– Ворота в ангар вырваны из креплений! Отсюда плохо видно, но шаттл сильно накренился набок, похоже, стойка шасси выломана или серьезно повреждена! Мутанты оттуда не появляются, поэтому попробуем подойти ближе!
Глупая, пустая перекидка словами. Надо — так спрашивай.
– Будьте осторожны, Шульце! – посоветовал инженер. – Попытайтесь вызвать пилотов, возможно, они вас услышат, вы же близко! Если штатная рация шаттла неисправна, они могут использовать портативную!
И Трушин спросил:
— Кого-то из гражданских везешь?
С минуту в эфире звучал голос бригадира, вызывающего на связь пилотов, но ответа он так и не получил. Шульце сообщил, что вездеход находится у самого входа в ангар и они видят, что у шаттла опущена грузовая аппарель и частично выбиты стекла в пилотской кабине. Бригадир запросил совета, стоит ли рискнуть и выйти из вездехода для осмотра безжизненного шаттла на предмет выживших, как вдруг его слова перекрыл многоголосый трубный рев, последовал звук сильного удара, и радиообмен резко оборвался. Мартинес сорвался на крик, без умолку вызывая бригадира, но больше ему никто не ответил. Наконец один из полярников отобрал у инженера рацию и крепко сжал ему локоть.
— Везу.
– Хватит, Энрике! Мы все знаем, что это были медведи. Если они устроили там берлогу, то живым из ангара не уйдет никто, на вездеходе нет пулеметов. У нас их тоже нет, но мы можем открыть ворота и подождать некоторое время. Если господь милостив, то мутанты не успеют перевернуть вездеход, и он вернется.
— Женщину с ребенком?
– Если бы вездеход уцелел, кто-нибудь подобрал бы рацию! – немедленно возразили ему из сгрудившейся толпы. – Откроем ворота – привлечем медведей! Если они начнут ломиться к нам сюда, эти двери их не удержат! Нельзя ничего открывать!
Уже известно. Стукнули замполиту. От него не утаишься. Нужно идти напрямик. Я сказал:
– А вдруг рация разбилась? – воспротивился другой полярник. – Они не могут выйти в эфир и будут стоять перед закрытыми воротами, пока их не растерзают мутанты вместе с вездеходом!
— Так точно. Женщину с ребенком.
Мгновенно вспыхнул спор, и молчавшие люди заговорили разом, быстро разделившись на два лагеря. Майк в растерянности переводил взгляд с одних неистовых спорщиков на других и не знал, чью позицию занять. В первую секунду он был всецело за то, чтобы не рисковать жизнью и не открывать никаких ворот, тамбур и без того под завязку забит бешеными мутантами. Но в следующий миг перед глазами одна за другой встали картины Могильника, Воронки и кровавой бойни на первом уровне бункера… Если бы тогда все думали так, как думал он сам, никто не стал спасать Майка Батлера от неминуемых смертей… Каково бы ему было сейчас, окажись он там, за запертыми воротами, запертый внутри вездехода, который вскрывают медведи, словно консервную банку? Конечно, водитель может попытаться оторваться от жутких тварей, набрав скорость, вот только куда он поедет? Рано или поздно аккумуляторы сядут…
И пустился объяснять, что у Нины украли сумочку, что она комсомольский работник, что отец ее фронтовик, умер от pan и прочее. Трушин выслушал и спросил:
– Инженер Мартинес! – К толпе спорящих полярников подошел дежурный связист. – Новая Америка вышла на связь, вас вызывает Директор Бюро! Они готовы к вылету!
— Бескорыстная помощь? Видов на нее не имеешь?
Спорящие стороны одновременно замолчали, и все взгляды устремились на Мартинеса. Тот вздрогнул, словно отходя от шока, что-то невнятно переспросил, сразу же поправился и посмотрел на человека, назвавшего его Энрике.
— Никак нет.
– Вызывай Шульце по рации раз в минуту, – приказал инженер. – Будет отвечать или нет, передавай, чтобы гнал вездеход в пустошь, пока не оторвется от медведей. После этого пусть возвращается сюда и выпустит очередь по воротам. Камера увидит дыры от пуль, и мы откроем.
И здесь Трушин удивил меня, сказав:
С этими словами Мартинес, глядя перед собой, словно зомби, деревянной походкой ушел вслед за радистом. Все понимали, что арктическая винтовка не пробьет мощные ворота главного корпуса АЭС, но дальнейших споров не возникло. Если вездеход уцелел, они найдут способ дать о себе знать. Если нет – за это время вечно голодное кровожадное зверьё разорвало на куски всех, кого не убили медведи.
— Верю тебе. И хоть это не положено, вези до Читы. Если мы через псе проедем…
Инженер Мартинес вернулся спустя четверть часа. Он сообщил, что вылет спасательной экспедиции откладывается на несколько суток в связи с тем, что шасси ракетопланов в срочном порядке оборудуют полозьями для приземления прямо на снег. О времени вылета будет сообщено дополнительно, до тех пор президент лично приказал самоотверженным героям удерживать здание АЭС, любой ценой выжить и не допустить внутрь мутантов.
Он говорил как-то рассеянно, и мне подумалось, что этот разговор не главный, он хочет сказать о чем-то ином, более существенном для него. Трушин сказал:
– Всем, у кого есть оружие, разбиться на две команды, – бесцветным голосом распорядился Мартинес, глядя на монитор видеокамеры. – Будете держать оборону здесь. Смена каждые двенадцать часов. Остальным собраться на складе через десять минут. – Он кивнул на двери, из-за которых глухо доносились яростные вопли грызущихся мутантов. – Если они прорвутся, придется отступать в глубь здания, как в первый раз. Надо собрать баррикаду. И подготовить все двери и люки дальше по коридорам. Есть кто-нибудь из складских специалистов?
— Красивый город, красивая река. Красноярск — Красный Яр, микитишь? Краснолесье кругом, воздух смолой пропах. А над городом марево. А Енисей-батюшка каков? Силища! Волге-матушке не уступит!
Среди выживших таковых не нашлось, и инженер бросил на Майка короткий взгляд:
И опять я подумал: это тоже не главное сейчас для Трушина, он скажет о более существенном, чем речные батюшки и матушки.
– Батлер, назначаешься управляющим склада! Чтобы через час я знал с точностью до одной единицы, сколько у нас осталось патронов, рационов сухого пайка, элементов питания, одеял и термозаплаток!
И Трушин сказал:
— Как считаешь, Петро, правильно, что мы не пошли в Западную Европу?
Я даже поперхнулся:
Монстры пошли на штурм дверей ближе к ночи. Бросающиеся на мощные входные ворота твари разодрали в лохмотья обшивку с утеплителем и быстро сообразили, что не в силах справиться с толстым металлом дверных створ. Некоторые из них пытались царапать когтями бетонный пол, пытаясь сделать подкоп, остальное зверьё, словно сговорившись, разом атаковало тамбурные двери. Плюющиеся желтой пеной мутанты бились в них с разбегу, вгрызались клыками и вонзали когти, тонкий сплав деформировался под их безумным натиском, но пока держался. Вскоре среди тварей начали вспыхивать первые голодные драки. Более крупные монстры неожиданно набрасывались на мелких, брызгала кровь, и все, кто оказывался рядом, мгновенно вгрызались в плоть поверженного. Катающиеся по полу клубки из дерущихся насмерть собачье-кошачье-куньих стай лопались, разлетаясь в разные стороны, и тут же сходились вновь в яростной грызне. В какой-то момент одна из тварей, большая кошка с искривленной мордой, усыпанной острыми клыками, выворачиваясь из пасти здоровенного волка, взбежала на стену и прыжком взвилась под потолок, повисая на видеокамере. Наскоро вделанное в стену крепление не выдержало нагрузки, камера отвалилась, грохнулась на бетонный пол и вышла из строя. Монитор видеонаблюдения зарябил белой пургой, и следить за тем, что происходит в тамбуре, стало невозможно.
— Ты о чем, Федор?
После этого обе команды стрелков уже не покидали центрального коридора. Пока одна держала позиции за заваленными баррикадой дверьми, вторая спала за ближайшей переборкой. Специально для этого на полу разложили матрасы и одеяла, и Мартинес велел приносить стрелкам еду из столовой прямо туда, к собранной из чего попало баррикаде. В какой-то момент приглушенные теплоизоляцией шум и визг перестали доноситься из тамбура, и наступило затишье. Майк, которого инженер отправил к охранникам с охапкой чехлов-утеплителей вместо недостающих одеял, первым услышал странную тишину.
— Да о том же… Меня один гвардии рядовой, разудалая головушка, вопрошает: почему мы не пошли в мае дальше на запад, чтоб занять всю Германию? Я ему говорю: договоренность с союзниками, каждый занимает что намечено. А он мне: зачем было договариваться, связывать себя по рукам и ногам, мы освободили Восточную Европу, надо было освободить и Западную, не отдавать ее империалистам!
– Может, они там сожрали друг друга? – с надеждой произнес он, осторожно приближаясь к баррикаде. – От голода перебили сами себя! – Майк затаил дыхание, прислушиваясь. – Шорох какой-то, что ли…
— Так они ж наши союзники, — сказал я.
– Тихо всем! – Один из стрелков, что собирался забрать у него утеплитель, остановился в шаге от Майка и обернулся к заваленным стасканной в кучу мебелью и оборудованием дверям, напрягая слух. В наступившей тишине тихий звук услышали все. Стрелок дернулся, хватая висящую на груди винтовку, но было уже поздно.
— И я ему об этом, гвардии рядовому! А он свое: союзники союзниками, но они не перестали быть империалистами, вспомните, товарищ замполит, как они волынили со вторым фронтом, чтоб мы кровушкой побольше истекли…
Мутанты хлынули изнутри баррикады сразу из всех щелей. Не меньше дюжины грязно-белых куницеобразных тварей бросились на стрелка, одним прыжком преодолевая двухметровое расстояние. Две из них вцепились ему в лицо, мгновенно вгрызаясь в глаза и губы, человек дико закричал от невыносимой боли и, бросив винтовку, судорожными движениями пытался оторвать от себя пожирающее его плоть зверьё. Но на его руках уже повисли другие мутанты, молниеносными прыжками рвущиеся к наименее защищенным частям человеческого тела. Пара уродливых существ с ненормально массивными челюстями, издавая тонкий бесноватый визг, вцепились ему в горло, выдирая из арктического снаряжения клочья синтетики, ещё одно, покрупнее, впилось кривыми желтыми клыками в пальцы руки. Мгновенно раздался хруст перекусываемой кости, и монстр спрыгнул с человека на пол, унося в пасти половину ладони с тремя пальцами. Обезумевший от боли и ужаса человек бросился бежать, не разбирая дороги, и врезался в баррикаду, из недр которой стремительно появлялись новые мутанты. Вгрызающиеся в его ворот хищники добрались до горла, брызнула кровь, окрашивая мех тварей алыми пятнами, и хрипящий полярник рухнул наземь, содрогаясь в предсмертных конвульсиях.
— Было дело, — сказал я.
Всё это произошло меньше чем за две секунды, и остолбеневший от панического ужаса Майк замер, словно вкопанный, с охапкой чехлов в руках, не сводя глаз с облепленного монстрами человеческого тела. В следующее мгновение из недр разрушающейся под натиском мутантов баррикады выскочила большая белая кошка с огрызком вместо хвоста и, яростно шипя, рванулась на него с кровожадным оскалом. Тварь с лету врезалась в Майка, опрокидывая его на пол, и с остервенением вгрызлась в ближайший попавшийся чехол. Майк заорал, выходя из оцепенения, отшвырнул от себя чехлы вместе с монстром и, отчаянно извиваясь, замолотил по полу руками и ногами, порываясь подняться. Вокруг уже гремели выстрелы, мелькали ледорубы, визжали мутанты и истошно кричали люди, заживо раздираемые на куски захлестнувшим их зверьем.
— То-то что было! Возражаю разудалой головушке, максималисту, а сам думаю: Англия, Америка и другие потому и примкнули к нам, что расчухали: без нас Гитлер сожрал бы их! Вот теперь и гадай на кофейной гуще: что они там, в своих зонах оккупации, разведут-расплодят? Империалисты! А фашизм — лишь крайняя форма империализма…
– Двери!!! – закричал кто-то, отчаянно отбиваясь винтовочным прикладом от бросающихся в лицо тварей. – Закройте двери в главный коридор!!! Кто-нибудь!!! Закройте двери!!! Быстрее…
— Ты что же, осуждаешь или поддерживаешь того рядового?
Сразу несколько монстров вгрызлись ему в ноги, и человек упал, захлебываясь криком. Майк изо всех сил ринулся бежать, на ходу то сжимаясь в комок, то отпрыгивая, в попытке уклониться от прыгающих на него со всех сторон мутантов. Он промчался сквозь катающееся по полу месиво из окровавленных людей и забрызганного желтой пеной зверья и оказался в уходящем в глубь главного корпуса АЭС коридоре. Из дверей ближайшей переборки ему навстречу бежали стрелки второй команды охраны, но, видя происходящее за его спиной, спешно поворачивали обратно.
– Надо закрыть двери внутрь! – задыхаясь от ужаса и избытка адреналина в крови, взвизгнул Майк. – Монстры прорвались из тамбура!
— Осуждаю, осуждаю. Но не улавливаешь ли ты в его словах некоей сермяжной правды? Не просчитались лп мы, что не пошли за демаркационную линию? Наша армия на сегодня сильнейшая в мире, против нее никто не устоит, с этим надо считаться.
Его подхватили за руки и втолкнули за переборку. Следом вбежали ещё несколько человек, которым удалось вырваться из захлестнувшего подступы к баррикаде кровавого месива, и десяток стрелков облепили дверной проем, открывая огонь по рвущимся к людям мутантам. Грохот множества очередей в закрытом пространстве коридора резанул по ушам, больно отдаваясь в барабанных перепонках, и Майк забился в угол, обхватывая голову ладонями. С полминуты стрелки вели бой, отстреливая атакующих монстров, потом бойки винтовок один за другим сухо защелкали, возвещая об опустошении магазинов, и из дверного проема в коридор влетело покрытое окровавленной шерстью, гибкое тело. Крупный мешковатый мутант с усеянной кривыми клыками пастью грузно приземлился на толстые когтистые лапы, разворачиваясь залитой кровью мордой к засевшим у дверей людям, и бросился на ближайшего человека. Словно стенобитное орудие, выбивающее ворота, монстр снес стрелка с ног, впечатывая в стену, и хруст ломающихся ребер утонул в пронзительном крике умирающего, быстро переходящем в хрип. Остальные полярники, выхватив ледорубы, рванулись на мутанта, осыпая его ударами, и кто-то из охранников захлопнул дверные створы, защелкивая запоры замков.
– Нужно подпереть двери! – крикнул он, натыкаясь взглядом на Майка. – Тащи сюда что-нибудь!
— Слушай. — сказал я, — туда нам нельзя было идти без риска столкнуться с союзниками. И они не рискнули идти на восток, хотя, наверное, зуд у них был. Я даже слыхал, что американцы пе хотели отходить за Эльбу, за разграничительную линию, наши их вынудили.
Майк подскочил на ноги, схватил валяющиеся неподалеку носилки и потащил их к двери, в ужасе оглядываясь на монстра, бешено мечущегося между окружившими его полярниками. Пока подпирали двери, содрогающиеся под ударами ломящихся мутантов, прорвавшегося монстра удалось забить насмерть. Подоспевшие из рабочих помещений АЭС люди срочно возводили у дверей новую баррикаду, и прибежавший вместе с ними Мартинес подозвал к себе Майка.
— Видишь, какие они, — сказал Трушин.
– Батлер! Сколько у нас на складе патронов осталось? – Инженер стоял рядом с полярником, облаченным в залитое кровью, ободранное арктическое снаряжение. Майк узнал в нём старшего первой команды стрелков.
– На складе один маленький ящик, сэр! – ответил Майк, делая шаг в сторону, чтобы освободить дорогу полярникам, уносящим тело убитого прорвавшимся монстром человека. – Мы всё раздали командам охраны! Когда меня назначили на склад, патронов уже было совсем мало, сэр!
— Но не доводить же до столкновения, до войны с ними! Кстати, нацистские главари до последнего надеялись сшибить нас лбами. Не вышло! Надо сотрудничать, а не конфликтовать. Это наша официальная установка, так ведь? Потому наша армия и не пошла за демаркационную линию.
– Сколько там осталось этих тварей, Пол? – Мартинес перевел взгляд на старшего растерзанной мутантами команды. – Мы сможем уничтожить их всех и отбить тамбур? Как они смогли прорваться через запертые двери, они что, научились прогрызать металл?
— Мы не правомочны обсуждать действия командования, — тихо произнес Трушин.
– Думаю, им удалось отогнуть нижний угол двери, после того как они сгрызли всю обшивку и утеплитель, – болезненно скривился тот, прижимая к груди наспех перевязанную окровавленной тряпкой кисть руки. – Сначала на нас набросились только мелкие мутанты, которые без труда пролезали между элементами баррикады. Рыси и росомаха появились уже потом. Сложно определить, сколько всего осталось мутантов, но я думаю, что не больше двух десятков. Но это самые крупные особи, значит, убивать их надо на расстоянии, иначе снова будет вот так же!
— Согласен, — сказал я.
Он кивнул на лежащего посреди коридора полярника, над которым склонился врач. Человек едва дышал, его снаряжение было разорвано на животе в клочья, среди которых виднелись выпавшие наружу внутренности.
— Закурим?
– Россомаха порвала его прежде, чем мы окончательно забили её ледорубами, – продолжил Пол. – Перед смертью бешеные мутанты становятся предельно обезумевшими и не чувствуют боли. Их только с безопасного расстояния расстреливать. Иначе все будем лежать вот так же. Если патронов мало, то лучше не рисковать.
– А если собрать ещё одну баррикаду у второй переборки? – предположил Мартинес. – Засесть за ней и приоткрыть эти двери лишь немного? Пусть твари забегают по одному, мы будем расстреливать их издали!
Пальцы Трушина, державшие папиросу, дрожали. Он затянулся, выпустил из ноздрей дым. Я перевел разговор: когда еще будет баня в пути? Он ответил: у начальника эшелона нужно спросить.
– Тут боковых дверей слишком много, монстры могут вынести их в попытке выжить, – покачал головой Пол. – Пока они заражены бешенством, им на всё плевать, и сил у них в десять раз больше обычного. Попробовать можно, но если не удержим ситуацию под контролем, то потеряем и этот отсек. Считаю, лучше дождаться прибытия спасательной экспедиции. Они откроют ворота снаружи и перебьют монстров из пулеметов.
После папиросы Трушин малость успокоился. Я сказал:
– Спасательная экспедиция прибудет неизвестно когда! – возразил инженер, ткнув пальцем в спешно возводимую у дверей баррикаду. – Это не тамбур, эти двери долго не выдержат. Мутанты сожрут трупы и успокоятся на время, но потом голод погонит их дальше!
— Поедем в нашей теплушке? Давно ты не ехал с нами.
– Когда я прятался на первом уровне бункера в электрощитовой, – произнес Майк, – то смотрел за монстрами через отверстие от пули! Может быть, мы прорежем дыру в двери и расстреляем всех мутантов через неё прежде, чем они выломают дверь?
— Поеду. Давай еще по одной выкурим.
– Хорошая идея, парень! – похвалил его Мартинес. – Пол, возьми людей и идите с Батлером на склад! Принесите патроны и резак, давайте сделаем это!
С американцами и англичанами мы пока воевать не будем.
Но полностью перебить оставшихся за дверями монстров не удалось. Зараженные болезнью мутанты почти не чувствовали боли и умирали не сразу. Скудный запас патронов иссяк наполовину, когда монстры, осознав угрозу, попрятались в первом отсеке, оставив у дверей трупы полдюжины соплеменников. В итоге было решено не отходить от отверстия ни на минуту и, как только в поле зрения будут появляться оголодавшие мутанты, расстреливать ближайшего из них.
Если они нас не заденут. Не должны бы: все-таки союзники по антигитлеровской коалиции. Ну, а с японцами воевать наверняка.
– Пока остальные будут пожирать раненого, мы выиграем время, – подытожил Мартинес. – Здесь тепло, и мутанты почувствуют голод не сразу. Возможно, мы продержимся так до прибытия помощи.
Настолько наверняка, что верней не бывает. Какая она будет, эта война? Большая пли малая? Длительная или короткая? Хочется, чтоб была малой, короткой. Правда, и на такой могут убить. Обидно будет: уцелев на большой войне, погибнуть на малой. В этой гибели будет, пожалуй, особый трагизм.
В теплушке Трушин первым делом познакомился с Гошей, а затем уже с Ниной. Пацаненок, пообтершийся в воинской среде, не дичился, разглядывал трушинскую щербатпнку, дал себя погладить по голове, потрогал пальцем гвардейский значок. Нина была озабочена и напугана, узнавши, что перед ней замполит: наверное, в ее представлении это был ба-алыпой начальник, а для меня не очень: я сам командир роты. Поэтому я насвистывал и хлопал Трушппа по плечу: мол, знакомься, знакомься, чего там.
Помощь пришла только спустя еще четверо суток. К тому времени патроны давно закончились, и терзаемые голодом монстры прорвали баррикаду. Пришлось срочно отступить в следующий отсек и заблокироваться там. Какое-то время взбешенные мутанты рыскали по захваченной территории в поисках добычи, разгрызая в труху всё, что хоть немного казалось им съедобным. Потом кто-то из них сожрал изоляцию в одном из распределительных энергоузлов, произошло короткое замыкание, и часть электропроводки сгорела. Систему обогрева и освещения вырубило, и весь первый этаж АЭС погрузился в темноту, следом за которой начала падать температура. За день первый этаж выстудило до минус тридцати по Цельсию, и стало ясно, что если срочно не предпринять эффективных мер, то, даже если зверье не прорвется дальше в глубь АЭС, под действием низких температур внутреннее оборудование электростанции может выйти из штатного режима функционирования. Последствия этого могут быть самыми угрожающими.
Гладя мальчишку, Трушин ласково улыбался; пожимая руку Нине, ухмылялся. Но и ухмылка у него была добродушная, в сущности, он незлой, хороший человек. Конечно, не без недостатков, А кто без нпх? Быть может, лейтенант Глушков? И смел он, Федор Трушин, честен до ортодоксальности, до конца предан партии.
В итоге было решено последовать примеру Вахтенного директора Грина и заманить зверьё в тепловую ловушку. Из склада графитовых стержней вынесли всё, что было можно разместить в других помещениях, внутри разожгли костры и положили тело убитого мутировавшей росомахой человека. После чего открыли все двери центрального коридора и укрылись в ближайших к складу помещениях. Четверть часа мутанты не появлялись, а потом в распахнутые складские ворота ворвалось сразу полтора десятка монстров. Зверьё ринулось терзать труп, и вооруженные фонарями полярники, воспользовавшись моментом, выбрались из укрытий и заперли склад, блокируя внутри бешеных, кровожадных тварей. Ворота завалили чем смогли и двинулись проверять замерзающий этаж, рассчитывая восстановить систему обогрева. В темноте на Пола напала мутировавшая кошка и в считаные секунды располосовала его клыками и когтями. Монстра удалось расстрелять, но помочь полярнику было уже невозможно. Он умер через полчаса. Больше мутантов на этаже не оказалось, но запустить обогрев ремонтная команда так и не смогла.
Да. мы с ним коммунисты, мы с ним русские люди, нам вместе еще одну воину ломить — это что-нибудь да значит. Гоша восседал на колене у Трушина, тот его подбрасывал, будто он на лошади едет: \"Н-но!\"
Надо сказать, что Гоша скоренько к этому привык — сидеть ва солдатских коленях. Он у Трушина устроился без лишних слов, а от него перекочевал на мои колени. Я тоже дрыгал ногой, чмокал губами: \"Н-но, лошадка\", обнимал его за плечи и чувствовал под рубашкой худенькое, слабое, доверчивое тело, и меня подмывало поцеловать Гошку.
Короткое замыкание оказалось настолько сильным, что оборудование энергоузла расплавилось и пришло в негодность. Замены ему в наличии не было, и ради поддержания на первом этаже температуры не ниже минус тридцати Мартинес приказал жечь на первом этаже костры из мебели и всего, что только можно бросить в огонь. На некоторое время отказ электроники вследствие переохлаждения удалось предотвратить. Но помощь всё не прибывала, и горящие в замкнутом пространстве костры привели к понижению уровня кислорода в воздухе. Начались отравления угарным газом, и отопление открытым огнем пришлось прекратить. Для удержания температурного предела все входы на верхний уровень из подземных технических помещений были распахнуты, но сохранившая работоспособность часть системы отопления едва справлялась с двойной нагрузкой. Холод проникал в АЭС всё сильнее, и уцелевшим полярникам приходилось задействовать обогрев личного снаряжения. К установке для перезарядки элементов питания арктических комплектов вновь выстроилась очередь, и Майку приходилось часами не отходить от монитора управления. От необходимости постоянно водить по сенсорам голым пальцем он чувствовал себя вечно продрогшим насквозь, и даже система обогрева не могла полностью отогреть постоянно коченеющие пальцы рук. К тому моменту, когда дежурная команда, обслуживающая радиостанцию дальней связи, сообщила о прибытии спасателей, у него начался насморк и редкие, но крайне неприятные приступы сухого режущего кашля.
Накоротке возникло ощущение: это мои сын, а Нина моя жена, — и ушло, когда я припомнил: и Эрна виделась моей женой.
Для встречи спасательной экспедиции все уцелевшие полярники собрались в тамбуре входных ворот. Оставшиеся патроны были распределены между стрелками, и оставалось только дождаться, когда снаружи к АЭС подойдет эвакуационная техника. Несмотря на включенный на полную мощность обогрев, Майка морозило изнутри, и он почти не ощущал тепла, тяжело дыша наполовину заложенным носом. Тем временем Мартинесу принесли портативную рацию, настроенную на прямую связь с экспедицией через стационарную радиостанцию АЭС, и пилоты заходящих на посадку шаттлов потребовали от него обрисовать текущую обстановку. Но помочь им ему было практически нечем.
Нет, ничего этого не будет, и у мальчика есть отец с красиво-сусальным именем Виталий, и физиономией он, наверное, смазлив, сукин сын с капитанскими погонами. Мерзавец, каковых в стародавние времена вызывали на дуэль, нынче — отделываются вызовом на парткомиссию.
– Мы были на поверхности четверо суток назад! – Инженер стоял у самых ворот при свете электрического фонаря и прислушивался к звукам снаружи. – Нас блокировали мутанты, мы не могли выйти наружу! Нам удалось заманить тварей в склад и запереть там, но у нас почти не осталось патронов! Я не знаю, какова сейчас снежная обстановка и метеоусловия в районе посадки! Но будьте осторожны с консервационными ангарами! Там погибла команда бригадира Шульце, мы слышали в эфире медвежий рёв! Не меньше двух тварей! Связи с Вахтенным директором Грином по-прежнему нет, думаю, им не удалось своими силами устранить повреждения передающей антенны!
До того стало муторно, что захотелось выпить, точнее — напиться. И я бы позычил у старшины спиртного, если б не присутствие Трушина и отчасти Нины. К тому же я давал себе обещание не пить, слово, как известно, не воробей. Ладно, не буду напиваться, блюдем сухой закон.
Вскоре далекий вой приближающихся турбин пробился сквозь толстые внешние ворота, пилоты начали сообщать об успешных приземлениях, и настроение у измученных людей поднялось. Майк даже подошел поближе к Мартинесу, воспользовавшись тем, что держит у себя запасной аккумулятор для рации. Раз спасательная экспедиция прибыла, то она хорошо вооружена и снаряжена, они справятся с ситуацией и без него, а ему стоит поскорее отправиться домой, для начала геройств с него достаточно. Внезапно со стороны сектора Аэродром донесся мощный взрыв, и эфир разразился криками пилотов:
А потом завязался разговор, вызвавший одобрение замполита, и он похвалил парторга Симоненко, комсорга и меня, как командира подразделения. За что? За целенаправленную политико-массовую работу в роте. Не уверен, что наша троица так уж направляла работу, но разговор, точно, сложился нужный. Не помню, кто его затеял, — я прислушался, когда он уже был в разгаре.
– Они разбились! Борт номер семь разбился! Посадочные полозья надломились!
Говорил Микола Симопенко:
– Здесь «Восьмерка»! Срочно меняю траекторию! Угроза столкновения с обломками! Посадка на заданной точке невозможна!
— Хлопцы, дюже справедливо толкуете: у нас с самураями счеты-пересчеты издавна. Они издавна зарились на наши земли.
– «Девятка» и «Десятка»! Отменить посадку! Заходите на второй круг! Следуйте за «Восьмеркой»! Одиннадцатая бригада! Спасателей к месту крушения, срочно!
В гражданскую войну хотели оттягать Далыпш Восток и Забайкалье, да не вышло, Красная Армия вышибла их!
– Двенадцатая бригада, разворачивайте технику! Очистить место посадки от обломков, мы не сможем развернуть шаттлы на вылет, впереди Реактор!
Его перебил ефрейтор Свиридов:
– «Восьмерка»! Ищите место приземления самостоятельно! Отсюда ни черта не видно, сильная поземка! «Зевс», все признаки скорого начала пурги, как слышите меня?! Нужно торопиться!
– Это «Зевс», подтверждаю, ускорить высадку! Отрядам охраны начать операцию!
— А чего они вытворяли, товарищ парторг! На Дальнем Востоке да в Сибири! Вот я сибиряк и могу попомнить рассказы свидетелей, старикашек…
— Не старикашек, а стариков. — поправил Спмонепко.
Пулеметная стрельба вспыхнула менее чем через минуту. Снаружи загремели орудийные выстрелы, загрохотали разрывы, и зазвенел до боли в ушах знакомый истеричный визг мутантов. В эфире началась суматоха, кто-то требовал больше тепловых ловушек, кто-то приказывал танкам сосредоточить огонь на медведях, кто-то орал от боли. Майк инстинктивно съёжился, понимая, что высадка спасательной экспедиции оказалась далека от триумфальной. Где-то совсем рядом с воротами прогремел взрыв, и дверные створы содрогнулись, заставляя стоящих рядом людей испуганно отскочить в глубь тамбура. Ещё через несколько минут стрельба снаружи усилилась, и послышался рокот танковых моторов. У ворот со стороны улицы послышалась какая-то возня, донесся звук стучащих по металлу инструментов, и створы входных ворот начали открываться. Они не успели распахнуться и на четверть, как внутрь тамбура с фонарями и оружием наперевес начали вбегать люди в арктическом снаряжении с эмблемами службы безопасности Полярного Бюро.
— Стариков! — отмахнулся Свиридов. — Не в этом соль… А уж коли про соль помянул, то елухайте: японцы сыпали ее на раны красноармейцам, которые в плен попали. А то еше вырезали звезды на лбу, на груди. А еще насильничали наших женщин прямо на народе… У, псы!
– Не открывать ворота полностью! Держать позиции! Медиков и ремонтную бригаду сюда! Где инженер Мартинес? – Вслед за штурмовой командой внутрь зашел человек, окруженный кольцом телохранителей, и Майк узнал голос замдиректора Полярного Бюро.
— Филиппок Головастиков то же сказывал. — внес свою лепту Логачеев. — У него родные дядья сложили головушки в боях с японцами. В гражданскую.
– Я здесь, мистер Коэн! – Мартинес торопливо подошел к нему. – Вы как нельзя вовремя! У нас закончились патроны и медикаменты, продуктов и воды осталось на трое суток!
— А я вот что вычитал, — сказал Вадик Нестеров, тушуясь от всеобщего внимания. — Из книги… Японцы сожгли в паровозной топке Сергея Лазо!
– Что с АЭС? – перебил его замдиректора. – В каком она состоянии? В Новой Америке началось похолодание! Температура упала на три градуса ниже нормы, пока это не столь заметно, и население сохраняет спокойствие, но медленное понижение продолжается! Мы должны немедленно запустить ХААРП на полную мощность! У нас есть не более пяти дней, потом похолодание будет уже не скрыть! Начнется паника и обвал фондовых рынков!
— Сколько героев сгубили японцы! — сказала Нина. — П белобандпты атамана Семенова. Л американцы. Сколько братских могил в одном Забайкалье! У меня отец юношей партизанил, многое порассказал… Японским и американским интервентам вовек не отмыть свои лапы от крови!
– Это невозможно, господин заместитель директора, – возразил инженер. – В столь короткие сроки АЭС не вывести на штатную мощность! Мы выдержали две атаки мутантов, последнюю из которых отразить не удалось. Они вывели из строя освещение и отопление, сейчас внутри минус тридцать три по Цельсию, и некоторое внутреннее оборудование не выдержало понижения температуры. Нам с помощью господа, не иначе, удалось заманить тварей в склад графитовых стержней, они до сих пор находятся там! Электрооборудование первого этажа требует замены, разрушенный энергоблок нуждается в длительных восстановительных работах, ремонт второго энергоблока закончен не был!
— Американцев не будем касаться, — сказал Симоненко, направляя разговор в нужное русло, — на текущий момент о японцах речь.
– Что мы можем сделать для того, чтобы Новая Америка не превратилась в ледяное кладбище? – К воротам подкатил ещё один танк и выстрелил из пушки в сторону бункера. Коэн невольно вздрогнул, отшагивая в глубь тамбура. – Что мы можем сделать для этого быстро, я подчеркиваю – быстро! Ваши рекомендации, мистер Мартинес?
— Ну что японцы? — сказал старшина Колбаковский. — С ними ясно. Всю Отечественную продержали на наших дальневосточных границах Кванту некую армию. А в ней миллион, не меньше. Выбирали час, чтобы вдарить с востока. Да мы смешали ихние планы, раздолбали Гитлера…
– Если закончим ремонт второго энергоблока, то сможем подать на ХААРП достаточно энергии для его возвращения в штатный режим! – сообщил инженер. – Вахтенный директор Грин заблокировался в Командном центре в режиме полной автономии, но запасов его энергии хватит на несколько месяцев. Даже если мы будем вынуждены отдать ХААРПу всё, на что хватит отремонтированного энергоблока, Грин сможет возобновить процесс накачки ионосферы своими силами. В крайнем случае, для вывода ХААРПа на полную мощность можно использовать точку аварийного ручного управления, если запитать её отсюда напрямую. Но для всего этого нам необходимо полностью восстановить второй энергоблок! Когда мутанты напали на Реактор, нам оставалось не менее двух недель ремонтных работ, но теперь мы лишились квалифицированных специалистов, погибло огромное множество людей!
Вмешался Трушин, не выдержал:
– Специалисты будут! – тоном, не терпящим возражений, заявил замдиректора. – Мы мобилизуем все резервы, отзовем из отпусков отдыхающую вахту и сделаем выгодные предложения тем, кто ранее уволился из Бюро. Через три часа мне нужны полные списки запасных частей и оборудования, которое требуется доставить сюда из Новой Америки. Завтра же всё будет погружено на шаттлы! Если потребуется, мы привезем сюда в десять раз больше людей, но Реактор будет восстановлен в кратчайшие сроки!
— Простите, товарищ старшина, что перебиваю. Но хочу сказать попутно: и мы были вынуждены держать крупные войска на Дальнем Востоке, противостоять Квантунской армии. А как они были необходимы под Москвой, под Ленинградом и Сталинградом, под Харьковом или Курском!
– Внутри Барбекю, у переборок отсеков, перед дверьми, необходимо установить металлические решетки! – добавил Мартинес. – И подать на них напряжение! Это позволит удержать мутантов, если они прорвутся через входные ворота! Через решетку отстреливать тварей будет легче, баррикады оказались малоэффективны…
— Ваша истина, товарищ гвардии старший лейтенант, — сказал Колбаковский. — Добавлю: всю Отечественную япошки устраивали провокации на границе, помотали нам нервы. А возьмите события пораньше, на Хасапе и Халхин-Голе. Это тридцать восьмой год, тридцать девятый. Лезли на нас и получили по морде.
Звуки гремящего снаружи боя усилились, и к Коэну подбежал один из офицеров службы безопасности. Вставленная в его ухо гарнитура военной рации тихо трещала какофонией криков, команд и докладов.
Самураи! Банзай! Однако и нам это стоило жертв… Я считаю — Отечественная война берет начало с Хасана. А потом пошло цепью: Халхип-Гол. финская, сорок первый — сорок пятый, теперь вот сражаться с Квантунской армией…
– Господин заместитель директора! – Офицер приложил руку к капюшону в районе уха, плотнее прижимая гарнитуру. – Нам не удается пробиться к бункеру! Снег слишком глубокий, танки не могут пройти дальше прилегающей к АЭС территории, мы уже потеряли одну машину! Без их орудий мы несем серьезные потери! Первый отряд был атакован целой стаей медведей, они прятались в консервационном ангаре! Связи с первым отрядом нет! Начинается пурга, необходимо закрепляться тут, у Барбекю!
— И это будет последнее звено в цепи, — вновь вмешался Трушин. — Разобьем Квантуискую армию, освободим Китай, Корею и прочие страны, оккупированные японскими милитаристами, и завершим войны! Последний, решающий рывок, товарищи! Разгромим ненавистных самураев!
– Делайте, что хотите, полковник! – Коэн сделал ещё один шаг в глубь тамбура. – Но ремонт АЭС должен начаться немедленно! Где ремонтная бригада?
Трушин так и шпарил открытым текстом про вероятного противника. Какой там вероятный, когда в точности обозначен: самураи. Трушин закончил зажигательно, это он умеет. Стало быть, будем воевать. Как велит долг. В этом можете не сомневаться, товарищ заместитель командира батальона по политической части, товарищ гвардии старший лейтенант.
– Их вездеходы пришлось задержать, мутанты атаковали из-под снега! – доложил офицер. – Ремонтники будут здесь через двадцать минут! Мы срочно стягиваем все силы сюда для организации обороны! До тех пор прошу вас вернуться в бронетранспортер! Когда пурга стихнет, мы отобьем бункер и отправим назад шаттлы!
– Хорошо, полковник, я разделяю вашу позицию! – замдиректора заторопился к выходу, невольно ежась при каждом танковом выстреле. – Позаботьтесь о людях мистера Мартинеса, нам дорог каждый человек, тем более сейчас!
В почти четырехлетней войне с гитлеровцами было то, что я назвал бы кровообращением дивизий, армий, фронтов. Подразумеваю следующее: тебя ранили, эвакуировали в тыл, из госпиталя ты далеко не всегда попадал в свою дивизию, даже в свою армию, бывало — вообще попадал на другой фронт. В этом смысле мне, домоседу, везло: несмотря на госпитальные отлучки, войну я провел на одном фронте — Западном, впоследствии ставшем Третьим Белорусским. Армии, естественно, менялись, тем паче дивизии.
Коэн в окружении телохранителей скрылся снаружи, и офицер обернулся к инженеру Мартинесу:
В последние месяцы войны на западе наша дивизия входила в состав 39-й армии. После Кенигсберга эта армия, по слухам, целиком перебрасывается на Дальний Восток. Следовательно, такова моя воинская судьба — пройти еще одну войну. Только и всего — повороты воинской судьбы. Так же, товарищ гвардии старший лейтенант?
– Сейчас сюда подойдут бронетранспортеры на воздушной подушке. В них вы и ваши люди сможете переждать пургу. Раненым будет оказана медицинская помощь. Подготовьте тяжелобольных к отправке в Новую Америку, за ними придет отдельный транспорт, как только шаттлы будут готовы к вылету! Остальным получить оружие, боеприпасы и средства личной связи!
Ночью я проснулся с мыслью: на повой войне убьют, и я, мало что взявший от жизни, ничего не получу больше. В вагоне было тихо, все спали, включая дневального. Среди сопения и храпа мне почудилось легкое дыхание Нины. Милая, симпатичная, привлекательная женщина. Совсем близко от меня. Я ведь тоже молод, иолна грудь орденов и медалей. А? Почему бы не спуститься к ней за плащ-палатку?
– Как?! – вырвалось у Майка. – Разве мы не летим домой? Мы же едва уцелели в этой бойне!
Подгоняя себя, я слез с верхних пар и, сторожко оглядываясь, отвел плащ-палатку. Гошка лежал у стенки. Нина — рядышком, свернулась калачом, волосы рассыпаны. Наклонюсь, обниму ее, поцелую в губы. Наклонился, но не обнял и не поцеловал. Потому что вспомнил об Эрне. Стоял дурак дураком, с протянутой рукой — милостыню просил. Нашел подходящий момент для воспоминаний. Да — вдруг, резко — увидел: после моего поцелуя лицо немки оживает, будто окропленное живой водою, услышал: \"Иди ко мне, Петья…\" Ну что тебе нужно от меня, Эрпа? Мы же далеки друг от друга и никак по связаны. Нет, Эрпа, связаны! И я не свободен от тебя. Не сердись же на меня, Эрпа. И ты, Нина, не сердись.
– Никто не летит домой до тех пор, пока Новая Америка не будет в безопасности! – жестко отрезал полковник. – Это приказ президента и конгресса. Шаттлы возвращаются пустыми, на борт берут исключительно тяжелораненых. Иначе здесь быстро никого не останется. А потом всю страну заберет Холод. – Он кивнул в сторону входа: – А вот и ваш транспорт. Открыть ворота!
Нина словно услыхала мою мысль, повернулась, открыла глаза, шепнула: «Уходи» — и отвела мою руку. Не отталкивала, не ругалась. И ее шепот и та мягкость, с какой она отстранила меня, сразу подействовали. Я сказал:
Возившаяся с механизмом ворот команда техников налегла на створы, распахивая их полностью, и Майк увидел четверку утыканных пулеметами бронированных машин на воздушной подушке, быстро приближающихся к входу в центральный корпус АЭС. Всё видимое пространство позади них кипело ужасающей кровавой битвой. Повсюду с яростным визгом и бешеным рычанием бесновались огромные стаи всевозможных мутантов, исступленно бросающиеся на медленно продвигающуюся в глубь Реактора технику. Густые потоки пуль рвали зверьё на части, но остальные твари немедленно зарывались в глубокий снег, пропадая из виду, и вновь рвались в атаку уже с другой стороны. Находящимся внутри стальных машин стрелкам мутанты навредить не могли, но стоило людям оказаться вне техники, как монстры устремлялись на них отовсюду. Несколько вездеходов на колесах низкого давления уже потеряли целостность шин и теперь не двигались с места, беспомощно вращая изгрызенными обрывками колес, всё глубже зарываясь в снег. Два экипажа, пытавшиеся выбраться из вездеходов и добраться до ближайших машин, мгновенно оказались разорванными на части, остальные не покидали обездвиженных бронетранспортеров, пытаясь отстреливаться от взбешенного зверья.
— Спи, спи.
– Внутрь! Бегом! Шевелись! – рядом с Майком возник человек в арктическом снаряжении службы безопасности Полярного Бюро с винтовкой в руках. – Всем занять места в бронетранспортерах!
И полез наверх. Укладываясь, увидел: ординарец Драчев, не разлепляя век, во сне поднял голову и уронил. Миша Драчев не одобрял меня, когда я хаживал к Эрне, а теперь что волнует? Спп и ты, Миша, не переживай, приятных тебе сновидений. Я также вздремну. Ничего худого не случилось. И не случится. Не убьют меня, черта им лысого! Я еще покопчу белый свет!
Майк побежал к распахивающемуся люку ближайшей бронированной машины и, запрыгнув внутрь, зашелся в сухом кашле. Следом за ним влез инженер Мартинес. Он тут же бросился к ящику с аптечкой и извлек оттуда пузырек с таблетками.
Утром мне не было стыдно перед Ниной. Да и она вела себя так, будто не было ночного визита. Да что визит? Ерунда. Чем он кончился? Нам нечего стыдиться, право. Тем более подобное пе повторится, оно лишнее. Надо ехать, следить за порядком в роте, заботиться о подчиненных и готовить себя и их к войне. Словом, не отвлекаться.
– Проглоти две штуки! – Инженер сунул его Майку в руки. – Пойдешь к врачу в числе первых!
Сильный порыв ветра ворвался в распахнутые люки и швырнул в лицо Мартинесу добрый фунт снега. Инженер выругался, отпрянув на спинку сиденья, и принялся вытирать залепленное снегом лицо. В бронетранспортер один за другим влезали полярники, за которыми появился один из солдат службы безопасности и наглухо задраил входные люки. Но вопреки ожиданию Майка машина не тронулась с места. Вместо этого под ногами что-то громко гудящее начало стихать, и бронетранспортер будто осел на снег.
А все-таки я вру: мне было стыдно — перед той, далекой, перед немкой, перед Эрной. Да-да, ничего ночью не произошло. Потому что вспомнил об Эрне. Вовремя вспомнил? А если б произошло?
– Что происходит? – едва вздохнувший с облегчением Майк с тревогой посмотрел на солдата. – Почему мы не уезжаем?
Как тогда бы ты отнесся к себе, Глушков? Нет, пока что, пока время не поработает всласть, ты будешь верен памяти женщины, которая имела несчастье оказаться немкой. И которую ты любил, как будто она была русская. Любил. И, наверное, любишь. И, наверное, будешь еще любить. Хотя бы в мыслях, хотя бы на расстоянии.
– Начинается пурга, надо отключить воздушные подушки, чтобы исключить опрокидывание, – объяснил тот. – Мы не знаем, какой скорости ветра ожидать. Так что пока будем стоять на месте.
А зря все Яле спустился к Нине. зря. Наверное, долго буду жалеть об этом. Да и стыдно мне не только перед Эрной, если говорить по совести… Ну, ладно, Глушков, не отвлекайся!
Инженер Мартинес коротко чертыхнулся и полез к перископу внешнего наблюдения. Майк, заметив рядом с собой точно такой же, последовал его примеру, прислушиваясь к шипению эфира в динамике инженерской рации. Вокруг уже мело вовсю, видимость быстро падала, и многого увидеть не удалось. Майк успел разглядеть вдали череду замерших друг возле друга шаттлов и догорающий остов разбившегося ракетоплана в сотне метров за ними. Где совершили посадку остальные, видно не было, и он попытался рассмотреть, что происходит у бункера. Но мчащиеся по перепаханному лапами и воронками окровавленному снежному полю облака снега не позволяли видеть так далеко, и Майк сосредоточился на незатихающем бое в районе ангара консервационных шаттлов. Судя по беспрестанному нервному радиообмену в эфире, служба безопасности до сих пор не смогла решить проблему с медведями, и полковник приказал отрядам отступить на время пурги. В быстро уплотняющейся снежной круговерти со стороны ангара виднелись частые вспышки выстрелов и сполохи взрывов.
И мы ехали — километр за километром — на восток.
– Мы подстрелили ещё одного! – кричал кто-то, похоже, командир танка или наводчик. – Но дальше вести огонь бесполезно! Я ничего не вижу! Прошу разрешения отойти задним ходом!
Ели, спали, выползали на остановках. Никто не напивался.
– Это «Чарли-2»! – тут же ответили ему. – Он ещё жив! Он жив! Эта тварь запрыгнула мне на броню, я не могу его сбросить! Не стреляйте по раненому медведю, вы разнесете нас, к дьяволу!
Еслп отставали от эшелона, нагоняли на пассажирских. Воровства больше не было — то ли Трушин припугнул, то ли еще что. ЧтоОи не сглазить, скажу: пока не было. Проводили политинформации, занятия по уставам и матчастп оружия (солдаты клевали носами. да и сам я клевал). На досуге забавлялись с Гошей, играли в шахматы и домино, читали журналы и книги, слушали великого исполнителя, заслуженного артиста ефрейтора Егоршу Свиридова.
– Всем прекратить огонь! Задний ход! Отступаем на сто метров! Избегать столкновений!
Он выклянчил-таки у старшины аккордеон, соскучившись, рванул мехи. Репертуар начал с новинки: \"Где же ты теперь, моя Татьяна… тпр-лим, тпр-лим, тпр-лим, тир-лпм…\" — танго, патока и мед, слюни про то, как \"встретились мы в баре ресторана\", про \"дни золотые\", которым наступил капут, и про прочие пироги. Замполит Трушин, проходивший по перрону, однако, обрезал заслуженного артиста:
– Он пытается оторвать мне пушку!!! – заорал второй «Чарли». – Разбил прожектор и выдрал с потрохами башенный пулемет! У меня потеря герметичности!
— Свиридов! Чтоб я не слыхал эту «Татьяну»! Репертуар белоэмигранта Лещепко! Идейно вредная вещь!
– Уходи назад, мы собьем его пулеметным огнем, как только увидим тебя! – вмешался в радиообмен ещё один голос. – Видимость не превышает десяти метров, я не могу вести огонь отсюда! Сближайся!
— Учту, товарищ гвардии старший лейтенант, — пробормотал озадаченно заслуженный артист. — У меня другие в запасе.
– О мой бог! Да сколько же их там?! – нервным фальцетом заголосил кто-то. – Мы же убили пятерых! Разве медведи живут стаями?
И нажаривал знакомое, испытанное, не белогвардейское, которое к идейно вредным уже не причислишь, — \"На карнавале музыка и танцы\", \"Мы с тобой случайно в жизни встретились…\", \"Мой милый друг, к чему все объяспепья…\", \"Орхидеи в лунном свете\", \"Брызги шампанского\".
– Это Холод, парень! – зло ответили ему. – У него свои законы. «Чарли-2», я тебя вижу, но на башне пусто, только крови полно! Где медведь?
– Спрыгнул вниз секунду назад! Я не вижу, куда он делся! У меня поврежден передний перископ!
С Ниной я говорил мало. Чаще смотрел на нее. Думал: \"Скоро она слезет. В Чите. Промелькнет в моей жизпп, как мелькали. Heзадерживаясь, сотни солдат, офицеров, местных жителей и немногие женщины, что любили меня. Всех я их встречал для того, чтобы расстаться, какой-то непрерывный поток. А как хочется, чтобы рядом постоянно, всегда-всегда находились твои друзья, твоя женщина, твои дети. Устал я от мельтешения лиц, характеров и судеб. Честное слово, устал\".
Вскоре пурга ударила с такой силой, что в перископ стало невозможно разглядеть вообще ничего. Майк отпрянул от него и откинулся на жесткую спинку сиденья, вновь закашлявшись. Инженер Мартинес хотел было ему что-то сказать, но в этот момент механик-водитель бронетранспортера увеличил обороты двигателя вдвое, и бывалые полярники, не сговариваясь, одновременно посмотрели на вшитые в снаряжение термометры.
– Сколько? – Мартинес обернулся к сидящему рядом человеку. – У меня термометр разбит.
– Сорок один, – ответил тот. – Только какая разница? Мы же внутри. А вот сколько сейчас там, снаружи, под ветром… – Он прислушался к работе мотора: – Вроде пока тянет. – Полярник нащупал под подбородком маску и натянул её на лицо.
– Что происходит? – Майк увидел, как остальные полярники делают то же самое, и поспешил надеть лицевую маску, торопливо соображая, стоит ли надевать очки.
24
– Пока ничего, – успокоил его инженер. – Но подстраховаться не помешает. При понижении температуры ниже минус шестидесяти градусов топливо начинает густеть, и двигатели глохнут. Поэтому вся наша техника на электрическом ходу. Но у танков и боевых машин, – он кивнул на бронированный борт, – движки дизельные. Ты разве не заметил, Батлер? Они, как шаттлы, боятся сильного мороза. Ты можешь не надевать очки, мы пока еще не заглохли…
В ту же секунду бронетранспортер резким рывком завалился набок, проваливаясь в снег правой стороной, и сидящих внутри бросило друг на друга. Что-то сильно ударило в борт машины, и накренившийся транспорт вздрогнул, зарываясь ещё глубже.
Году этак в семидесятом, через четверть века после войны, мы будем с женой отдыхать в Крыму. Загорать, купаться, гонять теннисный мяч, есть фрукты и пить вино. И однажды, гуляючп по берегу, выйдем к одинокой воинской могиле. В ней будет лежать не оп, а она. Девушка-партизанка. Тогда, при казни, ей было двадцать, она сверстница Нины и моей жены, она была комсомолка, как и они. В этой могиле при иной судьбе могла лежать Нина, могла лежать моя жена. Но лежит неизвестная мне девушка, партизанская разведчица, расстрелянная карателями в сорок втором году. Сколько лет и ветров прошумело над могилой!
– Они под нами!!! – заорал Мартинес, пытаясь выбраться из-под навалившихся сверху людей. – Под снегом! Надо уезжать! Уезжать!!! Немедленно!!!
Мы стояли с женой у ограды, смотрели на обелиск, а теплый предвечерний воздух разрывали музыка, смех, шутки жизнерадостных курортников. И мне померещилось, что той, покоящейся в земле, хочется сказать счастливой, беспечной, легкомысленной толпе: \"Если можно, будьте немного тише. Чтобы я могла услышать морской прибой…\"
Механик-водитель бронетранспортера услышал его крик, и мощные вентиляторы взвыли под днищем машины, нагнетая воздушную подушку. Но крен оказался слишком велик, бронетранспортер задергался, не в силах справиться с утечкой воздуха, и провернулся на боку вокруг своей оси, ввинчиваясь в снег. Мощный порыв ветра ударил в накренившуюся крышу, выводя машину из неустойчивого равновесия, и бронетранспортер вновь оказался в горизонтальном положении. Машина вздрогнула, поднимаясь на воздушную подушку, и рванулась с места сквозь бурлящее вокруг, непроглядное снежное месиво. В следующую секунду мчащийся в полной слепоте броневик на полной скорости врезался в какое-то препятствие, и инерция швырнула его пассажиров на переднюю переборку. Раздался хруст ломающихся костей, крики боли и испуганные вопли, всё вокруг закрутилось кувырком и завершилось сильным ударом.
В Иркутске я вспомнил, что Свиридов так и не попросился в отпуск. Я к нему: в чем дело? Он объяснил: лги л не в Иркутске, а в Братске, это еще пилять да пплять на север, и отпуска не хватит, но не в этом соль, соль в том. что он детдомовец, из Братска давно умотал и никого там нету, к кому звала б душа. Он так и сказал: \"Звала б душа\", — и глаза у него стали грустные. Вот не ведал, что они у Егоршп Свиридова могут быть такими.
– Батлер! Очнись! – Мартинес, вытирая льющуюся на лицевую повязку кровь из глубокого пореза на лбу, тряс Майка за плечо. – Быстрее же! Очнись, пока нас не сожрали, дьявол тебя побери!
Неразговорчивый Рахматуллаев, слыша нашу беседу, не удержался, сказал:
Майк открыл глаза, и тут же острая боль прорезала плечо. Он вскрикнул и вырвался из хватки инженера. Похоже, ему повредило руку! Майк дернулся, пытаясь сесть, и больно ударился головой обо что-то, свисающее с потолка. Оказалось, что все сиденья были перевинчены к верху, и на полу не осталось даже отверстий из-под креплений. Смутный шум, давивший на барабанные перепонки, превратился в автоматные очереди и хриплый визг атакующего зверья.
— Вах, если б это была моя родина, пешком пошел бы, пополз бы. Чтоб хоть издали увидеть Узбекистан…
– Мы перевернулись! – Инженер сунул ему в руки ледоруб. – Бронетранспортер больше не едет, на дверном люке лопнули запоры, мы не можем его закрыть! Мутанты ломятся сюда! Батлер, помоги держать дверь, иначе всем конец!
В Иркутске нас нагнал Головастиков. Он сошел с пассажирского поезда, свежевыбритый, с чистым подворотничком, в надраенных сапогах, трезвый, как стеклышко, и хмурый, как осеннее небо. В одной руке он нес битком набитый вещевой мешок, в другой — бутылку водки. Солдаты встретили его дурашливыми криками «ура». Толя Кулагин спросил:
Рядом загремели выстрелы, и пронзительный визг атакующей твари сменился яростным хрипом взбешенного монстра и истошным криком охваченного жуткой болью человека. Майк испуганно сжался, быстро возвращаясь к реальности, и взгляд его заметался по слабоосвещенному пространству десантного отсека бронетранспортера, заваленному мертвыми телами и переломанными ранеными. Машина лежала на крыше, двигатели не работали, створ одного из люков был смят и наполовину выворочен. В образовавшуюся крупную щель лезли мутанты, стремясь добраться до нескольких уцелевших полярников, обороняющих люк. Привалившийся к борту Мартинес сидел с неестественно вывернутой назад ногой, но словно не обращал на это внимания. Он старался дотянуться до бездыханных тел и ощупывал их карманы в поисках винтовочных магазинов. Находя такой, он передавал его человеку с винтовкой, засевшему прямо перед вывороченным люком. Едва из кипящей снаружи снежной карусели появлялся монстр, стрелок открывал огонь, и бьющие почти в упор пули вынуждали мутанта терять скорость. Трое других полярников, вжавшись в бронелисты вокруг люкового отверстия, добивали раненых мутантов ледорубами. В руку одного из них сейчас вцепился здоровенный волк, и обрушивающиеся на его череп удары не могли заставить тварь разжать челюсти.
— Досрочно обернулся?
Схватив ледоруб инженера, Майк рванулся на помощь и изо всех сил вбил острое лезвие в череп обезумевшего от бешенства мутанта. Брызнула кровь вперемешку с мозговой тканью, тварь взвыла, но лишь сильнее стиснула зубы, прокусывая человеческую руку до самой кости. Полярник кричал, осыпая волка ударами, но вырваться был не в силах.
— Управился, — сказал Головастиков, каменея лицом. — Много ль надо, чтобы исполнить свои делишки?
– Шею! – орал позади Мартинес. – Батлер! Руби ему шею! Скорее же, пока он не разгрыз кость!!!
Я присматривался к нему напряженно. Во что вылилась его поездка? Не учинил ли чего с неверной женой, черт бы их съел, этих неверных жен! Буду ждать, не полевая виду, что тревожусь.
Находящийся на грани потери сознания от ужаса Майк едва сумел выдернуть застрявший в черепе мутанта ледоруб и принялся рубить покрытый грязно-белой окровавленной шерстью, кривой хребет. Лезвие ледоруба с хрустом погружалось в живые ткани, разбрызгивая повсюду кровавые брызги, тварь забилась в конвульсиях, вокруг орали: «Ещё! Ещё!» – и Майк почувствовал, как реальность утопает в летящей в лицо крови.
Головастиков кипул пятерню к пилотке:
— Товарищ лейтенант! Разрешите доложить? Рядовой Головастиков прибыл в распоряжение.
Дальнейшее происходило для него словно в кровавом тумане. Туловище волка отделилось от вцепившейся в человеческую руку головы и рухнуло на снег. В полураскрытый люк ударил поток ветра вперемешку со снегом, из которого внезапно появилась здоровенная кошка с усыпанной несколькими рядами кривых желтых зубов пастью. Её узкие зрачки сверкнули лютым бешенством, но вместо атаки тварь с разбегу вгрызлась в обезглавленную тушу монстра и одним прыжком исчезла вместе с ней в бьющей в лицо порывами ветра снежной пелене. Кто-то помог пострадавшему сорвать с руки волчью голову, и тот опрокинулся навзничь, надсадно хрипя от жуткой боли. В плюющемся снегом люке появилось сразу два монстра, с визгом бросившихся на людей, загремели винтовочные очереди, и вновь взметнулись вверх покрытые заледенелой кровью ледорубы. Майк наносил удары вмерзшим в облепленную багровыми ледяными наростами перчатку оружием, отбивался ногами от вгрызающихся в сапоги тварей, вновь наносил удары ледорубом, выпихивал наружу, на растерзание монстрам, туши убитых мутантов, опять рубил…
Я козырнул ответно, подал руку. Головастиков сжал ее. Потом сунул мне бутылку:
— Вам подарочек, товарищ лейтенант. За то, что уважили, отпустили…
Нашел что дарить. Я отрицательно покачал головой:
Майк рванулся на помощь и изо всех сил вбил острое лезвие в череп обезумевшего от бешенства мутанта.
— Благодарю, по…
— Уважьте, товарищ лейтенант. От души…
В какой-то момент он уже не чувствовал ни времени, ни боли, ни усталости, лишь всепоглощающий Холод, проникший в каждую клетку его организма. Всё вокруг превратилось в ледяную берлогу из застывшей крови, полярники исчезли, уступив место рвущимся прямо на него монстрам, и разум потух, захлестнутый лишь одним желанием – выжить. Вместо ледоруба в его руках оказалась арктическая винтовка, он стрелял прямо в оскаленные пасти, испытывая лютую ненависть к собственной левой руке, превратившейся в бревно и не желающей подчиняться, потом он злился уже на винтовку, отказывающуюся стрелять, и потому бил стволом, словно копьем, заталкивая его в глотку очередному монстру, потом в руке вновь оказался ледоруб…
— Спасибо, Головастиков. Но не пью. Завязал. Выпейте уж лучше сами с товарищами, всем понемногу.
— Не. Я тож завязал. Будь она проклята, окаянная. Тож не пью больше.
В последний раз сознание вернулось к нему лютой болью в легких, разрываемых на части острым, словно нож, кашлем, и Майк увидел себя забившимся в угол бронетранспортера. В метре от него две здоровенные твари, напоминавшие сильно изуродованных рысь и волка, жадно отгрызали куски плоти от тела инженера Мартинеса, не сводя с Майка налитых кровью глаз. Каждый раз, когда кто-либо из мутантов, увлекшись пожиранием добычи, делал шаг в его сторону, Майк бросался навстречу с диким рычанием, нанося удар превратившимся в кровавую ледышку ледорубом. Монстр с легкостью уходил от проносящегося в нескольких дюймах от морды оружия, но вступать в схватку с загнанным в угол человеком не хотел, предпочитая утолять голод уже убитой добычей. Позади, в смятый люк, пытались пролезть другие твари, но пожирающие инженера монстры тотчас объединялись и бросались в свирепую драку, отгоняя пришельцев.
— Давай сюда, — сказал Колбаковский, — мы ей найдем применение.
Сколько это продолжалось, Майку было уже безразлично. Когда в полузанесенный снегом десантный отсек бронетранспортера ветер перестал вбивать всё новые и новые белые клубы и снаружи раздался рев моторов и грохот пулеметных очередей, он почти не чувствовал одеревеневшего тела. Майк равнодушным взглядом проводил обоих монстров, спешно покидающих бронетранспортер с огромными кусками человеческой плоти в зубах, и бессильно уронил руку с ледорубом, которую всё это время держал занесенной для удара. На появившегося в люке человека с оружием на изготовку он никак не отреагировал.
Толя Кулагин блеснул разномастными глазами:
– Здесь выживший! – закричал тот. – В шоковом состоянии! Нужна помощь и носилки!
— Товарищ старшина, меня не обделите!
Потом его вытаскивали наружу и куда-то несли, дневной свет сменился холодной темнотой, рассекаемой лучами множества электрических фонарей, позже по потолку побежали смутно знакомые блики осветительных ламп. Кто-то громким голосом потребовал снять с пострадавшего снаряжение, и в этот момент Майк вновь провалился в беспамятство.
— Разберемся без подсказок, сами грамотные. Но гарантирую; коллективной пьянки не будет.
— А индивидуальная? — не отставал Кулагин.
Старшина зыркнул на него, сухо произнес:
Глава седьмая
— Товарищ Кулагин, я б на твоем месте не претендовал. Потому — у тебя здоровье не дозволяет, подорвано в плену. Ты что, враг своему здоровью?
— Об моем здоровье не печалуйтесь, — сказал Кулагин. — И плен не пристегивайте.
Яркий свет ударил в левый глаз, и Майк очнулся, болезненно моргая. Прямо перед собой он увидел врача с маленьким фонариком в руках, рядом стояла медицинская сестра в ожидании указаний. Ничего похожего на окна с бушующей за ними июньской зеленью нигде не оказалось, вокруг по-прежнему тянулись знакомые до суицидальной тоски стены стандартного помещения Реактора. Майк застонал от горестного разочарования.
Головастиков распатронил вещмешок, стал угощать Гошу, меня, солдат. Свиридов стонал от восторга:
– Он пришел в себя, – констатировал врач. – Сестра, пометьте: этому пациенту необходим двойной курс общеукрепляющих инъекций параллельно с обычными при воспалении легких процедурами. В ближайшие трое суток – постельный режим, с кровати не вставать. Подайте мне иглу, необходимо проверить чувствительность рецепторов поврежденной руки.
— Гляди-ко! Шаньги! Шанежки! Шанечки! Гляди-ко! И клюква! И медвежатина!
Медсестра протянула ему одноразовую иглу, и доктор, ловко сняв с неё колпачок, быстрым движением вонзил иглу в левую руку Майка.
Нину Головастиков не угощал, за него это сделал Колбаковский. Все жевали, хвалили. Кулагин брякнул:
– Э! Э! Вы чего?! – Майк хотел было отдернуть руку, как вдруг понял, что не чувствует укола.
Он недоуменно опустил глаза и увидел, что буквально весь перебинтован. Повязка обнаружилась вокруг груди, левую ключицу стягивало целое море пластыря, руку почти до локтя покрывал гипс. Но докторская игла вонзилась в полудюйме от него, точно в голую кожу.
– Я прошу вас не дергаться, мистер Батлер! – недовольно нахмурился врач. – Мы сделали вам операцию и поставили пластину на ключицу. У вас был сложный перелом. И рука тоже вызывает у меня вопросы… Вы чувствовали боль от укола?
– Нет, – неуверенно произнес Майк. – Кажется, я ничего не почувствовал…
Врач немедленно вонзил иглу ещё раз, и он понял, что не чувствует не только боли, но и руки вообще. Возникло ощущение, что ниже локтя ему приделали небольшое бревно в форме загипсованной руки.
– Я вообще руки не чувствую! – Майк со страхом посмотрел на медика. – Она словно не моя ниже локтя! Я хочу пошевелить ей, но она не отзывается! Доктор! Что со мной?!
– Без паники! – немедленно перебил его тот. – Дальнейшее эмоциональное взвинчивание только усугубит проблему! Мы делаем всё возможное, но для восстановления необходимо время. Вы получили перелом и критическое переохлаждение поврежденного нерва. Это сложный случай, и какое-то время ваша рука не будет вас слушаться. Но это пройдет.
– Когда, доктор? – Майк попытался сесть, но боль в сломанных ребрах уложила его обратно.
– Со временем, – уклончиво ответил медик. – Сейчас вам необходим покой. Мы отправим вас в Новую Америку первым же рейсом, там вам проведут углубленный курс терапии, и всё будет в порядке. Здесь мы стеснены в доступных методиках. Так что отдыхайте и ни о чем не волнуйтесь! – Он вновь посмотрел на медсестру: – Мистеру Батлеру на перевязку завтра, в это же время.
Врач сделал шаг в сторону и заговорил с другим пациентом. Майк посмотрел ему вслед и увидел лежащего на соседней кровати человека с короткими обрубками вместо ног. Сосед располагался совсем близко, в каком-то полуметре от него, и был весь утыкан капельницами и медицинскими датчиками. Он слабым голосом отвечал на вопросы доктора и постоянно шевелил перебинтованными культями, отчего у Майка возникла тошнота. Внезапно он вспомнил протез старого Джеймса, механическую кисть эксперта Бюро, черного от бесконечного ожога Мак Алистера, заледеневшие глаза Переса, смотрящие прямо на него… Их образы замелькали перед ним в бешеном круговороте, и над всем этим висели две жуткие твари, отгрызающие куски плоти от трупа инженера Мартинеса посреди залитого красным льдом десантного отсека перевернутого бронетранспортера. В какой-то момент Майк понял, что твари обгладывают уже не Мартинеса, а его загипсованную руку, но он не чувствует боли, словно кривые желтые клыки впиваются во что-то мертвое. За их спинами возник эксперт Бюро и с многозначительной ухмылкой показал ему жужжащий сервоприводами протез. Круговерть кошмарных видений обрушилась на Майка, и он истошно закричал, пытаясь вырвать руку из разгрызающих её пастей.
– Нет!!! Нет!!! – Он изо всех сил тянул её на себя, но всё было тщетно. – Моя рука!!! Отдайте мою руку, твари!!! Нет!!! Моя рука!!!
– Транквилизатор! – рявкнул доктор, наваливаясь на него всем телом. – Двойную дозу!
Майк извивался, стараясь стряхнуть с себя бросившегося на него монстра, и почти уже освободился, как вдруг что-то тонкое и острое больно вонзилось ему в шею, и вцепившиеся в него монстры вместе с хохочущими мертвецами начали быстро растворяться в наступающей отовсюду темноте.
Проснулся он от ощущения впивающегося в здоровую руку укола. Майк открыл глаза и обнаружил себя привязанным ремнями всё к той же складной кровати. Медицинская сестра брала у него анализ крови из вены и, увидев его открытые глаза, настороженно потянулась за заранее приготовленным шприцем.
– Как вы себя чувствуете, мистер Батлер? – вежливо поинтересовалась она, держа шприц наготове. – Вам удалось выспаться и отдохнуть?
– Мне… – Майк замялся, – мне надо в туалет. Почему я связан? Развяжите меня, мне надо в туалет!
– Вы можете воспользоваться уткой. – Медсестра, не выпуская из руки шприц с транквилизатором, другой рукой ловко выдернула из вены наполненный кровью ланцет, опустила его на стоящую рядом медицинскую тележку, уставленную склянками, мензурками и прочими больничными атрибутами, и, выхватив с её нижней полки медицинское судно, подоткнула его под сконфуженного Майка.
– Может, я сам… – стыдливо промямлил он. – Если вы развяжете меня, я вполне смогу…
– Я отойду, – успокоила его медсестра, – и вернусь через минуту. Я не могу вас развязать, это решение принимает ваш лечащий врач. Он скоро вас осмотрит. – Она покатила тележку дальше.
– Ты слишком буйный, парень, – меланхолично произнес безногий сосед, когда вернувшаяся сестра забрала у Майка утку и удалилась к другим больным. – Лучше поумерь пыл, и тогда не будешь привязан к кровати, словно опасный психопат. Вопли и угрозы твоей руке, один черт, не помогут, только заработаешь штамп в медкарте, а это прямая дорога на учет в психушку.
– Я… – Майк старался не смотреть на его подрагивающие культи. – Я не психопат! Мне слишком сильно досталось, я десять раз чуть не погиб за последние недели! Это был настоящий ад!
– Здесь всем досталось, если ты заметил, – безногий смотрел в потолок, его голос звучал тихо и безразлично, словно говорившему уже было на всё наплевать. – Мне хватило и одного дня. А руку – раз не отрезали сразу, значит, шансы ещё есть. Так что поменьше ори, из-за тебя уши болят.
– Извините, сэр… – на Майка вновь навалилась усталость, и он отвернулся от безногого, обводя взглядом окружающее пространство. – Мне надо отдохнуть.
Теперь он узнал это место. Склад запасных частей в центральном корпусе Барбекю. Только теперь из него убрали всё, оставив лишь голые стены, и плотно забили помещение ранеными и пострадавшими. Основная масса пациентов лежала на расстеленных на полу надувных матрасах, складные медицинские кровати, как у него, были далеко не у всех. Обилие раненых поражало, здесь находилось порядка сотни человек, и почти каждый из них не имел одной, а то и двух конечностей. От огромного количества уродливых культей, затянутых в стерильно-белые повязки с проступающими алыми пятнами, у Майка вновь началась тошнота, и он обессиленно откинулся на подушку, предпочитая не открывать глаза.
– Мистер Батлер, как ваше настроение сегодня? – Голос лечащего врача вывел его из тоскливого оцепенения. – Чувствуете ли нервозность или подавленность? Сестра сказала, что вы отказались от еды! Это не лучшее решение, ваш организм сейчас нуждается в пище для сопротивления болезням!
– Я не могу есть, – вяло отозвался Майк, открывая глаза. – Повсюду мерещатся отгрызенные руки и ноги. – Он кивнул на безногого соседа. – Тут я точно ничего в себя не запихну. Док, выпустите меня отсюда, больше никаких истерик, я обещаю!
– В другой палате ничем не лучше, – бесцветным голосом заявил врач. – Так что советую вам предпринять над собой усилие и пообедать. Я прикажу развязать вас, но вставать пока не рекомендую. У вас воспаление легких, сильные хрипы и легкое сотрясение мозга, не говоря уже о переломах руки, ребер и ключицы. Постельный режим – это единственное, что поможет вам подготовиться к перелету в Новую Америку. Иначе я не допущу вас к транспортировке, вы рискуете не вынести перегрузок и умереть от ураганного отека легких, кровоизлияния в мозг или болевого шока. Я думаю, вас не устраивает такая перспектива.
– Нет. – Майк подавился кашлем. – Я вас понял, док! Обещаю, со мной больше не будет никаких проблем! – Он мрачно смотрел, как врач тычет иглой в мертвую руку. – Ничего не чувствую. Док, скажите, только честно, её ещё можно спасти? У меня есть хотя бы шанс?
– Определенные шансы есть. – Медик принялся прослушивать ему легкие и проверять пульс. – Не в наших условиях делать точные прогнозы, этим займутся в Новой Америке, когда вы туда вернетесь. Пока же советую вам набираться сил. – Он закончил с Майком и отошел к безногому.
– Когда меня отвезут домой, док? – проводил его взглядом Майк. – Когда прибудет шаттл?
– Как только закончится буран, – ответил тот, склоняясь над подрагивающими культями соседа.
– Но разве он не закончился? – Майк посмотрел на табличку на кровати у своих ног. Выходило, что он находится в лазарете не более двух суток. – Он же стих, когда меня спасли!
– Вероятно, это было временное затишье, – пожал плечами медик, не глядя на него. – Я не работаю на поверхности и не знаю подробностей. Мне не до них, мистер Батлер. Как только прибудут шаттлы, вы отправитесь домой, я же сказал. А сейчас прошу меня извинить, у меня очень много работы. Отдыхайте.
Куэрри вынул из кармана письмо с емкой заключительной фразой, которая, впрочем, могла быть и вполне искренней. Письмо пришло от той женщины, о существовании которой Паркинсон не знал: морг «Пост» оказался не настолько велик, чтобы вместить все трупы, какие были. Он снова перечитал его под впечатлением разговора с Паркинсоном. «Ты помнишь?» Эта женщина не признавала, что когда умирает чувство, вместе с ним умирает и память о прошлом. Приходилось принимать ее воспоминания на веру, потому что в правдивости ей никто бы не отказал. Она была как та гостья, которая требует в хаосе закончившейся пирушки, чтобы ей отыскали ее собственную коробку спичек.
С полчаса Майк пролежал неподвижно, глядя в потолок и обдумывая слова медика. Он сказал, что в другой палате ничем не лучше. Значит, есть ещё одна палата, и раненых значительно больше. Выходит, после того, как спасательная экспедиция отбила Барбекю, шаттлы ушли назад, раз они должны прилететь снова. Но ведь снаружи буран… или они успели вылететь в тот самый период затишья, когда его спасли из бронетранспортера? Неужели все эти раненые пострадали в тот же день? Что тогда осталось от экспедиции?! И этот безногий, справа, он сказал, что ему хватило суток, чтобы остаться без ног, получается, он попал в мясорубку одновременно с ним? И так быстро оклемался после ампутации…
Он подошел к кровати и лег. Горячая подушка накалила шею, но сегодня ему было бы трудно вынести общество миссионеров за завтраком. Он подумал: одно-единственное я мог делать, и теперь это оправдает мое пребывание здесь. Обещаю и тебе, Мари, и тебе, Toute a toi, и другим тоже: ни со скуки, ни из тщеславия не стану я больше завлекать другое человеческое существо в свою безлюбую пустыню. Никому не причиню я больше зла, думал он и радовался, как радуется прокаженный, когда больничное затворничество наконец-то раскрепощает его от боязни заразить других. Мари Морель уже много лет как исчезла у него из мыслей, а сейчас он вспомнил тот день, когда впервые услышал ее имя. Он услышал его от студента — молодого архитектора, которому он помогал в занятиях. Они съездили на день в Брюгге и вернулись в залитый неоновым светом вечерний Брюссель и у Северного вокзала случайно столкнулись с этой девушкой. Он немного позавидовал своему скучному, ничем не примечательному спутнику, когда при виде его она вся просияла на ярком свету. Приходилось ли кому наблюдать, чтобы мужчина улыбался женщине так, как женщина вдруг улыбнется любимому — где-нибудь на автобусной остановке, в поезде, в бакалейной лавке за покупкой круп, улыбнется невзначай, такой непосредственной, открытой, такой радостной улыбкой? Обратное, пожалуй, тоже будет правильно. Ни один мужчина не способен улыбаться так деланно, как улыбается девица в зале публичного дома. Но та девица, думал Куэрри, подражает чему-то настоящему. У мужчин таких образцов для подражания нет.
– Всё это чушь собачья, – бесцветным голосом процедил безногий, словно отвечая его мыслям.