмывает берега. А за рекой уже чужая сторона.

Улбосын не помнит, кто первый ей сказал, чтобы она всякий раз, когда бывает на своем огороде, посматривала туда, на противоположный берег.

— У нас в семье все так делают, — говорит она, — и отец, и мать, и сестричка Кызжибек. Ведь границу всем стеречь надо.

Да, в этом пограничном поселке жители всегда начеку. Многие из них не раз помогали солдатам заставы в их нелегкой службе. Бывало, помогали и вражий след разгадывать, и на заставу незнакомцев приводили. А вот совсем недавно случилось такое. Хотелось бы, чтобы и о нем были написаны строфы в новую песню.

Стоял погожий, переполненный запахами скошенного хлеба день. Высоко в поднебесье кружились ласточки. По улицам поселка, надсадно урча, шли груженные свежей пшеницей и полосатыми арбузами автомашины, в кузнице звенел металл, откуда-то с поля долетала песня. Улбосын в такую пору на огороде собирала в корзину помидоры, упругие, сочные, красные. Она тихонько, про себя, напевала «Пусть всегда будет солнце» и раз от разу поглядывала на берег, на мигающую бликами речку, на чужой край.

И тут она приметила на той стороне мелькнувшую среди кустов согнутую фигуру человека. «Почему он прячется?» — спросила себя Улбосын, и учащеннее забилось ее сердечко, застучало в висках. Зайдя под крону дерева, она продолжала наблюдать за незнакомцем.

Он, видимо, опасаясь, как бы его не заметили, присел, потом, озираясь, быстро пробежал к берегу. Перейдя вброд речку, он тут же бросился к огородам и скрылся в подсолнухах.

Девочка сообразила: нарушитель границы. Она в это время не слышала ни звуков в селе, ни крика ласточек. Она только улавливала частые удары собственного сердца.

— Мамочка! — чуть погодя, подала голос Улбосын, угадав в саду шаги матери. — Там мужчина прячется, перебежал…

Старенькая Татыбала, мать девочки, заторопившись, выронила из рук туесок с виноградом, скрылась за сараем.

— Ох, горе ты мое горькое! — потом позвала мужа: — Мукаш, а Мукаш! Ой, как же это?!

— Что случилось? Кричишь не своим голосом.

— Спеши на заставу, чужой объявился.

— Эх, черт его взял бы, — только и послышалось.

Со скрипом распахнулась калитка, шарахнулись в сторону перепуганные куры. Напрямик, через изгороди и арыки устремился к заставе Мукаш Сандыбаев. Спешил к пограничникам он не впервые. Почти в такую же пору лет пять тому назад Мукаш на повозке ездил за песком к старому карьеру. Дорога к нему извивалась между холмиками, была покрыта тонким слоем пыли, обрызганной накануне теплым дождиком. Следы от колес оставались отчетливыми, резкими, как две ленты, между которыми крупным пунктиром виднелись отпечатки копыт вороного.

Возвращаясь в поселок, Мукаш, держа вожжи, шел рядом с груженой повозкой. На обочине дороги он увидел следы человека. «Прошел кто-то совсем недавно, вот он наступил на колею», — определил Мукаш и у него сильнее заколотилось сердце. Мукаш быстро распряг коня, вскочил на него и помчался на заставу. А вскоре пограничники, став на след, задержали нарушителя границы.

И вот снова на эту же заставу с тревожной вестью спешил Мукаш Сандыбаев.

А дочь его через сады и огороды соседей пробиралась за неизвестным. Она его не видела, но по тому, как качались желтые головки подсолнухов и серые метелки кукурузы, угадывала движение чужого. «И чего только лезет, что ему нужно на нашей земле?» — возмущалась Улбосын. Ей вспомнились прочитанные рассказы о пограничниках, которые в любую погоду охраняли границу, шли по следу нарушителей, вступали с ними в бой, не давали им сделать что-то злое, недоброе.

Пришелец старался запутать следы. Он перепрыгивал через заборы, ложился в арыках, прятался в огородах.

Преследование — дело сложное. Опытному пограничнику и то оно дается трудно. Здесь должны быть и зоркость, и сноровка, и осмотрительность. А каково девочке? Преследование потребовало от нее большого напряжения сил. Бежать становилось все труднее. Но девочка понимала — так нужно для школы, для пограничников, для страны.

Огороды с жиденькой изгородью упирались в дорогу. Там, где ее окаймляли старые ветлы, появился чужой, плечистый, с большой копной волос на голове. Он, стряхнув рукой с рубашки и брюк пыль, надел синюю куртку. Потом, оглядевшись, пошел по обочине дороги в поселок.

Сзади на небольшом расстоянии, тяжело дыша, поспешала за ним Улбосын. «Переоделся, думает, не видела», — сказала она и тут же услышала за своей спиной осторожный бег. Это спешили пограничники.

— Вон он, в куртке синей, — едва выговорила девочка и показала рукой в направлении нарушителя.

Улбосын, легко вздохнув, отстала от побежавших солдат. Она платочком вытерла потные лоб, шею, лицо. Несмотря на усталость, чувствовала то глубокое удовлетворение, какое испытывает человек, выполнивший свой долг.

Тревога в сердце девочки держалась недолго. Она шла легко, с появившейся на лице улыбкой.

Над поселком ярко светило солнце, в голубом небе так же сновали ласточки, по тропинкам к пруду мирно, переваливаясь с ноги на ногу, шли цепочкой гуси.

В школе Улбосын поздравляли учителя, мальчики и девочки.

— И мы бы так поступили, как наша Улбосын, — говорили школьники. — Попадись нам только чужой — не уйдет.

А вечером смелую пионерку пригласили на заставу. Солдаты благодарили ее за помощь, рассказали о своей службе, преподнесли в подарок библиотечку.

— Будь всегда такой смелой, готовой выполнить любое дело для блага нашей любимой Родины! — давал ей наказ начальник пограничной заставы.

— Всегда готова! — по-пионерски четко и внятно ответила Улбосын.

Глядя на пионерку, я еще раз подумал:

«А ведь в самом деле надо бы написать крылатую, самую звонкую песню о девочке с косичками».

Василий Калицкий

ГАЛСТУК ГУЛЬНАРЫ

Олжасу Омархановичу уже за семьдесят. Лицо его обросло дремучей седой бородой, глаза спрятались под нависшими густыми бровями, голос стал хриплым, придавленным грузом старости. Почти вся жизнь Омарханова прошла в далеком приграничном поселке. Много он повидал и сделал на своем веку.

Частыми его гостями бывает молодежь села, приходят к нему пограничники, школьники. Есть старику о чем поведать новой поросли.

На этот раз его навестили пионеры со своей вожатой.

— Стар уж я стал, совсем стар, даже в очках плохо вижу, — жаловался дедушка Олжас, перекладывая книги и разные бумаги в шкафу. — Хочу показать вам фотографии. Вот они. Тут, ребята, не все снимки. Многие из них раздал то учителям, то знакомым.

Когда он развязал тесемку, пухлый сверток сам по себе, как на ветру книга, раскрылся, и на столе, отдавая слабым глянцем, россыпью легли десятки фотографий — белых, пожелтевших, выцветших. Омарханов взял верхнюю.

— Вот это я с Серго Орджоникидзе, снимались в двадцатом. К нему я за советом ездил. Жаркое время было тогда в Казахстане, — вспоминает старик. — С басмачами воевали. Требовалось оружие, не хватало хлеба. Нам Советская власть, ребятки, нелегко досталась….

На другой фотографии школьники увидели двух мужчин. Одного в буденовке, в длинной шинели, в ремнях, с шашкой на боку. Другого в кожаной тужурке, с красивым чубом, чуть улыбающегося, с книгой в руке.

— Это я с Дмитрием Фурмановым, — не без гордости поясняет дедушка. — Хороший был командир и большевик что надо. Щедрое сердце имел этот человек. Сколько полезного он сделал казахам-беднякам! Когда бываю в Алма-Ате, всегда заверну к небольшому домику, где жил чапаевский комиссар.

Как только школьники закончили смотреть фотографии, дедушка Олжас положил на стол небольшую картонную коробку.

— А здесь что? — с любопытством в один голос спросили ребята.

Он осторожно снял крышечку. В коробке лежал аккуратно сложенный пионерский галстук. Рядом — пожелтевший треугольный конверт без марки с фиолетовым штемпелем.

Десятки ребячьих глаз жадно и вопросительно смотрели то на горевший жарким полымем галстук, то на взволнованного дедушку.

Старик, успокоившись, почти шепотом сказал:

— Внучки моей, Гульнары. Теперь ее нету со мной.

Олжас Омарханович, видя, что юные гости слушают его с вниманием, предложил:

— Пошли в сад, там все о ней и расскажу.

Ребята дружной стайкой расселись под развесистой яблоней. В центре, на табуретке, — седой как лунь рассказчик. В стороне на перекатах шумела река, а дальше по ущелью ползли серые космы тумана.

— Гульнара, — продолжал он, — смелая и смышленая была. И училась с желанием, хорошо, и дома во всем помогала. Вот только кручинушка ее мучила: сиротой рано осталась. Отец пограничником был, в бою с бандитами погиб, а мать при спасении табуна во время наводнения с лошади упала, умерла. Как-то мы с Гульнарой пошли на виноградник лозы подвязывать. Тихонько лепетали серебристо-зеленые виноградные листья, в тени матово светились плотно сбитые тяжелые гроздья. Солнце жгло нестерпимо. Внучка, говорю ей, возьми кувшин, сбегай к роднику. И она, как ласточка, вспорхнула и скрылась. Долго не возвращалась. Беспокоиться стал…

Возвращаясь с кувшином назад, она увидела на узкой тропе высокого мужчину. Он стоял и смотрел на ладонь, на которой что-то держал, видимо компас. Заметив девочку, неизвестный заторопился навстречу. Он сразу сбавил шаг, сунув руку в карман.

У Гульнары гулко застучало сердце, на лбу выступил холодный пот. Такая неожиданная, лицом к лицу, встреча ее испугала. «Кто бы это мог быть? — думала девочка. — Неужели он из тех, о которых недавно в дедушкином шалаше говорил офицер-пограничник…»

— Что, свеженькая? — кося глазами на кувшин, спросил мужчина.

Гульнара пристально на него посмотрела. На ногах сбитые, до белизны, башмаки, одет в темные шаровары, в брезентовую куртку. На широких лямках заплечная, чем-то наполненная сумка.

— Да, ключевая, — робко ответила девочка. — Если хотите — пожалуйста.

Мужчина, сжав цепкими пальцами холодный кувшин, долго от него не отрывался, пил жадно, большими глотками. Глаза свои он раз от разу косил на Гульнару. А она в эту минуту молча глядела на него. Сколько ему было лет, девочка определить не могла. Аккуратный с небольшим шрамом нос, черные, дугой брови, смуглое лицо делали мужчину простым, не отталкивающим. И нельзя как-то и подумать, что такие могут быть нарушителями границы.

— Эх и хороша! — отдав кувшин, сказал он. Потом, вытирая рукавом куртки сочные губы, спросил: — Несешь-то далеко?

— Да вон туда, где тополек на винограднике, — взмахнула Гульнара рукой, — там меня у шалаша дедушка Олжас ждет.

— А как зовут-то тебя?

— Гульнара.

— Хорошее имя. А скажи, Гульнара, — на лбу у прохожего появились две глубокие морщины, — вот этой тропинкой можно на заставу попасть? Мне туда нужно, мой младший брат там служит.

— Да, можно, — стараясь казаться спокойной, ответила она неправду. Потом неопределенно махнула рукой. — Отсюда совсем, совсем близко.

— Ну, бывай, а то дедушка, наверное, заждался, пить хочет, солнышко-то вон как жарит, — беспечно проговорил мужчина, второпях поправляя сползшие лямки клеенчатой сумки.

Девочка посмотрела ему вслед. Она заметила, как под брезентовой курткой упруго шевелились мускулы лопаток.

«Очень сильный, видно. Косая сажень в плечах. Навряд ли пойдет он дальше по тропе», — усомнилась Гульнара.

Скрывшись за широким кустом винограда, она сквозь сплетение веток наблюдала за неизвестным. Тот, немного пройдя, оглянулся и, решив, что его никто не видит, осторожно свернул в сторону. Там начиналась покрытая ярко-зеленой ряской заводь. В ней лягушки враз прекратили свою нудную песню. Над заросшим камышом берегом, расправив большие, с черной оторочкой крылья, поднялся аист, а дальше в кустах пронзительно прокричала иволга.

Поведение чужого настолько поразило Гульнару, что она с минуту простояла не шевелясь. «Нет, не к брату ты сюда забрел, затея у тебя совсем другая», — подумала Гульнара и, оставив кувшин, оглядываясь по сторонам, со всех сил побежала молодыми да резвыми ногами к шоссейной дороге, где у полосатого шлагбаума несли свою службу пограничники.

И лишь после взволнованного рассказа солдатам о своих подозрениях Гульнара вернулась в виноградник, к дедушке.

На другой день, как только взошло солнце, к небольшому, с плоской крышей домику, в котором жил дедушка с внучкой, на конях подъехали пограничники.

— Олжас Омарханович, доброе утро! — поздоровался офицер, увидев старика, со звоном отбивавшего косу. — А где ваша внучка Гульнара?

— Здравствуйте, служивые! — добродушно улыбнулся хозяин. — Внучка-то? Вон на поляне среди цветов, страсть как их любит.

К пограничникам, жмурясь от лучей встающего солнца, подошла смущенная дедушкина помощница. Тонкая, стройная, как молодой тополек. Лицо ее было чуть скуластое, брови густые, черные. В руках у нее ярким пламенем полыхали полевые маки, синели с розовыми прожилками колокольчики, светились белые звездчатые ромашки, и еще в руках она держала какие-то мохнатые фиолетовые цветы. И все это было обрызгано мелким бисером свежей утренней росы.

— Спасибо тебе, Гульнара, — мягко и тепло проговорил офицер. — Вчера ты нам помогла очень в охране границы. Мы поймали того, с заплечной сумкой, и очень «сильного», как ты его назвала. Шпионом оказался… И дедушке твоему солдатский поклон, смелой он тебя воспитал.

На лицах старика и девочки засветились улыбки.

— Одного корня дерево, — подмигнув на внучку белесыми бровями, с хрипотцой промолвил дедушка. — Родную сторонку любим одинаково.

Гульнара застеснялась, прикладывала к губам пунцовый цветок. На зардевшемся ее личике спрятались золотые веснушки, длинные ресницы почти закрыли глаза.

— Вот это тебе, наша помощница, — великодушно сказал пограничник, развернув пакетик, и вскоре повязал Гульнаре шелковый пионерский галстук. — Береги его, это на память от солдат.

* * *

Война с немецкими оккупантами застала пионерку Гульнару в Артеке. Она, как и многие другие девочки и мальчики, под трубы горнистов покидала Морской лагерь. Говорят, что при расставании с лагерем пионерка взобралась на знаменитую Пушкинскую скалу и четко, вдохновенно продекламировала: «Прощай, свободная стихия». Летний ветерок в это время развевал на ее груди, как крылья сказочной птицы, кончики пурпурного шелка…

Домой Гульнара не вернулась. Она, став комсомолкой и окончив курсы санинструкторов, зашла в райком и добровольно попросилась в действующую, на фронт. С дороги прислала дедушке посылочку, в которую положила письмо и дорогой для нее пионерский галстук. В письме говорилось:


«Спасибо тебе, дедуня, за все, за все. Скоро, наверное, не увидимся. Ухожу с другими комсомольцами на войну. Уже и шинель получила и пилотку со звездочкой. Говорят, завтра и винтовку дадут. Эх, достанется проклятым фашистам. Только ты, дорогой дедуня, на меня не сердись. Помнишь, ты любил повторять: мы с тобой одного корня дерево…»


Одни сказывают, что встречали Гульнару в военной форме с белой повязкой на рукаве и санитарной сумкой в окопах под Смоленском, другие утверждают, что видели ее у подножий Карпат среди партизан Ковпака в тот момент, когда комиссар Руднев прикреплял к ее гимнастерке боевой орден… Может, и то и другое было правдой.

— Иных вестей не приходилось слышать, — вздохнув, с грустью в голосе промолвил Омарханов. — Нет, не приходилось. Осталась от нее вот эта единственная память — пионерский галстук. Пуще глаза берегу его… Как Гульнара выглядела в солдатской форме — представить не могу. Все вижу ее рядом — в галстуке, смуглолицую, безудержно веселую…