Дейч А Дж
Гарри из Дюссельдорфа
Александр Дейч
Гарри из Дюссельдорфа
Посвящаю
моему другу и помощнце
Евгении Малкиной-Дейч.
А в т о р
Богатой и содержательной была жизнь великого немецкого поэта XIX века Генриха Гейне. Он видел и детстве Наполеона и наполеоновские армии, оккупировавшие его родной Дюссельдорф, он учился в лучших немецких университетах, слушал лекции знаменитого философа Гегеля, ему довелось увидеть Гёте и беседовать с ним, он был в дружбе с русским поэтом Ф. И. Тютчевым и со многими немецкими выдающимися литераторами, художниками, артистами, музыкантами.
Последние двадцать пять лет своей жизни Гейне провел в Париже, где вращался в кругу таких выдающихся людей, как Бальзак, Жорж Санд, Шопен, Мюссс. В сороковые годы, в знаменательную пору европейских революций, Гейне стал другом молодого Карла Маркса.
Первая половина XIX века, наполненная большими историческими событиями, давала обильный материал для творчества Генриха Гейнепоэта-лирика, мыслителя, политического сатирика, публициста, драматурга, критика.
В книге Александра Дейча \"Гарри из Дюссельдорфа\" перед читателем проходит вся жизнь Генриха Гейне, исполненная страстной борьбы и творческого подвига. Мы живем вместе с поэтом в Германии.
Англии, Италии, Франции его поры, дышим воздухом его эпохи, участвуем в литературных и политических боях, проникаясь любовью и уважением к горячему, остроумному и глубокому человеку и ииэту, создателю прославленной на весь мир \"Книги песен\" и сатирической поэмы \"Германия. Зимняя сказка\".
Оформление С. Пожарского
ИЗДАТЕЛЬСТВО \"ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА\", 1980 г
I
ПО СЛЕДАМ ДЕТСТВА
ОТРЕЧЕНИЕ
Мартовское солнце едва пробивалось сквозь немытые окна с железными решетками. В классной комнате стоял обычный шум перед началом занятий. Мальчики прыгали через скамьи и столы, взбирались на высокую учительскую кафедру, прислоненную к стене, кричали на разные голоса, подражая домашним животным. На них косился со стены портрет строгого, одетого в красный военный мундир немолодого человека - герцога Максимилиана Иосифа, а за рамой портрета торчал солидный пучок розог, призванный напоминать, что отец - покровитель своих верноподданных может в случае надобности пустить в ход розги.
Высокий рыжий мальчик, дергая за полы худенького ученика с нежным, девически розовым лицом и светлокаштановыми волосами, дразнил его, выкрикивая нечленораздельные звуки, нечто вроде: \"Га-арр-ю\", \"га-рр-ю\".
Очевидно, это должно было означать что-то очень обидное, потому что лицо худенького мальчика залилось густой краской и слезы навернулись на глаза.
- Не смей дразнить меня, Курт! Меня зовут Гарри, и это совсем нe похоже на крик осла.
- Похоже, похоже! - не унимался Курт. И опя-ib выкрикнул имя Гарри \"но-ослнному\", вызывая смех школьников.
Ко вдруг Курт оборвал своя выкрики: его схватил за шиворот и оттащил от Гарри коренастый мальчик.
- Оставь Гарри в покое! Слышишь?! - строго сказал он.
Христиан Эсте (так звали защитника Гарри) погрозил кулаком Курту и увлек Гарри за собой. Они сидели за одним столом и всегда шли из лицея вместе.
Курт на этом не успокоился бы, но тут прозвенел ззоиок, мальчики разбежались по местам. Ректор Шальмейер, рослый старик с умным, энергичным лицом, одетый в фиолетовую сутану католического священника, не спеша вошел в класс и поднялся на кафедру.
- Лети, - торжественно сказал, ректор, - сегодня классов не б\\дст! Наш добрый герцог Максимилиан Иосиф (и ректор Шальмейер перевел глаза па портрет, висевший на стене, а также и на розги) сегодня отрекся от престола.
Класс взволнованно загудел. Мальчики плохо попали смысл сказанного наставником, но обрадовались, что занятий не будет. Рыжий Курт не удержался и закричал:
- Вот если бы герцог каждый день отрекался, было бы совсем хорошо!
Ректор строго взглянул на Курта и продолжал свою речь:
- Я прошу вас, дети, тихо и спокойно разойтись но домам, как полагается при подобном случае. Не толкайтесь на улицах и не приставайте к взрослым с ненужными расспросами. Собирайте книги и тетради... Курт, выйди к доске и прочитай молитву.
Курт подбежал к доске, вытянулся, как солдат, и прочитал латинскую молитву, глотая слова и не понимая их значения. Ректор Шальмейер сделал отпускающий жест и поплыл из класса. За ним побежали мальчики, стуча башмаками по мошепному каменными плитами л вору лицея.
Дюссельдорфский лицей, преобразованный из иезуитской коллегии, помешался в старинном францисканском монастрыре, вдоль стен которого протекал большой приток Рейна - Дюссель. В обветшалом здании лицея пахло сыростью: каменные полы кое-где поросли мхом, в классных комнатах со сводчатыми потолками было холодно и неуютн.). Учителя францисканского лицея были почти все священниками. Они вбивали в головы своих учеников латинский, греческий и древнееврейский языки, историю, геограюию, мифологию и, разумеется, немецкий и французский. Труднее всего приходилось изучать историю и географию. В самом начале XIX века на карте Европы не было ничего постоянного и сколько-нибудь усгойчивою.
Границы больших и малых государе гв то и дело передвигались, жители городов и деревень меняли свое подданство и присягали на верность то одному, то другому властителю. Наполеон Бонапарт, став императором Франции, стремился взять в свои руки судьбы всей Европы. Его огромные армии беспрестанно двигались по дорогам, совершали горные переходы, выигрывали сражение за сражением и подчиняли себе различные страны. Теперь пришла очередь и Германии. Раздробленная на четыреста мелких монархий, измученная рядом опустошительных войн, она не могла сопротивляться воле французского завоевателя. Мелкие немецкие княжества одно за другим оккупировались французской армией, а их правители отрекались от престола и бежали.
Такое событие произошло и в описываемое время, 24 марта 1806 года, в рейнском городе Дюссельдорфе, в столице маленького герцогства Юлих-Берг. Герцог Максимилиан Иосиф покинул свои владения, и на его место воцарился назначенный Наполеоном муж его сестры, маршал Иоахим Мюрат. Французский император охотно раздавал завоеванные земли своим родственникам.
В этот день на Рыночной площади царило большое оживление. Мрачное, серое небо нависало над городской ратушей, зданием театра и чугунной статуей кур4)Юрста Иоганна Вильгельма на коне. Люди толпились у дверей ратуши и читали большое объявление, вывешенное у входа. Это был манифест, в котором бывший курфюрст прощался со своими верноподданными, благодарил их за службу и освобождал от присяги. Курфюрст относился к своим подданным не лучше и не хуже, чем другие немецкис князьки: он так же, как и прочие, заставлял трудиться на себя крепостных крестьян и выжимал подати и налоги из горожан - ремесленников и купцов. Но немецкие обыватели в ту пору были до того раболепны, что не могли и представить себе жизнь без курфюрстов и герцогов, которых они с детства привыкли считать отцами-благодетелями. Вот почему многие из дюссельдорфских жителей искренне огорчались, узнав об отречении старого курфюрста, и не понимали, как же они будут жить дальше.
В пестрой толпе, наполнявшей Рыночную площадь и непрерывно сменявшейся, можно было увидеть и двух друзей-мальчиков-Гарри Гейне и Христиана Зете. Они протискивались к дверям ратуши, когда Гарри вдруг почувствовал, что его кто-то схватил за руку. Это был портной Килиан, живший на Болькеровой улице, неподалеку от дома Гейне.
Одетый в нанковую куртку, в которой он обычно сидел дома, в короткие панталоны и шерстяные чулки, спадавшие вниз и открывавшие голые коленки, Кнлиан дрожал от волнения. Он прижал к себе мальчика и сказал:
- Курфюрст приказал благодарить.
Гарри не понял слов Килиана. Христиан тоже ничего не мог объяснить, но, когда старый солдат-инвалид, выкрикивая слова манифеста, громко заплакал. Христиан тоже стал всхлипывать. Между тем па остроконечной крыше ратуши появились люди с молотками и топорами.
Они стали сбивать с фасада здания гербы бывшего курфюрста. Тут и Гарри стало как-то не по себе. Ему казалось, что мир рушится и солнце уже никогда не будет золотить окна ратуши. На балконе здания стояли советники ратуши-уважаемые дюссельдорфские жителис растерянно-постным видом. Гарри схватил товарища и потащил его за собой. Обычно на площади у памятника Иоганна Вильгельма стоял продавец яблочных пирожков, о которых нередко мечтали ребята. Веселый, краснорожий парень таинственно накрывал белым передником корзину со своим товаром и, завидев подходящего покупателя, начинал выкрикивать: \"Вот яблочные пирожки, совсем свежие, прямо из печки, и какой деликатный запах!..\"
Гарри взглянул на место, где обычно стоял продавец яблочных пирожков. Ведь Гарри каждый день, отправляясь в лицей, пересекал площадь и здоровался с парнем в белом переднике, как со своим добрым знакомым. Нет, мир еще не окончательно рухнул: парень, как всегда, прикрывал корзину передником, хотя и ничего не выкрикивал, потому что тоже был растерян. Когда мальчики поравнялись с ним, он слабо улыбнулся Гарри и приподнял передник. Гарри заглянул в корзинку; пирожки показались ему не такими аппетитными, как раньше, а сухими и сморщенными... Гарри и Христиан стояли у памятника и молчали. Христиан Зете вдруг спросил:
- О чем ты думаешь, Гарри?
- О яблочных пирожках, - мечтательно ответил Гарри. - Нет, о курфюрсте Иоганне Вильгельме. О том и другом.
- Не понимаю, - сказал Зете.
Гарри улыбнулся:
- Видишь ли, это длинная история. Мне моя нянька Ниппель рассказала, что, когда скульптор отливал статую курфюрста, не хватило металла, и тогда добрые женщины стали отдавать свои серебряные ложки на отливку. Так вот я и думаю, сколько яблочных пирожков можно было купить на все эти ложки!
Христиан весело рассмеялся:
- Ты всегда, Гарри, что-нибудь придумаешь! За это я тебя и люблю.
- И ведь сколько ложек проглотила эта статуя, хотя в ней нет никакого супа, - сказал Гарри.
Мальчики спохватились: пора было идти домой. Они расстались.
Гарри медленно шел по Болькеровой улице. Мысли его путались, события странно преломлялись в мечтательной голове. Несмотря на то что ему шел только девятый год, он был очень развит, много читал, и все прочитанное не забывалось, оставалось жить в его сознании и вызывало новые мысли и мечты. Иногда Гарри представлял себя капитаном на большом фрегате, смело бороздящем моря и океаны. Иногда он видел себя атаманом разбойников, которые отнимают несметные сокровища у богатых и раздают их беднякам. Ему нравился Карл Моор, герой шиллеровской драмы \"Разбойники\", он слышал в лицее имена древних героев, граждан Греции и Рима, искавших правды и справедливости, и ему хотелось подражать им.
Когда Гарри проходил мимо лавки колбасника, он увидел такую сцену: жирный колбасник с тройным подбородком говорил своей жене, проливавшей горькие слезы:
- Что ты плачешь, дура? Лишь бы была спина, а палка всегда найдется!
Гарри сразу понял, что колбасница плачет потому, что курфюрст отрекся, а муж ее утешает. Хорошо утешает! И Гарри захотелось поскорее узнать, какая же будет новая палка... Мальчик понял также, что не все любили бывшего курфюрста. Он только что видел, как в водосточной кагане валялся старый горбун Гумнерн и во все горло выкрикивал слова французской нссешли:
\"Cа ira, Ca ira\" [Припев революционной песни времеи французской революции 1789 года: \"Дело пойдет на лад\"]. Гумперцу, пожалуй, курфюрст тоже не нужен...
ДОМ НА БОЛЬКЕРОВОЙ УЛИЦЕ
На следующее утро Дюссельдорф наполнился торжествующими звуками военной МУЗЫКИ. Горожане бросились к окнам и балконам, хозяйки торопились убрать с подоконников одеяла и перины, которые проветривали с утра; многие вывешивали ковры, выставляли, несмотря на раннюю и холодную весну, горшки с цветами.
Гарри проснулся рано, тихонько оделся, чтобы не разбудить шестилетнюю сестру Шарлотту, и зашел в маленькую гостиную. Отец, по обыкновению, сидел в глубоком кресле, укутанный пудермантелем [Пудермантель - накидка из полотна, которую надевали на плечи перед бритьем и стрижкой], а парикмахер ловко причесывал его, орудуя горячими щипцами и пудря его золотистые волосы. При этом вездесущий парикмахер бойко рассказывал о том, что сегодня в ратуше будут приносить присягу новому герцогу - Иоахиму.
- Этот герцог, - говорил парикмахер, - самого знатного рода и женат на сестре Наполеона. Он отличается очень тонкими манерами и носит черные волосы, прекрасно завитые в локоны.
Отец весело засмеялся и ласково погладил по голове Гарри.
- Сын мой, - сказал Самсон Гейне, - запомни сегодняшний день - 25 марта 1806 года. Великая французская армия пришла в наш город.
- Как, и Наполеон? - воскликнул Гарри.
- И он, наверно, посетит наш Дюссельдорф. Тебе везет: сегодня тоже не будет классов. - И, увидя улыбку на лице сына, добавил: - Теперь мы будем жить поиному: мои дела пойдут хорошо, к все смогут покупать английский вельветин.
Гарри не знал еще, что такое вельветин, но в этом слове для него прозвучала мысль о благополучии дома на Болькеровой улице, где они жили. Мальчик часто слышал разговоры о сукнах, о торговле, о векселях и кредиторах. Он знал, что у отца есть лавка, где продаются сукна, и даже читал в \"Дюссельдорфской газете\" объявление. Мать бережно хранила номер газеты, где красивым крупным шрифтом было напечатано: \"Самсон Гейне оповещает уважаемых покупателей, что он живет на Болькеровой улице, вблизи Красного Креста, и там можно покупать по дешевым ценам разнообразные новомодные товары, кроме тех, которыми он торгует в своей лавке на Рынке\".
За утренним кофе Самсон Гейне неожиданно для всех появился в необычном виде: на нем был темно-синий мундир с бархатными небесно-голубыми отворотами и золочеными эполетами. В форме офицера гражданской гвардии, которую он носил, когда французские республиканские войска в первый раз оккупировали Дюссельдорф в 1795 году, Самсон Гейне еще больше привлекал внимание красивой внешностью. Правильные черты лица, благородные, размеренные движения - весь его облик напоминал скорее аристократа, чем скромного купца, не очень удачливого в своих делах. Десять лет назад, в июле 1796 года, Самсон Гейне, тогда тридцатидвухлетний жизнерадостный и беспечный человек, прибыл в Дюссельдорф из родного Ганновера, чтобы попытать счастья в торговле. К тому времени он уже успел узнать превратности судьбы: побывал в военных походах принца Кумберлендского и с тех пор сохранил страсть к лошадям и собакам. У него совсем не было денет, когда он появился в Дюссельдорфе с шестеркой отборных лошадей и несколькими рекомендательными письмами от влиятельных лиц, в том числе и от младшего брата, Соломона, гамбургского банкира.
Если Самсону Гейне не очень везло в коммерческих делах, то его ждала удача в другом: он познакомился с Бетти фон Гельдерн, дочерью недавно умершего известного дюссельдорфского врача Готшалка фон Гельдерна.
Как раз в то время, когда в Дюссельдорф прибыл Самсон Гейне, дом Гельдернов был погружен в глубокий траур: вслед за доктором Готи\'алиом в могилу сошел брат Бетти, молодой врач Ис.зеф. Осиротевшая семья состояла теперь из двух сестер - Бетти и Иоанны - и брата Симона.
Любимица всей семьи, добросердечная от природы и красивая, Бетти тяжело переживала двойной удар.
Самсон Гейне сразу понравился Бетти своей добротой и сердечностью. Его жизнерадостность и радужные надежды на будущее утешали девушку, находившуюся в горе.
Вскоре молодые люди решили пожениться. Но многочисленные родственники Бетти воспротивились ее браку с пришельцем. С большим трудом удалось Бетти настоять на своем. В начале февраля 1797 года состоялся брак Бетти фон Гельдерн и Самсона Гейне, а 13 декабря того же года в небольшом доме на Болькеровой улице родился их первенец, Генрих Гейне, или Гарри, как его звали в семье.
Торговые дела Самсона Гейне шли неважно, но молодой купец не унывал, и неизменная жизнерадостность поддерживала его в трудное время. Строгая и энергичная Бетти постепенно отучила мужа от пристрастия к карточной игре, лошадям и собакам. Как напоминание о прежних привычках, во дворе стояла сломанная карета, а в конюшне вместо лошадей жил дворовый пес, грязный и шелудивый, как бы в насмешку прозванный Красавцем. Со времен военной службы Самсон Гейне питал любовь к оружию и мундирам...
Когда он вошел в столовую, где его уже ждала вся семья, щеки Бетти покрылись счастливым румянцем - до того привлекательным показался ей муж в пышной военной форме. Она вспомнила то время, когда Самсон возглавил отряд гражданской гвардии в Дюссельдорфе и очень гордился тем, что ему с товарищами была поручена охрана порядка и спокойствия в городе. Он степенно проходил по Болькеровой улице во главе своего отряда и с рыцарским изяществом салютовал Бетти, стоявшей у окна.
Самсон Гейне был страстным поклонником всего французского. Он не раз повторял, что немцам не мешает поучиться принципам свободы у французов. После того как оккупационная армия покинула Дюссельдорф в 1801 году и в курфюршестве Юлих-Берг воцарился Максимилиан Иосиф, Самсон Гейне часто вспоминал о тех счастливых временах, когда на Рейне господствовал французский дух. Бетти не разделяла восторгов супруга: она была пламенной немецкой патриоткой и в господстве чужеземцев видела позор для Германии. Однако при этом она увлекалась учением французских просветителей XVIII века и зачитывалась педагогическими сочинениями Жан-Жака Руссо. Своего первенца, Гарри, она хотела воспитать по всем правилам новейшей педагогики. Когда мальчику исполнилось четыре года, его отдали в частный детский сад, где Гарри был единственным мальчиком среди девочек. Старая учительница водила детей на прогулку и рассказывала им глупейшие, сентиментальные истории. Вскоре Бетти убедилась, что лучше ей самой заняться воспитанием сына. Мальчик рос под наблюдением матери, которая была очень образованной. Еще живя в родительском доме, она помогала отцу в его научных работах и поражала посетителей доктора фон Гельдерна прекрасным знанием латинского языка.
Трезвая, рассудительная натура матери, ее любовь к здравому смыслу значительно расходились с поэтическими мыслями и мечтами мальчика. Он горячо любил сказки, легенды, народные песни, страшные истории с привидениями.
В это утро Гарри не сиделось за столом. Воспользовавшись тем, что мать загляделась на необычный костюм отца, мальчик незаметно выскользнул в переднюю, надел куртку и шапку и выбежал на улицу, где резко звучал барабанный бой.
- Гарри, Гарри! - позвала мать. - Куда он исчез?
Но появившаяся в дверях нянька Циппель испуганно сказала, что Гарри убежал на улицу. Бетти всплеснула руками, а Самсон добродушно сказал:
- Не пугайся, дорогая моя, он не маленький и с подоконника не свалится.
В каждой семье хранятся свои истории. Случай, о котором вспомнил Самсон Гейне, произошел, когда Гарри бьпо шесть лет. Однажды в жаркий летний день мальчик сет с книжкой на подоконник и стал задумчиво смотреть в окно. Разморенный жарой, он прилег и заснул, свесив гочоау вниз. Подоконник был узок, туловище свисало из окна. Проходившие по Болькеровой улице с испугом с. - елили за мальчиком. Они позвали мать, которая\' выбежала па мостовую. Расстелили пуховые перины подушки, ковры, чтобы ребенок, упав на улицу, не разбился Разбудить его боялись, так как от неожиданности он мог скатиться вниз. Войти в комнату тоже было опасно, потому что стук двери мог спугнуть спящего мальчика. Наконец мать решилась. Она сняла обувь, тихонько откоыла дверь и стала подкрадываться к окну, внизу, на улицe, замерли зеваки. Бетти протянутла руки, схватила сына и прижала его к груди. С улицы доносилось - \"Да здравствует мадам Гейне!.. Ура!..\"
\"Мама зачем ты меня разбудила? Мне снилось, что я в райском саду и птицы пели песни, которые я сочинил\", - сказал Гарри.
Услыхав о подоконнике, Бетти улыбнулась, но тут же сказала:
- Смотри, какая толпа на улице, его могут задавить.
- Не задавят, - уверенно сказал отец. - Не забудь, что он уже лицеист. Я встретил вчера ректора Шальмейера и он очень хвалит Гарри за успехи.
Действительно, Гарри в этот первый год ученья в лицее легко усваивал школьную науку и особенно увлекался древней и новой поэзией. Он мог рассказать наизусть все античные мифы и знал их не хуже, чем \"Гулливера\" Свифта или волшебные сказки Шарля Перро.
- Я даже рад, что он пошел посмотреть на французов. Он слишком любит книги, пусть увидит жизнь. Я в его возрасте...
Но тут Бетти добродушно пошутила над мужем:
- Знаю, знаю... Ты в его возрасте уже участвовал в походах принца Кумбсрлендского.
Самсон Гейне весело рассмеялся и обнял жену:
- В такой день я даже не могу рассердиться!..
ПОД ФРАНЦУЗСКИМ ЗНАМЕНЕМ
Макс Фриш
Войска Наполеона вступали в Дюссельдорф развернутым строем. Это был торжественный парад всех родов оружия. Но двум сторонам мостовой выстроились горожане; из окон, с балконов домов глядели любопытные.
А по улицам бодро шля французские гренадеры, мелькали штыки и ружье\', высокие медвежьи шапки, трехцветные кокарцы. Гарри сточл прмжаыпись к стене какого-то дома и смотрел на нескончаемый поток французских солдат. Пго внимание привлек высокий тамбурмажор\' в расшитом сенсором мундире. Он подбрасывал позолоченную булаву, ловко подхватывал ее в воздухе, успевая, при этом заметить, какое впечатление он производит на девушек, выглядывавших из окон.
Андорра
Гарри прибежал на Рыночную площадь. Она была переполнена народом. Здесь толпились мастеровые, мелкие торговцы, окрестные крестьяне; встречались и важные господа, хмуро сосредоточенные, брезгливо отстранявшиеся от грубого прикосновения какого-нибудь ротозея.
В толпе сновали ребятишки, и Гарри увидел долговязого Курта. Он не был с ним и дружбе, но в такой день все распри забываются, и Гарри с помощью Курта взобрался на конную статую Иоганна Вильгельма. Гарри восседал у самой лошадиной головы, а Курт примостился поближе к хвосту. Ото\'\"\" \".а было хорошо видно все, что происходило вокруг. На ратуше уже сверкал новый герб герцога Иоахима Мюрата. На чугунных зоилах балкона были разостланы пышные бархатные покрывала, а городские советники, только вчера выглядевшие довольно уныло, стояли теперь приободрившись, в новых одеждах, и казалось, что их лица тоже перекроены на французский манер, как и вся ратуша, где у входа стояли на карауле два рослых французских ^гренадера.
Толпа шумела на площади, мелькали взволнованные, красные лица. Гарри прижимался к длинному парику курфюрста Иоганна Вильгельма, и ему чудилось, что чугунный курфюрст шепчет: \"Крепче держись за меня!\"
Но вот на крепостном валу загремели пушечные выстрелы, церемония присяги в ратуше окончилась, и на балкон вышел бургомистр в красном сюртуке, как это полагалось в торжественных случаях. Он произнес длинную речь, и Гарри казалось, что эта речь растягивается, как ванный колпак из резины. Гарри ничего не понял из слов бургомистра и только разобрал одну фразу: \"Мы хотим вас сделать счастливыми\". Заиграли трубы, забили барабаны, и все громко закричали: \"Виват!\" Долговязый Курт так развеселился, что чуть не слетел с коня, а Гарри крепко ухватился за старого курфюрста, потому что у него закружилась голова.
Когда Гарри прибежал домой, его встретила взволнованная мать. Она не знала, что делать: радоваться возвращению сына или бранить его за то, что он доставил столько беспокойства. Мальчик молчал и, придя в себя от волнения, только смог сказать: \"Нас хотят сделать счастливыми, и потому сегодня опять нет классов\".
Прошло несколько дней, и жизнь в Дюссельдорфе вошла в свою колею. У многих горожан стояли на постое солдаты и офицеры. Гарри очень обрадовался, когда узнал, что у них поселился французский барабанщик.
Его вскоре все стали звать мосье Ле Гран. Самсон Гейне подолгу беседовал с барабанщиком, рассказывая ему, каждый раз с изменениями и дополнениями, о том, как он участвовал в походах. Барабанщик, небольшого роста, с огромными черными усищами и огненно-черными глазами, говорил, в свою очередь, о тех сражениях, в которых он принимал участие. Из его уст сыпались имена наполеоновских генералов; он играл названиями чужеземных городов, рек и полей сражений. Маленький Гарри как завороженный слушал рассказы мосье Лс Грана.
Пьеса в двенадцати картинах
Барабанщика поместили в полутемном чуланчике, но и тут он сумел устроить солдатский уют: повесил на стенах какие-то картинки, а свою походную постель покрыл трехцветным одеялом. В каморку к Ле Грану нередко украдкой забегал Гарри. Мать, очень недовольная постоем французского барабанщика, запрещала сыну общаться с ним. Но Гарри тянуло к солдату, овеянному славой походов и победоносных битв.
Перевод с немецкого Юрия Архипова и Андрея Викторова
Посадив мальчика на колени, мосье Ле Гран рассказывал ему про французскую революцию. Он описывал сцену взятия Бастилии с такой живостью, как будто это произошло вчера, а не семнадцать лет назад. Тогда мосье Ле Гран еще не был барабанщиком; мальчиком он бегал по улицам Парижа и вместе с восставшим народом шел на приступ Бастилии. В глазах мосье Ле Грана сверкали слезы, когда он вспоминал день 14 июля 1789 года. Рассказывая, он бил в свой барабан и припоминал звуки, которые слышал в тот памятный день.
Мосье Ле Гран уверял, что при помощи барабана можно научиться французскому языку. Он барабанил революционные марши, объясняя такие слова, как \"свобода\", \"равенство\" и \"братство\"; когда хотел передать слово \"глупость\", барабанил назойливый немецкий Дессауский марш. Гарри даже обижался, когда он, произнося слово \"Германия\", выстукивал мелодию, под которую на ярмарках танцевали дрессированные собаки.
Действующие лица
Шло время... Французский правительственный комиссар Беньо проводил в оккупированных землях демократические реформы. Все дворянские привилегии были отменены; католики, протестанты и евреи уравнены в правах. В Рейнской области, в которую входил и Дюссельдорф, стали развиваться торговля и промышленность.
А н д р и
На первых порах население было удовлетворено французским владычеством, уничтожившим феодализм и крепостное право.
С е н ь о р а
М а т ь
Самсон Гейне, радуясь успехам сына, который хорошо переходил из класса в класс и пользовался любовью ректора лицея Шальмейера, стал задумываться о его дальнейшей судьбе. Не раз он заводил споры с женой, хотевшей видеть сына ученым. Но она не любила поэзии, к которой Гарри чувствовал склонность, и ни за что бы не согласилась, чтобы сын ею занимался. Самсон Гейне предпочитал для Гарри военную карьеру. Обычно не слишком многословный, он в таких случаях произносил длинные речи в защиту своего мнения.
Учитель
- Надо понимать, - говорил он, - что наше времяэто время великих полководцев и славных завоеваний.
С в я щ е н н и к
Неужели, Бетти, тебе не хотелось бы видеть нашего Гарри в мундире наполеоновского генерала?
С о л д а т
И он ей тут же напоминал о судьбе одной ее подруги, которая вышла замуж за французского офицера, произведенного Наполеоном в герцоги.
Т р а к т и р щ и к
Со временем, - продолжал Самсон Гейне, - этот герцог станет королем, а твоя подруга королевой, - И он заканчивал свою речь шуткой: - Разве ты не хочешь, чтобы и твой сын был королем? Гарри Первый. Звучит неплохо?
С т о л я р
Сам Гарри был увлечен французами и Наполеоном.
Д о к т о р
Он до того полюбил мосье Ле Грана, что чистил медные пуговицы на его мундире и натирал мелом его белый жилет.
П о д м а с т е р ь е
Как-то раз, сидя на мшистой скамейке дюссельдорфского Дворцового сада, Гарри погрузился в чтение. Он очень любил \"Дон-Кихота\" Сервантеса и много раз перечитывал эту книгу. Рыцарь Печального образа пленял Гарри своим благородством и душевной чистотой. Разве Дон-Кихот из Ламанчи был виноват в том, что мир так зол и жесток? Ведь рыцарь хотел защитить всех обиженных и обездоленных, но это ему не удавалось, и он каждый раз гюпадал в беду и испытывал разочарование.
И д и о т
Гарри часто плакал от огорчения, когда видел, что ДонКихот честно сражается с ветряными мельницами или принимает медный таз цирюльника за шлем грозного волшебника.
Н е к т о
Б а р б л и н
Гарри с увлечением читал бессмертную книгу Сервантеса, но вдруг его внимание привлек какой-то шум. Он поднял голову и увидел, как по широкой аллее Дворцового сада медленно двигалась кавалькада. Солнце, пробиваясь сквозь листву, играло на золоте военных мундиров. Впереди на маленькой белой лошадке ехал французский император. Он спокойно сидел в седле, одной рукой высоко подняв поводья, а другой нежно похлопывая свою лошадь по -красиво изогнутой шее. Гарри охватил восторг. Ему почудилось, что он во сне и это не Наполеон едет по саду в сопровождении своей свиты, а какойто античный бог, отправившийся на прогулку в священные рощи Греции.
Е в р е е в е д
Верховая езда в аллеях Дворцового сада строго запрещалась. За нарушение правила взимали штраф в пять талеров. Гарри припомнил это и улыбнулся. Конечно, ни один из полицейских не решился бы задержать императора я взыскать с него положенный штраф, ц он ехал спокойно и уверенно в своем зеленом мундире и исторической треугольной шляпе. Глаза Наполеона казались ясными как небо, на его губах играла улыбка. Но мальчик подумал, что стоит свистнуть этим губам, и от всех князей, попов и вельмож не останется следа во всем мире.
Солдаты в черной униформе.
Лоб императора был нахмурен, словно в нем гнездились угрозы грядущих боев.
Жители Андорры.
Гарри отбросил книгу. Он забыл о бедном Дон-Кихоте, который неудачно хотел устроить мир по-своему, и думал только о нем, о французском императоре, заставлявшем народы подчиняться своей воле.
\"НОЕВ КОВЧЕГ\"
Семья Гейне постепенно увеличивалась. После сестры Шарлотты появились на свет еще два брата - Макс и Густав. Гарри, наслушавшись народных сказок, жалел, что в их семье нет, как в сказочных семьях, семи братьев.
П р о л о г
И он мечтал о том, чтобы быть одним из семи принцев, сыновей короля какой-то волшебной страны. Мальчик привык создавать жизнь в своем воображении. У него уже был свой мир, полный причудливых фантазий.
Но действительность оказывалась совсем иной. Увы, его отец совсем не походил на сказочного короля. Дела Самсона Гейне шли с каждым годом все хуже и хуже, надежды на расцвет торговли при французах быстро исчезли. Ввоз английских товаров в прирейнские области был закрыт, а торговля отечественными сукнами тоже стала ограниченной из-за таможенных рогаток. Самсону Гейне пришлось искать других заработков. Одно время он взялся распространять государственные лотерейные билеты; не пренебрегал и разными коммерческими делами.
НЕКТО. Андорра этой пьесы не имеет ничего общего с действительно существующим карликовым государством того же названия; не имелось в виду также никакое другое действительно существующее карликовое государство; Андорра – это…
Однажды Самсону Гейне довелось прочитать в случайно попавшей к нему амстердамской газете, что там умер некий фон Гельдерн и нотариальная контора разыскивает его родственников для вручения им наследства в тринадцать миллионов гульденов. У Самсона Гейне закружилась голова. Не желая слушать ни доводов, ни советов благоразумной жены, он вместе с одним дальним родственником отправляется в далекий и утомительный по тем временам путь в Амстердам. В доме царит радостное ожидание. Даже скептическая Бетти Гейне не теряет надежду, что колесо счастья повернется в их сторону.
Маленький Гарри живет самыми сладкими иллюзиями, ему уже кажется, что он станет сыном миллионера и отправится в кругосветное путешествие увидит берега Ганга, пальмы и лотосы юга, голубоватые льды Гренландии...
Погоня за наследством оказалась призрачной. Дюссельдорфская семья фон Гельдерн не имела никакого отношения к покойному богачу, и Самсон Гейне напрасно растратил свои скудные сбережения на ненужную поездку в Амстердам. Ему не удалось разбогатеть подобно его брату Соломону Гейне, который к тому времени уже стал крупным гамбургским банкиром.
Появляется Андри. Он подходит к музыкальному автомату, кидает монету и нажимает кнопку.
9Гитара – Задумчивая
Но, если семья Гейне и не знала прочного материального благополучия, все же мир и согласие жили в скромном доме на Болькеровой улице.
После того как мосье Ле Гран покинул город, потому что ему по приказу командира пришлось отправиться в новый военный поход, - в чуланчике, где он жил, поселился Гарри. Барабанщик унес с собой и картинки со стен, и походную кровать, - оставил на память только портрет Наполеона, который продолжил висеть на стене чуланчика. Здесь Гарри пристроил полочку для книг.
Часто в длинные зимние ночи мальчик, надев на себя отцовскую шубу и вязаный колпак (потому что чуланчик плохо отапливался), просиживал далеко за полночь над какой-нибудь увлекательной книгой. Иногда приходилось прерывать чтение, потому что догорала восковая свечка, выпрошенная им у кухарки. Гарри тсхо сидел в чуланчике, боясь, чтобы мать не застала его за книгой в такой поздний час. Ежась от холода, он читал до тех пор, пока серый рассвет не врывался в его окснце. Он плакал горькими слезами над гибелью Кая и Тиберия Гракхов, Робеспьера и Сен-Жюста - прославленных борцов за свободу.
…Андорра это…
Гарри добывал книги у своего дяди Симона фон Гельдерна, слывшего среди горожан чудаком и даже своим внешним видом выделявшегося среди дюссельдорфских жителей. Симон фон Гельдерн одевался по старсфранцузской моде- носил длинный сюртук с расходившимися полами, что делало его похожим на трясогузку, короткие штаны с белыми шелковыми чулками и башмаки на пряжках. За плечами у него висела длинная косичка, которая болталась из стороны в сторону, когда этот порывистый и подвижный человек шел но улице, погруженный в свои мысли. У него была страсть к сочинительству. Он писал па разные-главным образом политические-темы очень тяжелым, канцелярским слогом, усвоенным им в иезуитской коллегии. Это был благородный и добрый человек, который любил больше всего на свете книги и хотел во что бы то ни стало приносить пользу обществу.
Однако он не занимался каким-либо определенным делом, а считался чем-то вроде \"частного ученого\".
Когда соседские старушки являлись к Симону 4\'он Гсльдсрну за медицинским советом, думая, что он унаследовал знания своего отца и брата, добродушный Симон приходил в ярость и прогонял их из дому.
В проемах штор появляются все актеры, одевают костюмы.
Гарри очень любил свое. о дядю Симона, что не мешало ечу иногда подшучивать над его длинным носом или старомодной косичкой.
- Дядя, правда, что ваш нос сделался таким длинным потому, что вы сами его вытянули?-лукаво спрашивал Гарри.
Дядя Симон сердился, бранил племянника за непочтительность и тут же принимался дергать себя за нос.
Иногда Гарри просил разрешения у дяди подергать его за косичку, как за дверной колокольчик, и по этому поводу Симон фон Гельдерн читал Гарри нотацию, уверяя его, что никогда еще в мире нс было таких распущенных и невежливых детей, как теперь.
…Андорра это - название модели.(Бьет в гонг. )
Посещение дяди Симона было всегда праздником для Гарри. В свободную минуту он б?жал на улицу, где стоял старинный дом, узкий и высокий, а над его входом было высечено из камня пестро раскрашенное изображение Нс.ева ковчега. Поэтому и дом назывался \"Ноев ковчег\". Симон фон Гельдер\" унаследовал его от отца, дедушки Гарри. С каким трепетом дергал Гарри за ручку звонка, боясь, что дяди нет дома! Но вот за дубовой дверью раздавались мелкие шажки, и, шлепая домашними туфлями, дядя Снмон открывал двэрь. Из маленькой передней, пахнувшей едким запахом старинных книг, Гарри проходил вслед за хозяином в его кабинет, где было нагромождение шкафов, столов, толстых и тонких томов, газет, журналов, брошюр, глобусов, географических карт, гравюр и картин. Симон фон Гельдерн считал, что он серьезно занимается воспитанием Гарри. Он вел с мальчиком нескончаемые разговоры на самые отвлеченные темы, рассказывал ему о сущности красоты, о смысле жизни, о свободе и насилии, о республике и монархии. Гарри часто спорил с дядей, не соглашался с ним, но тем не менее всегда преклонялся перед умом и благородством Симона фон Гельдерна. Обычно дядя усаживал племянника в глубокое кожаное кресло и читал ему свои статьи и брошюры, в которых далеко не все было понятно Гарри. Но Симон читал с таким воодушевлением и так при этом жестикулировал, что его бедная косичка смешно подпрыгивала за спиной.
Надо было заслужить особое расположение дяди Симона, чтобы он разрешил Гарри подняться на чердак. Это не был обычный чердак, на котором просушивали белье и хранили дрова и уголь на зиму. Для Гарри чердак \"Ноева ковчега\" представлялся заколдованным царством, а путешествие туда было путешествием в далекое и заманчивое прошлое.
Барблин и Солдат занимают места для начала первой сцены.
Дядя Симон торжественно вручал племяннику тяжелый, заржавленный ключ. По внутренней деревянной лестнице с дрожащими ступенями, в полной темноте, Гарри взбирался на чердак, вставлял ключ в почерневшую дубовую дверь, и через мгновение он уже был в загадочном и манящем царстве прошлого.
Круглое, затянутое паутиной окно струило бледный свет. Единственное живое существо, обитавшее в этой стране мертвых вещей, - толстая ангорская кошка важно шествовала по чердаку, не обращая внимания на маленького пришельца. Все, что находилось здесь, было уже хорошо знакомо Гарри, но он снова и снова смотрел на полусгнившую люльку, в которой когда-то качали его мать, на безногие кресла и стулья, валявшиеся по углам, на сундуки и корзины, набитые всякой рухлядью. Ощипанное чучело попугая покойной бабушки сверкало единственным стеклянным глазом, и это всегда наводило страх на мальчика. Он каждый раз как бы сызнова окунался в этот забытый и никому не нужный мир. С улицы глухо доносились голоса прохожих и стук извозчичьих колес, но эти слабые отголоски жизни не смущали мальчика, погруженного в свои мечтания. Он прикладывал к губам сломанную флейту, на которой училась играть когда-то его мать, и флейта издавала тоненькие, тоскливые звуки.
Картина первая. Площадь Андорры.
Но особенно привлекательным был для Гарри тот угол чердака, где находились колбы, реторты, астронорличсские приборы и ящики с магическими книгами, написанными арабскими, древнееврейскими и коптскими письменами. Гарри хорошо знал, что все это странное имущество привез с собой Симон фон Гельдсрн, только не дядя, а брат деда Гарри, носивший то же имя.
Про него в семье существовало множество интересных рассказов. Он был прозван \"Восточником\", потому что неизвестно по каким причинам покинул родину и многие годы скитался по восточным странам. Особенно долго он пробыл в Северной Африке, где одно бедуинское племя избрало его своим шейхом. Воинственные кочевники нападали на караваны и обогащались за счет незадачливых купцов. Однако \"Восточник\" не был просто разбойником. Он был одним из тех авантюристов, полуфанатиков-иолушарлатанов, которых так много расплодилось в XVIII веке. Симону фон Гельдерну были знакомы магические лженауки, и он успешно пользовался ими, когда вернулся на родину. Его видели при дворах многих мелких князьков, где он входил в доверие и потом должен был бежать. Его спасало искусство верховой езды, усвоенное им на Востоке.
В диковинном сундуке двоюродного дедушки Гарри нашел его записную книжку. Мальчик перелистывал тонкие, пожелтевшие страницы, таившие какой-то странный запах тропических цветов. Но прочитать, что там было написано, Гарри не удавалось. Симон, очевидно из осторожности, делал свои записи арабскими и коптскими письменами. Иногда попадалось несколько строк пофрапцузски, но это были цитаты из каких-то неведомых поэтов. Порой, когда Гарри перебирал чердачный хлам, ему виделись далекие аравийские степи, желтое море песка и серебристая струйка воды в оазисе, где гордо высились финиковые пальмы. Стоило мальчику зажмуриться, и он уже не был на чердаке \"Ноева ковчега\", а мчался на горячем коне в знойной пустыне, размахивая в воздухе сверкающей саблей. А за ним неслись чернобородые бедуины и выкрикивали какие-то гортанные слова. Как-то раз ему показалось, что два всадника сошлись в бою и один из них на скаку снес голову другому. Алым потоком хлынула кровь. Гарри вскрикнул и упал без чувств на деревянный настил чердака. Когда дядя Симон, обеспокоенный долгим отсутствием Гарри, поднялся на чердак, он увидел мальчика, распростертого па полу. Симон привел Гарри в чувство, дал успокоительных капель и осторожно свел его по лестнице. Он усадил Гарри в кресло в своем кабинете и спросил с нежностью:
- Что с тобой, мой мальчик? Чего ты испугался?
Гарри был бледен. Он судорожно схватился рукой за висок, помолчал и потом ответил:
К а р т и н а п е р в а я
- Я не знаю, как тебе сказать, дядя Симон... Мне кажется, что дедушка \"Восточник\" и я - это одно лицо.
Я видел себя в пустыне, ты говорил с бедуинами на их языке, мы понимали друг друга, и я был в таком же белом наряде, как они. И в то же время я понимал, что я - это я, а не мои покойный дедушка. Что это все значит?
- Очень просто, - ответил дядя Симой: - v тебя слишком пылкое воображение. Я хотел бы, чтобы ты был сочинителем, чтобы ты писал такие же статьи и брошюры, как я. Это приносило бы пользу обществу, по ты, я вижу, нс способен к этому. У тебя слишком большое воображение, а оно вредит тому, кто хочет оставаться на почве фактов. Может быть, из тебя бы получился неплохой поэт, но я, как и твоя мать, не люблю ни поэзии, ни прочих суеверий. А на чердак я тебя больше не пущу.
Барблин белит. Рядом андоррский Солдат.
РЫЖАЯ ИОЗЕФА
Раз в неделю, по пятницам, Самсон Гейне вставал особенно рано. Поспешно выпив чашку кофе, он отправлялся в гостиную, где уже был накрыт стол синим сукном и в двух медных подсвечниках горели сальные свечи, бросая красноватый отсвет на большие и маленькие мешочки с деньгами, горкой лежавшие на столе.
Барблин. Вот если бы ты не пялился все время на мои коленки, то и сам бы видел, что я делаю. Белю, вот что. Завтра праздник святого Георгия, чтобы ты знал. Я белю отцу дом. А вот вы, солдаты, вы что делаете? Пальцы за ремень, и пошли слоняться по улицам, - только и ждете, что какая-нибудь из нас нагнется, а вы и рады ей сразу под блузку зыркнуть.
Самсон Гейне как член общества попечения о бедных с удовольствием выполнял долг оказания помощи нуждающимся. Трудно было бы найти более подходящего человека для этой миссии. Самсон Гейне был очень отзывчивым, добрым и учтивым со всеми, даже с самыми бедными.
нe довольствуясь общественными суммами, собранными для раздачи, он жертвовал и собственные деньги, раскладывая их в отдельные мешочки. По своему усмотрению он вместе с мешочком от общества попечения вручал бедняку и свой мешочек. Практичная Бетти не раз попрекала мужа за расточительность и утверждала, что недалек тот час, когда он сам будет стоять с протянутой рукой. Но, хотя дела Самсона Гейне шли неважно, он только посмеивался над словами жены.
Солдат хохочет.
В одну из таких пятниц отец разбудил Гарри, велел ему встать и при этом произнес речь, как всегда тщательно подготовленную заранее: ведь говорить ему было трудно - красноречием он не отличался.
- Сын мой, - сказал спокойно, но торжественно Самсон Гейне, - я хочу, чтобы ты присутствовал при раздаче денег нуждающимся. В мире столько злых и жестоких людей, что все твои лицейские учителя, включая и ректора Шальмейера, не могут научить добру. Вставай, одевайся и приходи в гостиную. Там ты будешь учиться добру! Ты ведь не маленький, тебе уже пятнадцать лет.
Когда Самсон Гейне усадил Гарри рядом с собой на высокий стул за большой стол с медными подсвечниками и мешочками с деньгами, он сказал сыну как бы в дополнение своей речи:
Я помолвлена.
- Есть люди, которые утверждают, что у них доброе сердце, но от этого сердца до кармана с кошельком очень далекое расстояние и между их добрым намерением и выполнением его время тащится, как почтовый дилижанс.
Солдат Помолвлена! Помолвлена – не выдана еще.
Но у истинно добрых людей это расстояние покрывается с быстротою арабского скакуна.
Между тем в передней уже раздавался гул голосов и шарканье ног. Наконец няня Цнипель, исполнявшая в эти дни роль привратника, открыла дверь в гостиную и сказала:
Барблин. Нечего скалиться, тут тебе не цирк.
- Входите поодиночке, один за другим и вытирайте ноги.
Солдат. У него что, грудь цыплячья?
Из передней к столу протянулась длинная очередь. Тут были бедняки разных возрастов: седые старики, женщины на костылях, даже маленькие дети, круглые сироты. Самсон Гейне хорошо знал своих клиентов. Он разговаривал с каждым из них, справляясь о делах и здоровье, а Гарри ему подавал мешочки, которые бедняки прятали, рассыпаясь в благодарности. К столу подошла старуха Фладер. Вернее, ее приволок внучек, рыжий мальчик со злыми зелеными глазками, по имени Юпп.
Барблин. Это почему же?
Гарри хорошо знал этого соседского мальчика, который постоянно дразнил его, как и другие мальчишки, крича имя Гарри по-ослнному, задевая его длинной удочкой и бросая в него \"лошадиные яблоки\". Юпп сердито взглянул на Гарри и тотчас же опустил глаза, поддерживая дряхлую бабушку. Самсон Гейне подал ей стул и старался подбодрить старуху, очевидно СТОЯВШУЮ на краю могилы. Высохшая, бледная, скорее похожая на привидение, чем на человека, старуха Фладер лопотала тихим дребезжащим голосом слова признательности и при этом положила руку на голову Гарри, как бы благословляя его. Обращаясь к внуку, она сказала растроганно:
- Юпп, поди поцелуй ручку милому мальчику.
Солдат. А потому, что ты его показать боишься.
Должно быть, она это сказала потому, что Гарри сам протянул ей два мешочка. Юпп состроил кислую гримасу, но выполнил приказание бабушки.
От поцелуя Юппа Гарри жгло, как от укуса змеи.
Барблин. Отвяжись!
Смутившись, Гарри вынул из кармана несколько медных монет, все свое достояние, и подал Юппу. Тот, не сказав ни слова, пересчитал монеты и равнодушно сунул их в карман куртки. Впоследствии, встречая Гарри на улице, Юпп по-прежнему дразнил его, задевая удочкой, и бросал в него \"лошадиные яблоки\".
Когда Самсон Гейне роздал все мешочки и закончил прием бедняков, нянька Циппель открыла окна, чтобы проветрить комнату, в которой стоял густой чад от нагоревших сальных свечей. Самсон Гейне вскоре ушел к себе; тут нянька поманила Гарри и таинственно сказала
Солдат. Или, может, он плоскостопый?
- Иди сейчас же ко мне на кухню.
Барблин. Почему это плоскостопый?
Гарри не заставил себя просить дважды. Кухня с детства таила для него какое-то очарование. Это был особый мир вещей и людей, ни с чем не сравнимых. Кухарка орудовала у очага ухватами, кочергами и длинными ложками: таинственно кипел котелок, и вода, булькая, шеитала какие-то странные истории; черный кот, любимец Циппель, грелся у огня, мерцая темно-зелеными глазами. Здесь по вечерам бывало особенно уютно, когда Циинель рассказывала страшные сказки о белых призраках, появляющихся в полуразрушенных рейнских замках в дни полнолуния, о девушках, утопившихся в реке и ставших русалками, о злоключениях Оттилии, королевской дочери, на чужбине и о многом другом. Гарри впитывал в себя народные сказки и поверья. Его горячее воображение рисовало все эти волшебные истории с большой ясностью: по ночам сказки старой Циииель, песни, которые она пела мальчику, отражались в его путаных, загадочных снах. Иногда Бетти появлялась на кухне и разгар рассказов Ципиель и безжалостно прогоняла Гарри в комнаты, несмотря на его мольбы. Порой кухню пoсещала старуха с трясущейся седой головой и дрожащими руками. Голова ее была покрыта темным платком, носила она какую-то странную одежду, напоминавшую древнегреческий хитон, а рука ее всегда сжимала толстую сучковатую палку. Удивительно было видеть ее среди городских улиц, потому что она напоминала лесную колдунью, жившую где-нибудь в дикой чаще. И действительно, эту женщину, имени которой никто не знал, считали ведьмой. Все звали ее Гохенкой, так как она была родом из города Гоха. Гохеика занималась колдовством и знахарством. Говорили, что она хорошо излечивает от дурного глаза. Поэтому-то Циппель и позвала Гарри на кухню. Она испугалась за своего питомца, услышав, как старая Фладер нашептывала что-то, обращаясь к Гарри.
Солдат. А чего же он с тобой не танцует?
И хотя это были слова благословения, Циппель все же, нз суеверия, первым делом трижды плюнула на голову мальчика, чтобы отвести сглаз. Гарри не противился этому: он не хотел огорчать свою няньку, которую очень любил за сказки и песни. На кухне сидела Гохенка. Она уже знала, что от нес требуется. Не здороваясь с Гарри, Гохенка обожгла его колючими черными глазами. Затем приступила к делу: намочив скрюченный палец слюной, она провела им по лицу Гарри, шепча какие-то заклинания. Гарри даже показалось, что она произносит латинские слова: но, как он ни был силен в латыни, он не мог разобраться в смысле ее заклинаний, да едва ли и старуха знала, что она говорит. Лицо ее было сурово-сосредоточенным, морщинки змеились по щекам. Она отрезала несколько волос на голове мальчика, пошептала над ними, затем взмахнула рукой по воздуху. Лицо Гохенки посветлело, и она сказала, обращаясь к Циппель: