— А как ты, вор, будешь приветствовать ее? — спросил Генд Альтала, и глаза его загорелись огнем.

Автомобиль тоже прибавил скорость. О случайном совпадении не может быть и речи.

— Я брошу ей вызов, — отвечал вор, — так же, как я бросаю вызов тебе, как я бросаю вызов твоему Хозяину.

Майкл побежал.

— Ты бросаешь свой ничтожный вызов некстати, Альтал, — с глубочайшим презрением молвил Генд, сверкая горящим взором. — Ибо Гелта, Королева Ночи, одолеет тебя, а я — служитель Тьмы — унесу тебя в бездну, и Дэва — Всевластитель — призовет к себе твою душу.

И засмеялся Альтал.

Лимузин с визгом рванул следом за ним, разбрасывая задними колесами камешки. Запахло горелой резиной, из-под покрышек вырвался черный дым. Ноги Майкла бешено мелькали, по мышцам разлился адреналин. Он понятия не имел, куда бежит; все указатели были на немецком. Сверкающий черный лимузин, стремительно настигая его, расплылся в темное пятно. Майкл понял, что машина попытается его сбить. Рев двигателя становился все громче. Майклу показалось, что где-то вдалеке послышался испуганный крик. Нужно было срочно что-то делать. От смерти его отделяли считанные мгновения. Черная машина немецкого производства уже почти его настигла. И тут Майкла вдруг пронзила мысль: если он погибнет, что станется с Мэри?

— Твоя иллюзия неправдоподобна, Генд, но можешь цепляться за нее, если иначе нельзя. Прижми ее покрепче к своей груди, и будь как можно осторожнее. Но несмотря на все твои старания, я украду у тебя иллюзию прямо из-под носа и снова сделаю так, чтобы солнце пошло своим обычным ходом. Время не вернется туда, откуда оно ушло. Твои иллюзии безумны, а проклятия — тщетны. Я бросаю вызов тебе в лицо, служитель Тьмы, более того: я бросаю вызов в лицо твоего Хозяина, который никогда не станет моим.

И Генд закричал…

Резко свернув направо, Майкл оказался в переулке, заставленном мусорными баками, темном, словно оставшемся от средневековья. Слишком тесном для лимузина. Послышался визг покрышек, цепляющихся за мостовую. Майкл не обернулся. Через мгновение по узкому переулку раскатился скрежет сминаемого, рвущегося металла. Спугнув двух котов, Майкл запрыгнул на мусорный бак и перескочил на соседний забор. И только оказавшись наверху, рискнул оглянуться назад. В противоположном конце переулка лишь яркое пятно солнечного света. Лимузин исчез.



Майкл спрыгнул на полоску диких цветов, растущих на краю, судя по всему, большого парка. В самом сердце этого оазиса сверкала гладь озера, слева зеленела сочная лужайка, вдалеке виднелась детская площадка. И здесь были люди. Много людей. Любители рано вставать, которые пришли сюда ради утренней пробежки, покатать в колясках малышей, насладиться прогулкой со своими возлюбленными. Люди, занятые повседневными делами. Здесь можно легко раствориться. Бесследно затеряться.

…и Альтал проснулся.

— Ты с ума сошел? — почти закричала на него Эмми, голос ее эхом отозвался в его голове.

Майкл перешел с бега на шаг и, наконец, остановился у берега озера, обессилено прислонившись к большой плакучей иве. О лучшей наблюдательной позиции нечего было и мечтать. Отсюда прекрасно просматривались оба выхода в город, расположенные в противоположных концах парка: массивные чугунные ворота на мраморных столбах и бетонная стена высотой двадцать футов, окружающая всю территорию. Майкл невольно задался вопросом, какую цель ставил перед собой архитектор парка, спроектировавший эти неприступные стены и могучие ворота: не впускать людей внутрь или не выпускать их наружу? Он не смог стряхнуть ощущение, что, если кованые ворота запрутся, парк превратится в причудливый природный заповедник и окружающий мир сможет вдоволь любоваться заточенными в нем человеческими созданиями.

— Мне трудно судить об этом, Эм, — ответил он спокойно. — Безумцы ведь не знают, что они безумны? Мне казалось, мы несколько раз говорили об этом там, в Доме. Мне просто подумалось, что будет интересно отплатить Генду его же монетой. Он пытается играть с реальностью, но я и сам мастер на эти дела. Мне известны разные способы изменить правила любой игры, какую он только может придумать.

— Ты не должна так удивляться, Двейя, — послышался негромкий голос Лейты. — Разве не поэтому ты в первую очередь наняла его?

Немного отдышавшись, он мысленно прокрутил последние две минуты. Лимузин «мерседес» с немецкими номерами. Машина ждала его у самого аэропорта. То есть о его прилете было известно заранее. Неизвестные дождались, когда Симон уедет, и начали преследование только тогда, когда Майкл остался один. В опустившееся стекло он успел мельком разглядеть сидящего сзади пассажира. Мужчина в годах, лица разобрать не удалось, оно сливалось с густыми тенями салона. Но у Майкла не было сомнений. В лимузине находился Финстер.

— Ты не должна быть здесь, Лейта! — резко оборвала Эмми.

— Забавно, Двейя, — отвечала Лейта. — Ты же знаешь, что не можешь по-настоящему помешать мне проникнуть сюда.

* * *

— Может быть, девочки, вы пойдете куда-нибудь в другое место, чтобы обсудить это? — попросил Альтал. — Я хотел бы немного вздремнуть, а вы там так шумите.



Было всего без одной минуты десять утра, а Лина Рехтшаффен уже собиралась закрывать лавку до конца дня, а то и недели. Десять минут назад сюда вошел высокий, смуглый, неотразимый мужчина, вылитый герой последнего прочитанного ею любовного романа, и Анна готова была поклясться, что, если бы не ее семьдесят семь лет, она набросилась бы на незнакомца всеми своими ста восьмьюдесятью фунтами и утащила на сеновал. На шесть тысяч марок она не торговала за один день с тех пор, как в 1986 году в Берлин приезжал Папа Римский.

Когда они проснулись, рассвет уже занялся, и Альтал, взяв с собой Элиара и Бхейда, отправился в лес, чтобы быстро исследовать округу.

— Это не совсем дружественная нам территория, джентльмены, — предупредил он их. — Сами по себе кверонцы не представляют большой угрозы, но, по-моему, мы находимся слишком уж близко к Некверу.

Незнакомец не объяснил зачем — он просто сказал, что забирает все до одного, всё, что у нее есть. Золотые, серебряные, старинные и деревянные, даже дешевые пластмассовые, купленные два года назад у того коротышки-испанца, которых не брал никто. И не имело значения, должны ли они висеть на стене или на шее. Незнакомец купил все, что имелось в лавке. Анна не спрашивала у него, зачем это ему нужно, а он не предложил никаких объяснений. Больше того, покупатель вообще почти ничего не сказал, ничего достойного внимания, за исключением последнего вопроса. Того, который незнакомец задал, расплатившись наличными и поблагодарив Анну. Этот человек, не назвавший себя, поинтересовался, далеко ли отсюда до Фройденшафт-штрассе — квартал или два. А когда Анна уточнила у него, что именно ему нужно, он, улыбнувшись, ответил: магазин Штинглине. Анна объяснила, как добраться до этого магазина, и помогла отнести коробки с покупками в машину. А когда незнакомец уехал, задумалась, зачем человеку, который только что скупил у нее в лавке все кресты, все до последнего, нужен оружейный магазин.

Он решил не рассказывать им пока о том, что ночью его посетил Генд.

Вернувшись в лагерь, они застали Андину и Лейту увлеченно что-то обсуждающими, а Гер в это время со скучающим видом сидел неподалеку. Завидев их, мальчик просиял.

* * *

— Вы что-нибудь нашли? — спросил он с надеждой.

Всем остальным они казались двумя друзьями, которые совершали пробежку в парке, — затерявшиеся среди volk[24], они приближались к озеру со стороны южных ворот. Но при виде этих двоих у Майкла в груди что-то перевернулось, а он уже давно научился доверять своим чувствам. В обоих мужчинах было больше шести футов росту. Оба были в спортивных костюмах, оби выглядели силачами, оба бежали как профессионалы, с военной четкостью. Они направлялись к Майклу, не отрывая от него взгляда, двигаясь размеренно и четко, ему показалось, что они смогут вот так обогнуть весь земной шар, даже не запыхавшись. Они были уже в четверти мили от Майкла. Вдвое ближе, чем было от него до северных ворот.

— Мы видели оленя, — ответил Альтал. — Но людей не было.

Рванув с места, Майкл побежал к воротам. Зная, что так делать нельзя, он все же оглянулся. Мужчины перешли на спринт; четыре ноги продолжали двигаться в слаженном ритме. И у ублюдков еще даже не сбилось дыхание!

— Давайте дадим корма лошадям, джентльмены, — предложил Альтал. — А потом я позабочусь о завтраке.

Майкла отделяли от свободы лишь пятьдесят футов, когда на улице вновь появился черный лимузин. Решетка радиатора была смята, но это, судя по всему, никак не сказалось на ходовых качествах, прекрасный немецкий двигатель рычал, словно лев, готовый к прыжку.

— А я уж думал, что ты о нем забыл, — сказал Элиар. — Как раз хотел тебе напомнить.

Припустив, Майкл выбежал за ворота. Заднее стекло лимузина снова опустилось, но на этот раз Майкл не стал терять время на то, чтобы заглянуть внутрь. Он помчался наискосок через торговые ряды, еще совершенно пустынные, ограниченные со всех сторон административными зданиями из стекла и бетона. У него во рту стоял горький привкус желчи. Легкие, казалось, готовы были вот-вот разорваться.

— О чем говорят девушки, Гер? — спросил Бхейд, когда они подошли туда, где были привязаны лошади.

— В основном об одежде, — ответил Гер. — А до этого говорили о волосах. Похоже, они прекрасно поладили друг с другом. Эмми, конечно же, лежит на коленях у Андины, так что она, наверное, следит, чтобы они не ссорились.

Через несколько мгновений из ворот выбежали близнецы в спортивных костюмах и понеслись следом за Майклом, широко размахивая руками, — это хорошо: оружия у них нет, пока нет. Майкл решил, что все должно будет произойти бесшумно: его запихнут в лимузин, швырнут на пол и прикроют брезентом, после чего убьют без свидетелей.

— Эмми тоже женщина, Гер, — напомнил Элиар. — Должно быть, она тоже интересуется одеждой и волосами.

Позаботившись о лошадях, они вернулись к девушкам, и Альтал соорудил для них завтрак.

Лимузин двигался по внутреннему проезду, а двое бегунов не отставали от него ни на шаг. Выскочив из торговых рядов, Майкл бросился наперерез через улицу, запруженную транспортом в утренний час пик. Загудели клаксоны, завизжали тормоза. Майкл добежал до противоположного тротуара, а у него в голове крутилось без остановки: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!» — словно заклинание в такт бешено колотящемуся сердцу.

— Разве это не самая странная вещь, какую ты когда-либо видела? — спросил Элиар у Лейты.

— Очень интересно, — согласилась она, с некоторым удивлением наблюдая, как яростно Элиар набросился на свой завтрак.

Поток машин не остановил близнецов в спортивных костюмах. Они пересекли транспортный поток, перепрыгивая через бордюры и бамперы машин так, словно это были лишь кочки на ровном поле, и оказались всего в десяти ярдах за спиной у Майкла.

— Он еще растет, — объяснил Бхейд.

Задыхаясь, судорожно глотая воздух, он огляделся по сторонам, ища спасения. И нашел его. Собрав последние остатки сил, Майкл рванул налево… теперь ему уже даже было слышно дыхание близнецов — нет, как и он, они сейчас пыхтели, словно два паровоза.

После того как Элиар съел третью порцию завтрака, Эмми коротко переговорила с Альталом.

— Давай покажем Лейте Кинжал, милый, — предложила она. — Я почти уверена, что знаю, куда нам идти дальше, но лучше играть по правилам.

Преследователи настигали его. Майкл приготовился получить удар в спину, но этого так и не произошло. Истратив последние крохи иссякающих сил, он перепрыгнул через двухметровую каменную стену — близнецы попытались схватить его за ноги, но не достали каких-нибудь несколько дюймов.

— Хорошо, дорогая, — ответил он.

Лимузин тотчас же остановился, взвизгнув тормозами. Просто застыл на месте. Близнецы не стали тратить силы на забор, хотя без труда могли бы перескочить через него одним махом. Их лица оставались холодными и бесстрастными, руки были опущены вниз. Не произнеся ни слова, они безучастно проводили взглядом Майкла, вбегающего в распахнутую настежь дверь небольшой каменной церкви.

Он посмотрел на Лейту.

— Нам нужно выполнить небольшую формальность, Лейта, — сказал он ей. — Ты должна сейчас прочитать надпись на Кинжале.

— Это не страшно, Лейта, — сказала Андина своей новой подруге. — Немного необычно, вот и все. У меня от этого немного закружилась голова, а на Гера это, похоже, никак не подействовало. Ты умеешь читать?

ГЛАВА 21

— Да, — ответила Лейта. — Письмена, которые я читала, не совсем такие, как ваши, но думаю, разницы никакой.

Элиар отер рот рукавом и вынул Кинжал.

Лучи утреннего солнца, струящиеся в раскрытое окно, заливали хрустящее белое постельное белье и падали на закрытые глаза Буша. Он уже проснулся, однако ему всегда нравилось по утрам, перед тем как встать, еще немного поваляться в кровати, чтобы отойти от сна и собраться с мыслями. От запаха свежего морского воздуха у него, как от рюмки текилы, неизменно начинала быстрее течь в жилах кровь. Буш перепланировал и перестроил дом так, чтобы максимально полно использовать его прибрежное расположение. Свою кровать он поставил ногами к восточному окну, поэтому когда сейчас он наконец открыл глаза, то увидел перед собой океан, пленивший его еще в детстве. Его отец, рыбак старой закалки, избороздил всю южную часть пролива Лонг-Айленд, а для ловли сезонно мигрирующих косяков рыбы выходил и в открытый океан к Атлантическому шельфу. Поль готовился, когда вырастет, стать помощником капитана, матросом, юнгой — кем скажет отец. В детстве его притягивал не столько океан, сколько именно отец. Хэнк Буш был мужчина крупный, с могучими руками, а кожа его напоминала выдубленную шкуру. Он носил гриву длинных соломенно-светлых волос и окладистую бороду — Поль никогда не мог определить, где заканчивались волосы и начиналась борода, — всегда растрепанную ветром и спутанную. Поль беззаветно любил отца и смертельно боялся тех долгих недель, которые тот проводил в море. Двенадцатилетним детям неведомо чувство беспокойства, однако Поль был исключением. Он знал об опасностях, которыми грозит море, понимал, что его никогда нельзя укротить или задобрить; время от времени оно забирает себе какой-нибудь корабль, напоминая всем мореплавателям, что они всецело зависят от его милости. Каждый раз, когда отец возвращался домой, Поль крепко прижимался к нему и долго не отпускал, обретая утешение в тепле отцовских объятий.

— Я тебе вовсе не угрожаю, Лейта, ничего подобного, — заверил он ее. — На лезвии есть надпись, которую ты должна прочесть.

— Да, — согласилась она. — Покажи его мне.

Буш-старший обучил Поля всем приемам и хитростям рыбного промысла, надеясь когда-нибудь передать ему свою шхуну «Белокурая Байрам»: сын должен был пойти по стопам отца. У Поля никак не хватало решимости сказать отцу, что его совершенно не привлекает рыбацкий труд; он понимал, что этим признанием разобьет старику сердце. Что ж, если для того, чтобы быть рядом с отцом, приходится терпеть вонючую рыбу и пьяных матросов, пусть будет так. Улыбаться ему в лицо, а когда он отвернется, извергать за борт содержимое желудка. По крайней мере, так они будут вместе.

Элиар протянул Кинжал, держа его в левой руке.

— Ты держишь его вверх тормашками, — сказала она.

Конец апреля. В воздухе все еще пощипывающий холодок ушедшей зимы, который еще долго держится над морем. Выход в море был рассчитан на четыре дня. На борту пятеро: Поль с отцом, Шон Рирдон, двадцатилетний матрос, полный недовольства и желчи, Джонни Джи, великан с Ямайки, рядом с которым тушевался даже немаленький Хэнк Буш. Низкий, глубокий голос Джи напоминал пение. За все те годы, что Поль был с ним знаком, он так и не узнал его настоящую фамилию. И Рико Либерторе, мнящий себя настоящим мафиози — все свои пять футов пять дюймов, из которых целый дюйм приходился на блестящие черные волосы. Рико говорил хорошо, а дрался еще лучше. Каждому, кто осмеливался шутить с ним, приходилось расстаться с пинтой крови. Шхуна вышла из пролива Лонг-Айленд, обогнула остров Блок и направилась к Атлантическому шельфу в поисках косяков трески. Двенадцатилетнему Полю впервые предстояло провести ночь в море; это должно было стать своеобразным ритуалом посвящения в моряки.

— О, — отвечал он, меняя руку. — Извини. Какое слово ты видишь?

— «Слушай», — просто ответила она.

На этот раз Кинжал, казалось, запел даже громче и задушевнее. На лице Элиара было легкое изумление.

По возвращении домой он будет уже настоящим мужчиной. Забросили сети, и все сели ужинать: сосиски с бобами, готовится просто и съедается вмиг. Взрослые запивали еду пивом, а Поль тянул кока-колу. Четверо взрослых относились к подростку как к своему напарнику, обмениваясь скабрезными шутками и ругаясь так цветисто, что завяли бы уши у тюремного охранника. В девять вечера погасили огни; вставать предстояло в четыре утра. Температура воздуха резко понизилась до промозглых тридцати градусов по Фаренгейту[25]. В открытом море холод проникает сквозь кожу и вгрызается в кости; от него не может спасти никакое количество одеял. Поль ворочался на койке, не в силах согреться. Все храпели, немыслимо громко, непрерывно. Когда Поль соскочил с койки, никто этого не заметил: каждый из взрослых выпил перед сном по шесть бутылок пива. Обогреватель был похож на примус, с которым Поль уже научился обращаться дома. Чего тут сложного: подкачать бензин, зажечь огонь, закрыть дверь и насладиться теплом. С год назад отец категорически запретил ему даже прикасаться к обогревателю, но ведь тогда он был еще маленьким. А теперь уже мужчина. Поль рассудил, что сейчас, поскольку все спят, именно он должен разжечь обогреватель. Десять раз качнув насосиком, он чиркнул спичкой. Ничего. Он снова подкачал бензин. Зажег новую спичку, однако как раз в это мгновение в каюту ворвался порыв ветра; пламя погасло до того, как Поль успел поднести спичку к окошку горелки. Он сделал еще двадцать качков. Ну вот, с третьего раза обязательно получится. Поль чиркнул спичкой и прикрыл огонек ладонью. Теперь не погаснет. Он сунул спичку в окошко.

Затем Лейта протянула руку и положила ладонь на его запястье.

И тут словно разверзлась преисподняя. Огненный шар, вырвавшись наружу, поглотил обогреватель. Пламя, выбежав из дверцы горелки, понеслось по полу. Поль в ужасе вскрикнул, девчачьим голосом, как это бывает с мальчиками до того, как они становятся мужчинами. Его крик был пронизан безотчетной паникой. Каюта стремительно наполнилась оранжевым сиянием. Внутри быстро стало очень жарко. Спрыгнув с койки, Рико бросился на камбуз за огнетушителем.

— Подожди убирать его, — сказала она, все еще вглядываясь в сверкающий клинок.

Вдруг она задрожала и покачнулась, чуть не упав.

Коротышка-итальянец направил сопло на пылающий обогреватель, отчаянно нажимая на рычаг, но огнетушитель не работал. Пробежав по палубе, пламя поползло по ноге Рико.

Бхейд быстро подхватил ее.

— Не надо этого делать, Лейта, — побранила ее Эмми, присвоив голос Альтала.

Поль отлетел к стене. Крики звучали повсюду; он лихорадочно оглянулся вокруг, не сознавая, что они вырываются из его собственного горла. Огонь окружил его со всех сторон подобно стае хищных зверей, сжимая кольцо, готовый наброситься. Поль успел мельком увидеть Рико, который катался по палубе, тщетно пытаясь сбить пламя с ноги. Огненные языки уже заплясали на переборках. Поль застыл в ужасе, не зная, куда обратиться, куда бежать, и кричал, кричал и кричал.

— Прости, Двейя, — ответила Лейта срывающимся голосом. — Мне надо было знать. Там так много всего.

— Слишком много, чтобы узнать все сразу, дорогая, — ответила Эмми. — Я была права, Альтал. Нам пора возвращаться домой.

До тех пор пока его наконец не схватили и не вытолкнули в дверь на ночной воздух. Отец, схватив объятый пламенем обогреватель, что есть силы забросил его в море. Поль проводил взглядом, как пылающий шар плюхнулся в воду. Страшное светящееся пятно быстро погрузилось в черные глубины. В иллюминатор каюты было видно, как Джонни Джи воюет с пожаром, сбивая одеялом языки пламени. Хэнк Буш вернулся в каюту, чтобы помочь Рико. До той жуткой ночи Полю еще никогда не приходилось видеть, чтобы взрослый мужчина плакал. Во взгляде Рико застыла невыносимая боль, по лицу струились слезы. Захлестнутый стыдом и раскаянием, Поль зарыдал, переживая по поводу того, что по его вине случилось с Рико. Он заливался слезами, потому что, парализованный огнем, едва не погубил всех.

— Это далеко, Эм, — сказал он с сомнением, — да и зима близится.

— Из самых достоверных источников мне известно, что мы дойдем туда, милый.



Выбежав на палубу, Джонни Джи укутал мальчика в одеяло и на руках отнес обратно на камбуз, снова и снова ласково повторяя его имя своим знакомым низким голосом. Пламя было побеждено, однако почерневшие, обугленные переборки и палуба еще дымились. Выплеснув на палубу несколько ведер забортной воды, Шон взял швабру и начал сгребать мусор. В воздухе висел тошнотворный запах мокрого, обгорелого дерева. Поль в беспомощном отчаянии наблюдал за тем, как его отец ухаживает за Рико. Когда все обожженные места были наконец надежно перебинтованы, Буш-старший подошел к сыну и, не сказав ни слова, крепко обнял. Поль на всю жизнь запомнил прикосновение сильных отцовских рук, сжимающих его. Черные от копоти, они были покрыты ожогами; кожа на пальцах свернулась и начала облезать, на ладонях вскочили свежие волдыри. Но Хэнк Буш, казалось, ничего не замечал; он просто сидел, прижимая сына к себе, качая его, до тех пор, пока на горизонте не забрезжил рассвет.

— Там, в Петелейе, у меня выходило это, на взгляд Амбо, слишком легко, — рассказывала Лейта Андине, когда они ехали через горы. — Я забавлялась, предсказывая другим деревенским девушкам их судьбу. Я знала, о чем они думают и чего хотят, поэтому я могла сказать им несколько больше, чем просто пообещать богатого мужа, прекрасный дом и ораву ребятишек. Амбо все это перевернул и убедил деревенских старейшин в том, что я ведьма.

— А каково это? — с любопытством спросила Андина. — Я имею в виду — слышать мысли других людей?

С восходом солнца «Белокурая Байрам» вернулась в порт. Джонни Джи, Рико и Шон остались на шхуне, а отец повез Поля домой. За всю дорогу они не обмолвились друг с другом ни словом. Мальчик, до сих пор не оправившийся от потрясения, молча сидел, уставившись в туманное утро, до самого дома. Отец не убирал руку с его плеча.

— Беспокойно, — ответила Лейта. — То, что люди говорят, не всегда совпадает с тем, что они думают. Мы гораздо ближе к животным, чем большинство из нас осмеливается предполагать.

Она огляделась, чтобы убедиться, что Элиар едет впереди и не слышит их.

Они приехали домой, и отец на руках отнес Поля наверх и уложил в кровать. Когда он выходил из комнаты, Поль прошептал:

— Твои чувства к нему очень смутные, верно, Андина? Одна часть твоего сознания хочет убить его, потому что он убил твоего отца; но другая часть находит его внешне очень привлекательным.

— Вовсе нет! — запротестовала Андина, ужасно краснея.

— Папа, я так виноват…

— Да, Андина, — улыбнулась Лейта — Знаешь, это не твоя вина. Именно это я хотела тебе сказать, когда говорила о том, что все мы отчасти животные. Быть может, когда-нибудь мы обсудим это с Двейей. Насколько я понимаю, именно она устраивает подобные дела.

Лейта посмотрела на Эмми, которая глядела и слушала с большим интересом со своего обычного места в капюшоне Альтала.

На подушку капнули слезы. Отец обернулся.

— Ты не хочешь присоединиться к нашей беседе, Двейя? — спросила она с искусно разыгранной невинностью.

— Не стоит, — коротко ответила Эмми.

— Произошел несчастный случай. — И потому, как он это произнес, Поль понял, что отец говорит искренне. — Я испугался, что сегодня ночью потеряю тебя. Если бы это произошло, я бы не пережил. Море не прощает ошибок. Мой отец научил меня, как до того его научил его отец, что каждый раз, выходя в море, нельзя знать наперед, удастся ли тебе вернуться домой. Но каждый раз, когда тебе посчастливилось снова ступить на берег, ты должен благодарить Бога не только за благополучное возвращение, но и вообще за все то, что он тебе дал. И, ощущая под ногами твердую землю, необходимо помнить, что завтра, возможно, удача отвернется от тебя. Однако сегодня тебе удалось обмануть смерть еще раз. Это сознание поможет больше радоваться жизни. — Нагнувшись, отец поцеловал мальчика в лоб. — Сегодня нам посчастливилось остаться в живых, и только это имеет значение. Я люблю тебя, сынок. И изменить это не сможет ничто.

— Почему, разговаривая с Эмми, ты называешь ее другим именем? — с любопытством спросила Андина.

— Это ее настоящее имя, Андина, — пожав плечами, сказала Лейта, — и она на самом деле не кошка. В действительности она выглядит почти как мы, только она гораздо красивее.

В то же утро «Белокурая Байрам» снова вышла в море. Шторма никто не ждал, но он обрушился, и в полную силу. Дождь стеной, огромные волны высотой сорок футов. Отец Поля не вернулся домой; «Белокурую Байрам» объявили затонувшей. В церкви отслужили панихиду по Джонни Джи, Шону, Рико и отцу Поля, но их тела так и не были обнаружены.

— Она плутует.

И вот сейчас, семнадцать лет спустя, как и каждое утро, Поль стоял у окна своей спальни, глядя на прибой, с грохотом обрушивающийся на берег. До сих пор он каждый день методично обследовал прибрежный песок в поисках обломков шхуны.

— Конечно, — ответила Лейта. — А разве мы все не плутуем? Разве мы не подводим ресницы, чтобы они выглядели длиннее? Разве мы не щиплем щечки, чтобы они были розовее? Двейя тоже девушка, как ты или я. Только она умеет плутовать гораздо лучше, чем мы.

— Довольно, Лейта, — твердо сказала Эмми.

В спальню с радостными криками ворвались Робби и Крисси; забравшись на кровать, они дружно прыгнули отцу на шею.

— Ты так считаешь? — Лейта невинно распахнула свои голубые глаза.

— Я же сказала, хватит!

— Папа, ну почему ты не можешь остаться? — недовольно спросил сын.

— Слушаюсь, мэм, — рассмеялась Лейта.

— Как только вернусь, обещаю, мы проведем вместе целую неделю — ни работы, ни телефона, ни гостей. — Буш мог пересчитать по пальцам одной руки те дни, которые провел вдали от малышей. Давным-давно он дал себе слово никогда не разлучаться с детьми так, как разлучался с ним его отец; он постарается всегда быть рядом с ними. И вот сейчас ему предстоит нарушить это обещание. Боль, которую увидел Поль в глазах дочери при прощании, была лишь крохотной частичкой той боли, которую испытывал он сам.

— Я больше не хочу слышать от тебя никаких умных замечаний, Альтал.

— Я ничего не сказал, Эм.

Когда он загружал вещи в машину, к нему подошла Дженни и протянула заграничный паспорт.

— И не надо.



— А я-то надеялась, что мы с тобой будем заполнять эти странички вместе, — с грустью произнесла она, листая синюю книжечку.

Они переправились через горы Кверона и без приключений спустились в долину Хьюла. Несмотря на заверения Эмми, Альтал гнал лошадей, как мог быстро. Ему не слишком-то улыбалась идея попасть в один из ранних снежных буранов в северном Кагвере. Он чувствовал, что лучше приехать на неделю раньше, чем на полгода позже.

— У нас на это будет еще много времени.

В Хьюле они проехали, не останавливаясь, мимо нескольких селений и выиграли время. Несмотря на свои возражения против «цивилизации», Альтал вынужден был признать, что дороги все-таки сделали путешествие немного приятнее и гораздо быстрее.

Поль упорно избегал смотреть ей в глаза. Дженни схватила его за лацканы пиджака.

К тому времени, когда они добрались до предгорьев Кагвера, настала глубокая осень, и вместе они провели уже более месяца. Все уже привыкли к голосовым перепадам Андины и не удивлялись всепоглощающей страсти Элиара к еде. Альталу и Бхейду удалось несколько смягчить грубость Гера, и им не раз представлялся случай убедиться в полезности необычной способности Лейты, особенно когда они хотели избежать встречи с местными жителями. Лейта уже не казалась такой печальной, и они с Андиной, которая бывала порой необузданной, очень привязались друг к другу.

Оказавшись на ничем не обозначенной границе между Хьюлом и Кагвером, они повернули на северо-восток и поехали практически той же дорогой, по которой двадцать пять веков назад Альтал приехал в Дом на Краю Мира.

— Послушай меня, Поль Буш: ты находишь Майкла, и вы сразу же возвращаетесь домой, ты слышишь?

— Тогда все было совсем по-другому, — рассказывал он Бхейду, ударившись однажды в воспоминания, когда они подъезжали к пропасти, которую он до сих пор про себя называл «краем мира».

Они неловко обнялись.

— Это было очень давно, Альтал, — заметил Бхейд.

— Да ну, полагаю, ты прав, — с наигранным удивлением отвечал Альтал.

— И поторопись, — добавила Дженни.

— Отлично, — смеясь сказал Бхейд. — Я выразился банально, да? Порой у меня возникает непреодолимое желание прочитать небольшое наставление.

— Когда мы приедем в Дом, Книга отучит тебя от этого. — Тут Альталу что-то вспомнилось. — Ты по-прежнему наблюдаешь по ночам звезды, Бхейд? — спросил он, стараясь, чтобы вопрос звучал обычно.

Ей всегда становилось страшно, когда Поль уходил из дома. Она была женой полицейского: от каждого телефонного звонка у нее начинало щемить сердце. Дженни боялась, что однажды, открыв дверь, увидит на пороге двух полицейских, коллег Поля, понурых, с фуражками в руке.

— Думаю, это привычка. Я все еще не могу отказаться от мысли, что звезды управляют нашими судьбами.

— Я тоже тебя люблю, — сказал Буш.

Альтал пожал плечами.

* * *

— Полагаю, это невинное и недорогое хобби, так что смотри в небо сколько хочешь. Тебе следует обратить особое внимание на северную его часть. Мне кажется, скоро ты обнаружишь там нечто для себя удивительное.

— Знаешь, я думаю, хорошо бы чего-нибудь перекусить. — Дженни сжимала в руках бесчисленные сумки с покупками.

— О, я очень хорошо знаю эту часть неба, Альтал. Уверен, что там меня ничто не сможет удивить.

— Все в порядке, кофе придал мне сил, и я продержусь еще немного, — ответила Мэри. — Пожалуйста, дай я понесу что-нибудь.

— Посмотрим.

— Твое дело — наслаждаться прогулкой.

Альтал взглянул на юго-запад.

— Нам лучше поискать место для стоянки, — сказал он. — Близится закат.

На протяжении последнего часа подруги бродили по «Вестчестеру», огромному скоплению дорогих магазинов и бутиков, которое почему-то скрывалось под псевдонимом «торговые ряды», хотя в Америке так принято называть доступные семейные супермаркеты. Доктор Райнхарт посоветовал Мэри совершить экскурсию по магазинам, чтобы хоть на время оторваться от выматывающего душу лечения. Время близилось к полудню; коридоры были заполнены пожилыми домохозяйками и мамашами с колясками. Подруги бродили по бесчисленным переходам и катались на эскалаторах, болтая и смеясь, словно школьницы. Но хотя они провели в магазине всего час, Мэри уже выглядела так, словно пробежала марафонскую дистанцию. Она была очень слаба. Сочетание химио- и радиационной терапии боролось не только со злокачественной опухолью, но и со всем организмом. «Боролось» — не самое подходящее слово. Точнее — «убивало». Убивало раковую опухоль, а заодно и жизнь Мэри, ее дух. Волосы у нее еще не выпали полностью, но там, где месяц назад красовалась пышная рыжая грива, которая сделала бы честь льву, сейчас остались лишь блеклые редеющие пряди. Первоначально Дженни собиралась устроить Мэри турне по салонам красоты, но затем передумала. Она не могла избавиться от маячившей в воображении картины того, как в парикмахерской ее лучшей подруге смывают с головы остатки волос. Мэри и без того приходилось несладко; Дженни решила не усугублять положение.



— Разреши, я возьму, — сказала Дженни, пытаясь отобрать у подруги сумку.

Примерно через два дня они добрались до «края мира».

— Эй! — отдернула руку Мэри. — Я не инвалид!

— И как ты только мог поверить, что здесь заканчивается мир? — спросила Андина у Альтала. — Там столько белых горных вершин.

— Тогда их там не было, ваше высочество, — объяснил Альтал.

— Я вовсе не хотела…

— Я же просила не называть меня так, — сказала она ему.

Мэри улыбнулась.

— Я просто оттачиваю хорошие манеры, Андина, — сказал он.

— Знаю. Извини. Просто когда болеешь, большинство людей начинают относиться к тебе иначе. И от этого чувствуешь себя каким-то уродцем. Как будто у меня отросли длинные уши и хвост. Возможно, снаружи что-то немного изменилось, но внутри все по-прежнему на месте. — Она похлопала себя по груди.

— Ладно, но не на мне. Не надо напоминать мне о том, какой дурочкой я когда-то была.

Они устроили лагерь у мертвого дерева на краю мира, и Альтал сотворил немного рыбы на ужин.

— Рыба? — запротестовал Гер. — Опять?

— Знаю. — Дженни обхватила подругу за плечо.

— Должны же мы как-то порадовать Эмми, Гер, — пояснил Элиар. — Кроме того, рыба тебе полезна.

— Почему ты им не сказал, милый? — спросила Эмми у Альтала.

— Жуткий способ разобраться в том, кто тебе настоящий друг. Ты знаешь, что Поль каждое утро заглядывает ко мне в клинику и приносит цветы и всякие вкусности? — Мэри помолчала, задумавшись. — Не пропустил ни одного дня. Держись за этого мужчину, Дженни: это незыблемый оплот семейной жизни.

— Я не хочу портить им впечатление, котенок, — невинно ответил он.

— Это мальчишество.

— Весьма спорное утверждение, — со смехом ответила Дженни. — Поль Буш не знает, что такое настоящие трудности. Целый день напролет ловить преступников — это ничто в сравнении с воспитанием двух малышей.

Альтал пожал плечами.

— Конечно, я уже не молод. Пожалуйста, не мешай. Я хочу видеть их лица, когда это произойдет.

Мэри тихо промолвила:

— И когда же ты наконец повзрослеешь, Альтал?

— Надеюсь, никогда.

— Я обязательно выздоровею, будь уверена.



— Элиар, — сказал Альтал после ужина, — почему бы вам с Гером не принести еще немного дров? Нам они понадобятся наутро.

— Не сомневаюсь.

— Хорошо, — согласился молодой арумец, вставая. — Пошли, Гер.

Они оба пересекли узкую полоску травы и пошли собирать хворост в небольшой лесок. Спустя какое-то время раздался пронзительный крик Гера.

И хотя Дженни было отрадно слышать в голосе Мэри убежденность, ложь далась ей с трудом. Она сделала над собой усилие, тщетно стараясь сдержать подступившие к глазам слезы.

— Альтал! — завизжал мальчик. — Небеса в огне!

— Ну, ну, — невозмутимо ответил Альтал. — Воображаю.

— Но я очень беспокоюсь о Майкле, — продолжала Мэри. Чем больше она размышляла о внезапном отъезде Майкла, тем сильнее становилась охватившая ее тревога. Мэри не сомневалась в его любви. Она знала, что Майкл ни за что не покинет ее, если только… Если только речь не идет о чем-то более страшном, чем ожидающее ее впереди. А ее впереди ждет смерть. — Я не знаю, где он и когда вернется. Он попал в беду, Дженни…

— Это было жестоко, Альтал, — упрекнула его Лейта. — Почему ты не сказал им о северном сиянии?

— Я подумал, что оно понравится им еще больше, если они сами его обнаружат, — ответил он.

Схватив подругу за руку, Дженни не удержалась и сообщила:

Конечно же, все вышли посмотреть. В эту ночь Божественный огонь был особенно ярок, большими волнами мерцая и переливаясь в северном небе.

— Что это? — испуганно спросила Андина.

— Поль поехал за ним. Не сердись, Мэри.

— Это по-разному называется, — ответила Лейта, — и люди по-разному объясняют это явление. Некоторые из этих объяснений дошли до нас из глубины веков, и всегда некоторую роль в этом играет религия.

Бхейд неотрывно смотрел на мерцающие огни на севере.

— Как ты думаешь, Бхейд, в котором из зодиакальных домов все это происходит? — хитро спросил Альтал.

За те долгие годы, что они знали друг друга, между ними возникла прочная связь. Подобно родным сестрам, они обрели способность понимать друг друга без слов. После того как Дженни вышла замуж, Поль стал для Мэри чем-то вроде брата. Как и Дженни, он всегда был полностью открыт перед ней. И то, что их мужья, полицейский и вор, стали лучшими друзьями, несказанно грело сердца подруг.

— Я… я не знаю, — запинаясь отвечал Бхейд. — Оно беспрестанно движется.

— Ты полагаешь, это какое-то знамение?

— Дженни, ну как я могу сердиться? — слабо улыбнулась Мэри.

— Он тебя дразнит, Бхейд, — сказала Лейта молодому священнику. — Сейчас в северном Квероне уже никто не обращает на эти огни никакого внимания.

— Они простираются по всему северному небу? — дрожащим голосом спросил Бхейд.

— Все будет замечательно. Пожалуйста, не беспокойся, Поль обо всем позаботится.

— По-видимому. Я не знала, что отсюда их видно не хуже, чем из Кверона.

Мысли Мэри неуклонно возвращались к клятве, произнесенной во время венчания. Она снова и снова повторяла эти слова, когда длился суд над Майклом: «Через счастье и невзгоды, через счастье и невзгоды…» Эта фраза стала ее девизом. Мэри считала, что им с Майклом сначала выпали невзгоды. И они вынесли все. Разумеется, сейчас настала пора «через здоровье и болезни», хотя обычно она приходит в гораздо более позднем возрасте. Но у них все произошло иначе. Все их обеты подверглись испытанию слишком рано.

— Этот огонь сияет каждую ночь?

— Меня мучают кошмары, — призналась подруге Мэри. — Жуткие кошмары. Мне страшно, Дженни. Я не могу избавиться от предчувствия, что Майкл не вернется.

— Тебе трудно увидеть его, когда облачно, а в некоторые времена года он становится еще заметнее.

— Если Поль сказал, что вернет Майкла, он его обязательно вернет. Разумеется, на обратном пути они могут задержаться, чтобы сыграть партию в гольф, но потом обязательно приедут.

— Ты знал, что это произойдет, Альтал? — с упреком сказал Бхейд.

Мэри улыбнулась, однако в душе у нее все застыло от страха. Майкл в беде, она была в этом уверена, и в голове у нее крутилось: «…до тех пор, пока смерть нас не разлучит».

— Я был совершенно уверен, что мы это увидим, — ответил Альтал. — В первый раз, когда я это увидел, оно показалось мне довольно забавным.

Вдруг он вспомнил о чем-то, о чем не думал уже очень-очень давно.

ГЛАВА 22

— В первый раз, когда я это увидел, я направлялся в Дом на Краю Мира, чтобы украсть оттуда Книгу. В то время я был очень суеверным и был убежден, что огонь в небесах послан Богом, чтобы предостеречь меня. Потом однажды ночью я подошел к «краю мира» и заглянул через него. Светила луна, а внизу под обрывом висели облака. Я лег на траву и стал смотреть, как лунный свет играет с Божественным огнем на верхушках этих облаков. Наверное, это было самое красивое, что я когда-либо видел. А затем в ту ночь мне приснилась прекрасная девушка, которая сказала мне, что, если я пойду за ней, она будет вечно заботиться обо мне. У меня есть некоторые подозрения относительно источников этого сна.

Улочка, на которой стояла маленькая церквушка, была относительно пустынной и спокойной. Стоя у одного из витражных окон, Майкл размышлял о том, какую шутку сыграла с ним судьба. Находясь в полном одиночестве в этом тихом зале, пронизанном ароматами благовоний и воска, он не мог удержаться от воспоминаний о том времени, когда все это имело для него большой смысл. Когда он читал мессу с таким увлечением, словно это была тактическая схема футбольного матча, беззвучно повторяя губами молитвы отца Дамико, сгорбленного старого священника, питавшего слабость к клецкам и анисовому ликеру. То было время, когда Майкл, войдя в приходскую церковь, ощущал чувство облегчения, успокоения, зная, что здесь можно помолиться, попросить о помощи или просто поговорить по душам. Здесь он разговаривал с Богом. И Бог его слушал. А когда Майкл был еще совсем ребенком, он мог поклясться, что Бог даже ему отвечает. Это было маленькое чудо, дарованное ему одному.

Он бросил через плечо быстрый и хитрый взгляд на Эмми.

— Неужели это сделала я, милый? — с наигранной невинностью сказала она. — Я, такая маленькая и пушистая?

Но, взрослея, Майкл стал приходить к выводу, что Бог его больше не слушает. Больше того, оглядываясь вокруг, он убеждался в том, что Бог вообще никого не слушает. Открывая для себя большой мир, познавая его таким, какой он есть, Майкл чувствовал, что его предали: чудес больше не было. А то, что он когда-то принимал за голос Бога, на самом деле было его собственным подсознанием, которое подсказывало ответы, и так уже кроющиеся у него в мозгу.

Лейта рассмеялась.

Все, чему его учили в детстве, все, во что он верил, оказалось вымыслом, вроде титанов из древнегреческой мифологии или скандинавских сказок о Торе и Одине. И Бог представлял собой такую же сказку, за которую цепляются в тяжелую годину слабые духом. Вера дает им фальшивый якорь, за который якобы можно удержаться, предлагает уклончивые разгадки необъяснимого. Помпезные церковные церемонии, высокомерные священники — для Майкла все это стало олицетворением лицемерия, внешним проявлением великой лжи, жестоким мифом, одним из многих, какими наполнен этот бессердечный мир. Все так уверены, что именно их Бог истинный, что именно их вера правильная, что только они и их последователи из всех живущих на свете обретут мир и спокойствие в загробной жизни.



— Это еще далеко, Альтал? — спросил Элиар одним прохладным, пасмурным днем несколько дней спустя. — Я уже чувствую в воздухе запах снега.

Но затем Майкл познакомился с Мэри; он с уважением отнесся к ее вере, так и не решившись открыть свою душу. Он любил, а на что только не пойдет человек во имя любви. Каждое воскресенье Майкл отсиживал мессу, не слушая слов молитвы, а погрузившись в размышления, — для него это стало своеобразным ритуалом, возможностью подумать спокойно о будущем, о жизни, о Мэри, о детях, о работе. Он механически повторял все те действия, которые так хорошо затвердил еще в детстве, при этом оставляя при себе свое мнение. Но, узнав о страшном диагнозе, Майкл не смог больше притворяться. Он был прав. Бога не существует.

— Мы уже совсем близко, — ответил Альтал, кинув взгляд на юг. — Эти горы мне знакомы.

И, тем не менее, сейчас Майкл находился здесь, в церкви. Он бежал сюда от кого-то или чего-то необъяснимого. Сунув руку за пазуху, он нащупал золотой крестик Мэри. В этом прикосновении для него не было ничего духовного, но он почувствовал ее. Эта маленькая золотая вещица принадлежала Мэри; жена попросила его носить ее и никогда не снимать. И Майкл выполнит ее просьбу — не потому, что исполнен веры, а во имя того, что значит для него эта вещица. Она принадлежит Мэри. И может быть, крестик действительно его защитит, и не вследствие какой-то своей чудодейственной сущности, а просто потому, что будет служить напоминанием о том, ради чего предпринята поездка в Германию, — о любви. Майкл здесь не потому, что верит сам, а потому, что он верит Мэри.

— Что это? — воскликнула Андина, когда с соседних вершин донеслось слабое эхо знакомого приглушенного плача.

Полдень. За все утро в церкви побывала лишь горстка истово верующих, которые зажигали свечи и преклоняли колени в молчаливой молитве. Обойдя алтарь, Майкл нашел красный неоновый указатель выхода, показавшийся ему совершенно неуместным в этом двухсотлетнем святилище. Он медленно приоткрыл дверь. Поблизости никого. Он начал спускаться по лестнице.

— Держитесь поближе ко мне, — приказал Альтал. — Там Генд. Мы не должны сейчас рассредоточиваться.

На углу уличный торговец предлагал прохожим пирожки с яблоками и газированную воду. Только сейчас Майкл ощутил, что с того момента, как съел последний пакетик с орешками, еще на борту самолета, прошло уже больше десяти часов. Он почувствовал голод, жажду и усталость. Сон подождет, но вот желудок ждать не может. Небольшой крюк надолго не задержит.

— Сам Генд? — спросил Бхейд с тревогой в голосе.

— Может быть, а может, и нет. Только каждый раз, как ты слышишь такой крик, знай, что Генд или один из его пособников где-то неподалеку.

Майклу так и не удалось дойти до противоположной стороны улицы. Перед ним с визгом затормозили с десяток полицейских машин, выгружая возбужденных до предела полицейских — Polizei — всех видов и размеров. Они окружили Майкла, выкрикивая что-то по-немецки и угрожающе размахивая девятимиллиметровыми «зиг-зауэрами»[26]. Переводить их приказания не было необходимости. Майкл и так понял, что им нужно. Он покорно поднял руки.

— Нет, — сказала Лейта, — она совсем близко. Ее вид впечатляет, но ее лошадь, похоже, сбилась с пути.

* * *

Альтал взглянул на бледнолицую девушку из Кверона.

— Она там, — спокойно произнесла Лейта, указывая на север.

Гостиница «Фриденберг» выходит фасадом на площадь Тиргартен. Построенная всего шестьдесят лет назад, она пришла в полный упадок в 1961 году. Возрождение началось только после падения Берлинской стены. В начале девяностых гостиницу выкупила финансовая корпорация «Омега групп», потратившая на ремонт почти десять миллионов марок. В итоге ничего из ряда вон выходящего, но очень мило: просторные номера, большой плавательный бассейн, оздоровительный центр, хорошее обслуживание. Мини-бары забиты разнообразной выпивкой, орешками и крошечными бутылочками кока-колы по пять долларов, которые с таким удовольствием откупориваешь в три часа утра и о которых так жалеешь, когда приносят счет.

За краем мира сгрудились тучи — грязно-серые тучи, бурлящие в изменчивых воздушных потоках, поднимающихся ото льда под ними, а на бурлящей вершине облака виднелась темная фигура всадницы на черном коне.

То, что это женщина, становилось ясно при взгляде на плотно прилегающий сверкающий нагрудник. Ее черные волосы развевались на ветру, в руках она держала древнее копье. На поясе висел большой меч с широким, кривым лезвием. Черты лица ее были угловатыми и жесткими.

Номер бизнес-класса, достаточно просторный, мог служить и спальней, и кабинетом. У дальней стены размещались две двуспальных кровати, а ближе к двери — небольшой стол для совещаний, письменный стол и диван. Для гостиницы номер был украшен со вкусом, однако узоры из бледных бордовых, желтых и бурых листьев забывались через пять минут после того, как постоялец выезжал.

— Я Гелта, Королева Ночи, — глухим голосом произнесла она.

— Ты только образ Гелты, — поправила ее Лейта, — и весьма бесплотный. Возвращайся к Генду и скажи, чтобы передавал свои послания лично.

— Майкл? — окликнул Симон, бросая на кровать пять больших брезентовых сумок; даже двойные чаевые не смогли компенсировать коридорному надорванную спину.

— Берегись, кровопийца сознания, — изрыгнула темная фигура. — Не говори со мной так, иначе я заставлю тебя пожалеть об этих словах.

Раздвинув шторы, Симон урвал мгновение, чтобы насладиться солнечным светом, хлынувшим ему в лицо. Он проверил телефон: ни одна лампочка не мигала, никаких сообщений нет. Схватив с кровати чемоданчик, Симон сел за стол и разложил планы особняка Финстера, над которыми трудился в полете Майкл. Ему с огромным трудом удалось сосредоточить взгляд. Он был измучен до предела; последние сутки ему пришлось провести без сна. Впереди его ждет море работы; если не получится собраться, успеха не видать. Эта неудача станет для него первой, однако в его ремесле ошибаются только один раз. А последствия этой ошибки придется пожинать не ему одному.

— Мы идем в Дом на Краю Мира, — спокойно отвечала Лейта. — Если хочешь продолжить разговор, заходи к нам — если осмелишься.

Симон застыл в нерешительности. Что делать? Изучать планы? Разобрать вещи? Лечь спать? Он сделает все это, но не обязательно в такой последовательности.

— Попробуй «дрю», милый, — довольно сухо посоветовала Эмми. — Гелте это не повредит, но ее лошади будет не все равно.

Альтал усмехнулся. Затем посмотрел на тяжеловооруженную Королеву Ночи.

— Держись крепче, — крикнул он ей. А затем выпалил слово «дрю!».

Скупив все кресты в крошечной церковной лавке, Симон без труда отыскал магазин Штинглине именно там, где тот и должен был находиться, судя по объяснениям любезной продавщицы. Несколько лет назад ему частенько приходилось пользоваться услугами этого магазина, когда требовалось достать «определенное» снаряжение. И вот сегодня такая необходимость возникла опять. Магазин Штинглине был не просто оружейным магазином, а Оружейным магазином с прописной буквы. Таким, куда обращаются, когда во всех остальных продать нужный товар не могут или не хотят. Витрины были заполнены охотничьими ружьями, арбалетами и луками со стрелами, а для любителей поиграть в войну имелся большой выбор камуфляжной формы всевозможных расцветок. Однако настоящий товар был укрыт от случайного взгляда. Герр Штинглине объявлял, что за его плечами членство в итальянских «Красных бригадах», группе «Баадер-Майнхофф»[27] или Ирландской республиканской армии, в зависимости от того, кто оказывался его клиентом. Он всем говорил, что ему пятьдесят два года. Симону было достоверно известно, что в действительности Штинглине уже стукнуло шестьдесят восемь; перед тем как иметь дело с незнакомыми людьми, он всегда наводил о них подробнейшие справки. Но сколько бы лет ни было Штинглине — пятьдесят два, шестьдесят восемь или восемьдесят пять, — он без труда мог вышибить из человека дух до того, как тот успеет сделать вдох. Говоривший негромким и мягким голосом, немец отличался полным отсутствием растительности на голове. Лихорадка лишила его всех волос еще в восьмилетнем возрасте, и последовавшие за этим издевки обусловили то, что к девяти годам Штинглине был уже закален, словно бродячий пес. Свою деятельность он начал еще в 1986 году, из чего следовало, что у него имелась какая-то договоренность с бывшим правительством Восточной Германии и его правоохранительным органом «Штази». Тайная полиция «Штази», восточногерманский аналог КГБ, бесцеремонно совала свой нос в жизнь каждого. В бывшей Германской Демократической Республике ни о какой конфиденциальности личной жизни речь и не шла; ее просто не существовало… ни в чем. То есть правительство знало о деятельности Штинглине и, возможно, даже поощряло ее. Однако с тех самых пор, как Симон познакомился с ним — а это произошло вскоре после падения Берлинской стены, — этого человека ни разу не уличили в стукачестве.

Лошадь под ней громко заржала, и они провалились сквозь облака и исчезли.

— Ну вот, это последняя из них, — самодовольно сказала Эмми. — Мне уже было интересно, когда же она наконец появится.

Симон не стал спрашивать, как Штинглине это удалось, но он полностью удовлетворил заказ меньше чем за пятнадцать минут: четыре портативных радиопередатчика, четыре девятимиллиметровых «Глока» со сделанными на заказ глушителями, пятьдесят коробок патронов, два пистолета-пулемета «Хеклер и Кох», способных выпустить восемнадцать пуль в секунду, две штурмовые винтовки «Галил» израильского производства, четыре закрепляющихся на голове прибора ночного видения, четыре длинных охотничьих ножа, шесть шоковых гранат и коробка полосок пластида. Симон всегда закупал товар по две или по четыре единицы и всегда расплачивался наличными евро — в настоящий момент именно эту валюту было труднее всего отследить. Запасшись всем необходимым, он покинул магазин Штинглине, не задав ни одного вопроса и не ответив ни на один вопрос.

— Ты знала, что мы ее увидим? — спросила Лейта.

Его вернул к действительности стук в дверь.

— Конечно. Это симметрия, Лейта. По пути мы повстречали всех остальных. Генд ни за что не оставил бы Гелту в стороне.

— Да? — Симон быстро шагнул к лежащим на кровати сумкам.

— Это совпадение, что их ровно столько же, сколько нас? — спросил Альтал.

— Коридорный.

Симон вытащил из сумки «Глок» и коробку с патронами. Проверять пистолет не было времени; он просто вставил в обойму пару патронов и произнес мысленную молитву. Прижимаясь к стене, Симон осторожно подобрался к двери. Связываться с глазком он не стал: нет смысла превращать свой глаз в яблочко мишени. Медленно распахнув дверь, Симон увидел…

— Разумеется, нет. — Эмми начала устраиваться в капюшоне поудобнее.

Мальчишку-коридорного с сервировочной тележкой. Лет восемнадцать, «Клерасил» не может до конца справиться с юношескими угрями.

— Мы снова встретимся с ними, да, Двейя? — спросила Лейта.

— У нас в гостинице принято каждого гостя, который впервые остановился здесь, угощать бесплатными напитками и закусками, — с сильным акцентом произнес подросток, нервно хватая рукоятку тележки. Его вспотевшие ладони оставили на хромированной стали влажные отпечатки.

— Естественно, — сказала Эмми. — Ради этого все и затевается, дорогая Лейта.

— А ты сможешь снова говорить вслух, когда мы вернемся в Дом, Эм? — спросил Альтал.

Не отрывая от мальчишки взгляда, Симон засунул пистолет сзади за пояс. Жестом пригласив коридорного войти, он не стал закрывать дверь.

— Да. А что?

— Просто любопытно. Было бы неплохо, если бы вы, девочки, перестали использовать мою голову в качестве светской гостиной.

— Извините. Я немного устал. Право, в этом нет необходимости.

Элиар смотрел на Лейту с суеверным страхом.