Рахель
Зима в Тель-Авиве
Я ничего не чувствую, говорит она, я, наверное, умерла. Она щиплет себя за нос и подходит к зеркалу - проверить, покраснел ли нос. Нос покраснел, и было больно, но что это доказывает? Краснеют ли мертвецы? Бывает ли им больно? Кто знает…
Я ничего не чувствую! Я ничего не чувствую! - говорит она громко. Из соседней комнаты выходит мать и смотрит на неё круглыми глазами.
Вызвать скорую?
Это поможет? Я ничего не чувствую. Я совсем ничего не чувствую. Я умерла или, по крайней мере, тяжело заболела.
Я вызову скорую, говорит мать. Я уже вызываю.
Я не чувствую, что ты вызываешь. Я тебя не чувствую. Ты тут?
Тут, говорит мать, разве ты не видишь? Прикоснись ко мне. Я тёплая?
Ты тёплая. Кожа у тебя пересохшая. Тебе нужен крем для рук. Но я этого не чувствую.
Может, это зима? - спрашивает мать. Или месячные? Я не буду вызывать скорую. Если я вызову скорую, это обойдётся нам в состояние.
Я не чувствую, что это обойдётся нам в состояние. Сделай что-нибудь.
Пойдём на улицу, говорит мать.
И они выходят на улицу. На улице погода. Холодно. Автомобили. Велосипедисты. Собаки. На улице очень громко. Автобусы едут. Пахнет бензином. Деревья. Низколетящие самолёты. Тель-Авив. Люди говорят. Смеются. Перекрикивают автомобильные гудки. Орут. Надрываются.
Я ничего не чувствую, кричит она, совершенно ничего не чувствую.
Этого не может быть, возражает прохожий.
Может, настаивает она. Ещё как может. Вас я тоже не чувствую.
Кто сказал, что меня нужно чувствовать? Вам хорошо меня видно? Слышно? Разве этого не достаточно?
Боже мой, говорит она, неужели так было всегда? И мать отвечает: конечно! И прохожий отвечает: конечно!
Так было всегда.
Габи
Подглядывать - очень стыдно. Так ему говорили. Это стыдно. Не подглядывай.
Да, это стыдно, соглашался он, и - подглядывал.
Его били. Его лечили. Его выгнали из школы. Габи, знаешь, кто ты такой, - сказала учительница математики. - Ты - вампир. (Ладно, я вампир, будь по-вашему.) Отвернись. У меня мурашки по телу.
Ты любишь смотреть на раздевающихся женщин? - спросил его доктор.
Я люблю смотреть на раздевающихся женщин, люблю смотреть на одевающихся женщин, люблю смотреть на женщин в любом виде. На мужчин. На детей. И на собак люблю смотреть (латентная зоофилия, пишет доктор). И на звёзды. И на траву. Я люблю смотреть на дома и на бациллы под микроскопом. Люблю смотреть на маму, когда она курит. На папу люблю смотреть, хоть он этого и не любит. На рыбок в аквариуме. На луну. На солнце я тоже люблю смотреть, но долго нельзя, можно ослепнуть.
Понимаешь, ласково говорит доктор, люди не любят, когда на них смотрят. Особенно ночью. Особенно когда тот, кто смотрит, прячется в темноте. Это очень страшно. Ты понимаешь?
Я понимаю. Люди не смотрят друг на друга.
Ты можешь смотреть днём.
Этого они тоже не любят. Они спрашивают: чего уставился? Они вообще не любят, когда на них смотрят. Поэтому я прихожу ночью. Я научился быть незаметным. Нахожу укромное местечко - напротив окна. Дерево или куст. Меня не видно. Мне видно всё. Люди приходят и уходят. Едят. Спят. Живут. Они говорят. Мне не слышно, но я догадываюсь, о чём они говорят. Они занимаются любовью (это красиво). Они плачут. Они ругаются (я не люблю, когда ругаются, и сразу ухожу). Они ковыряют в носу. Они танцуют перед зеркалом. Они выдавливают угри.
Я смотрю.
Они любят себя, и это - красиво. Иногда они любят других, не так, как себя, по-другому. Я смотрю, потому что - красиво. Трава разрешает смотреть. Муравьи разрешают смотреть. Однажды я видел змею. Я смотрел, и змея была не против.
Не понимаю, почему люди не хотят видеть друг друга. Доктор, может, они заболели?…
Тишина
На перекрёстке улицы Алленби и бульвара Ротшильд - киоск, хозяйчик - старый румынский еврей, неумный и жадный, с неожиданно трагическим взглядом и горестно опущенными уголками рта - как у чьей-то посмертной маски.
Через дорогу - русский книжный магазин, где нет новых книг, но есть билеты на Киркорова.
Каждый день в два часа пополудни филологическая дама питерского разлива с неизменной беломориной во рту запирает дверь магазина, пересекает дорогу, берёт в киоске бутерброд с яичницей и присаживается на первую, ближайшую к перекрёстку лавочку на бульваре.
Хозяин киоска появляется в окошке и наблюдает её трапезу.
Раз в тридцать секунд над их головами пролетает самолёт, идущий на посадку в аэропорт Бен-Гурион.
Из здания центрального отделения банка hапоалим выбегают галстучные клерки.
Повсюду снуют посыльные, неся на сгибе локтя мотоциклетный шлем и в свободной руке - папку или большой типографский конверт.
Женщины переходного возраста входят в салат-бар «Природа».
Полуголые арабские хлопцы с отбойным молотком.
Охранники в страшных чёрных очках, с переговорными устройствами.
Автобусы и автомобили.
Нажми на паузу или украдкой выруби звук: никто ничего не заметит.
Почему бы и нет?
Посреди ночи она поднимается в постели и напряжённо смотрит в темноту. Что это было?
Где?
Вот это… звук…
Звук?
Ну, может, не звук, а запах. А может, и не запах… может, подземный толчок… или бесшумный взрыв… а может - картина сорвалась со стены или хлопнула дверца холодильника… или кто-то позвал по имени…
Рахель опускает ноги на пол и шарит в темноте. Нужно найти тапочки. Море совсем рядом. Ночью или поздним вечером, когда на дорогах и улицах - штиль, здесь слышно море.
Она долго возится с оконной защёлкой, пытаясь понять, в чём загвоздка, почему фрамуга не поднимается: ах, ну конечно! Зима! В этом всё дело. На зиму фрамугу запирают. Окно не откроется. Нужно выйти на улицу.
Рахель накидывает халатик, думая о том, что наверняка будет холодно, но это и к лучшему: холод заставит вернуться домой раньше, чем она успеет простудиться.
Но на улице не просто холодно, на улице - мороз. Она и не знала, что по ночам Тель-Авив бывает безлюден. Ни единого автомобиля, ни пешехода, даже киоски, которые обычно работают круглосуточно, закрыты. Светофоры мигают в пустоту - красный, жёлтый, за ним - зелёный.
Рахель послушно ступает на зебру пешеходной дорожки и быстрым шагом идёт по направлению к набережной, подбирая реющий на ветру халат, пытаясь натянуть рукава на запястья и спрятать пальцы. Воздух вырывается изо рта и превращается в тускло мерцающий пар. Она семенит мимо витрины парадного, похожего на авианосец, отеля и мельком заглядывает внутрь. У стойки - ни души. А ведь можно войти и украсть пальму… хо-хо!… почему бы и нет… я бы несла её по городу - вертикально, на вытянутых руках: как трофей! Как тотем!
Она бежит к морю, на цыпочках - как балерина на котурнах, тщетно пытаясь отсрочить мгновение, когда тапочки наполнятся ледяным песком до краёв, продолжая бормотать вполголоса.
Просыпаться под краденой пальмой и завтракать свежими финиками - не о том ли мечтала я всю свою жизнь?…
Музыка на воде
Волна откусывает от берега. Фотограф в мокром дождевике тщетно пытается поймать в объектив линию горизонта (ртуть и свинец), его пёс-лабрадор задирает морду, приседает, взрыхляя песок задними лапами, подпрыгивает и лает, и машет хвостом, думая, что небо играет с ним, то приближаясь, то отдаляясь, то спуская себя сверху на ниточке - как конфету.
Пенсионер в спортивных трусах и вязаном свитере ковыляет по мокрому песку, стараясь не наступать на обрывки целлофана, принесённые морем, ноги его - в цыпках, от холода.
Утренние мусорщики
- Николай Исаич, вы, конечно, извините, но ваш Рамануджа супротив Гегеля - мелкий говнистый поц.
- Хаять чужое, Коленька, - дело неблагодарное. Где Гегель и где Рамануджа? А главное - когда? Подайте вон тот мешочек, будьте любезны… Вы бы ещё Мерло-Понти впиндюрили…
- И впиндюрю. Отчего не впиндюрить?… От Гегеля до Мерло-Понти… Набросали, блядь, веток каких-то… Мыслитель - он и в Африке… засовывайте эту хуйню, засовывайте…
- Вы только посмотрите, как этот агрегат управляется с ветошью… В пыль… В дым…
- А я вчера рыжему говорю: у меня, блядь, на ваших каббалистов зла не хватает. Мутно всё как-то. А он, ссука: мол, привыкли после своего марксизма-ленинизма на немцев равняться. Тут вам не там!…
- Мы на Востоке, Коленька. Нужно с этим смириться… Всё… здесь, кажется, закончили.
- Хороший район. Я в этих местах на днях охуительный шкафчик оторвал. Новенький - как из магазина. Стоит у стеночки - меня дожидается, голуба… Вам не нужен, случайно?…
Ран
Он останавливается у тумбы с киноафишей и рассматривает Милу Йовович, вооружённую двумя автоматами «Узи». Гранаты повисли на поясе, револьверы покоятся в кобурах, пристёгнутых прямо к чулочкам, кожаная куртка распахнута настежь. Грудь её полуобнажена, зато горло заботливо укутано вязаным шарфиком. Рот приоткрыт, брови нахмурены. За спиной у Милы - стая воронов в сумрачном небе и покосившаяся стела с надписью «Лас-Вегас».
Он зовёт её по имени: Мила! Мила!
А после зовёт её по имени: Кали! Кали!
Кали-Мила на плакате поворачивает голову, откликаясь на зов, и вороны реют над её головой как чудовищная аура разорения и погибели.
Би-бип
- Все беды от шлюх, - говорит таксист, - они везде: в правительстве, в магазинах, на рынке. Зайдёшь в кафе - одни шлюхи, сидят, как у себя дома…
Таксист заглядывает в зеркало заднего вида, пытаясь поймать взгляд пассажира. Тот смотрит в окно. Не из разговорчивых. За окном - ул. Дизенгоф. Шлюхи застыли в витринах, как лотовы жёны.
- И что? - внезапно спрашивает пассажир, будто очнувшись от сна.
- Что-что… А то… - таксист резко выворачивает руль и притормаживает на светофоре. - То самое. Противно - вот что.
- Почему? - спрашивает пассажир, глядя в окно. На ул. Фришман пробка. Грузовик перегородил движение.
- Да потому что… - таксист морщит лоб, пытаясь найти нужные слова. - Вот ты, душа моя, чем промышляшь? Можешь не отвечать, сам скажу: хайтек-шмайтек. Вас легко распознать: очки у всех одинаковые. По очкам вижу: хайтек. Виртуальные шлюхи. Блудницы дистанционного управления. Секс по интернету. Что, не так?
Пассажир поднимает бровь и с лёгким удивлением заглядывает в зеркальце заднего вида. Водитель яростно давит на клаксон, и на какой-то бесконечно короткий миг пассажиру представляется, что этот протяжный горестный вопль исторгается не из автомобильного чрева, а из живой человечьей груди.
Яэль
Какая наглость! - кричит она в трубку. - Какая возмутительная наглость!
Крепитесь, яйцеголовые, сейчас всем достанется! - шепчет Сэми, начальник отдела, и точно - Яэль с такой силой швыряет трубку на рычаг, что присутствующие вздрагивают. Телефонный аппарат отзывается жалобным дребезжащим звоном - будто струна лопнула.
Опять спишем на «непредвиденные расходы»? - спрашивает Елена. - Пора вычитать стоимость этих аппаратов из твоей зарплаты, подружка!
Заткнись, сука, - отвечает Яэль. Нет, она не говорит этого. Не может себе позволить. Не сегодня. Она отвечает: босс заплатит! и - улыбается, будто сказала что-то смешное. И все они улыбаются в ответ: и Сэми, и Елена, и толстый Роберт, агент по продажам, и Мири, секретарша. И Шалом, дипломированный экономист. Все как один - зубы скалят, будто это в самом деле смешно.
Но - какова наглость! Возмутительная, потрясающая наглость!
А в чём, собственно, дело? - осторожно спрашивает Сэми. - Что он тебе сказал?
Яэль открывает рот, чтобы ответить, и - закрывает его.
Она не помнит, что он сказал.
А кто это был? - спрашивает Елена.
Яэль напряжённо думает. Она не знает, кто это был. Боже мой, она не помнит, с кем разговаривала - только что, десять секунд назад! Она не помнит даже, кто был на линии - мужчина или женщина. Яэль хватается за голову и выскакивает из офиса. В коридоре - людно, у автомата по продаже кофе - привычная сутолока. Она занимает очередь и стоит, глядя неподвижными рыбьими глазами в спину знакомого менеджера со второго этажа. Он оборачивается и заговаривает с нею. Жалуется на производственные условия и (кажется) шутит. Она кивает. Какая наглость! Какая непростительная наглость! С кем же она разговаривала? Зачем стала в очередь? Ей не хочется кофе.
Какая наглость! - выкрикивает она.
Сотрудники опускают глаза, стараясь не смотреть в её сторону. Знакомый менеджер со второго этажа сочувственно кивает. Она улыбается ему одними губами, разворачивается на каблуках и решительно протискивается к выходу.
Homo quadrupes
Тель-авивские собаки не знают о том, что они собаки. Они думают о себе как о людях. Есть люди о двух ногах, которые целуют друг друга в губы, и люди о четырёх ногах, которые нюхают друг другу зад: вот исчерпывающая информация о человеческих типах собак.
У тебя под ногами
Однажды утром город просыпается, выходит на улицы и не верит своим глазам: все крышки канализационных люков выкрашены в жёлтый цвет - как в Северном, так и в Южном Тель-Авиве, как в Яффо, так и в районе Алмазной Биржи. Песочные и канареечные, цвета яичного желтка и пасторально-жёлтые, они выглядывают из асфальта как озорные огоньки грядущего бунта. Ясно, что одному человеку совершить подобное было бы не под силу. Налицо хорошо организованный заговор против кошелька, чести и совести законопослушных граждан.
Комиссар полиции проводит чрезвычайное совещание. В мэрии - переполох. На улицах появляются усиленные наряды полиции. В воздух поднимаются вертолёты. По телевизору показывают премьер-министра. Поэты пишут коллективное воззвание. В Тель-Авив прибывает гуманитарная помощь из Иерусалима, Хайфы и Эйлата в виде бригады дипломированных маляров, готовых бесплатно, из одного лишь чувства патриотического долга перекрасить люки в исконный металлический цвет.
Контрразведка предпринимает меры: Тель-Авив переполнен тайными агентами, которые заглядывают в окна и крадутся вдоль городских стен.
Проходит неделя.
За ней - другая.
Слякоть и дорожная пыль, автомобильные шины и каблуки пешеходов к концу месяца превращают праздничную особицу в серый дорожный пейзаж: жёлтые канализационные люки один за другим гаснут, погребённые под слоем регулярных городских выделений. Шумиха мало-помалу стихает. Маляры отправляются восвояси, так и не приступив к исполнению гуманитарного долга. Контрразведчики и детективы неприкаянно бродят по улицам, шарахаясь от собственной тени.
Наконец, город совершенно забывает о случившемся, похоронив мимолётное воспоминание в тайниках и архивах собственной памяти. Зима, как ни в чём не бывало, вяжет варежки и варит фирменное тель-авивское варенье из плодов манго и дикого пустынного кактуса.
Не лучшее утро для Шуберта
Маэстро Шимон - вот как называют его охранники и банковские служащие. Галстук-бабочка. Нелепый, хлопающий на ветру фрак. Когда-то его звали Семён Аркадьевич. На обложках старых граммофонных пластинок Ран видел его - молодым, в окружении улыбающихся коллег-оркестрантов. Лицо зубрилы-отличника. Концерты, запись на радио. По выходным - частные уроки. Он и теперь даёт уроки - вечером, а по утрам играет у банкомата при входе в Дизенгоф-центр: футляр нараспашку. На пропитание. Не самая успешная карьера, но всё лучше, чем мыть жопы.
Что значит «жопы»? - удивляется Ран. - Что ещё за…
Такие, знаешь, дряблые синие жопы, - улыбается Маэстро Шимон. - Даже не спрашивай. Тебе бы они не понравились.
Тонированная стеклянная дверь отворяется, выглядывает девушка и протягивает музыканту дымящийся пластиковый стаканчик (ветер снимает пар и уносит в сторону): Маэстро, г-н Арье просит Шуберта.
Семён Аркадьевич с самым серьёзным видом кивает, но стоит ей отвернуться, подмигивает Рану: сам видишь, они просто без ума от романтиков. А всё потому, что нутром чуют: придёт день, и все до единого, включая милейшего директора Арье, и жену его, Сару, и эту, как её… - Ривку, да, вот эту самую, которая кофе по утрам носит, жалеет она меня, видите ли, - все как один - превратятся в синие дряблые жопы, причём - уже скоро: здесь рано старятся, и приедет кто-нибудь из России, или не из России, а, скажем, из Болгарии или Эфиопии, какой-нибудь музыкант или физик-ядерщик, который там, у себя тихо сидел в кабинете и строчил что-нибудь или играл в оркестре, приедет уже в солидном возрасте, за сорок, понимая, что ему не светит, и - правда, очень скоро выяснится, что дорога ему - либо в дом престарелых, где его поджидают синие жопы (их нужно мыть), либо - на улицу, Шуберта играть - тем, кто ещё не посинел, не спёкся в своих офисах и банках, но уже на пути к этому…
Тебя послушать, лучше сразу удавиться… - смеётся Ран.
Правильно, - отвечает Маэстро Шимон, - можно удавиться, а можно сыграть Шуберта. И знаешь, что самое неприятное? Шуберт эту сонату даже не для виолончели писал - для арпеджиона. Ты вообще знаешь, что такое - арпеджион? Ни хрена ты не знаешь… Где эти сволочи раздобыли старую мою советскую пластинку - с Рихтером, - ума не приложу… Я и Рихтер… Ему бы это не понравилось… ухххх… ненавижу кофе.
Может, по пиву?…
Нелсон Демилл
И то дело, - задумчиво произносит Семён Аркадьевич, - зябко сегодня: пальцы немеют. Не лучшее утро для Шуберта…
Адское пламя
Г-н Коэн
От автора
08.51 Г-н Коэн выходит на автобусную остановку, как Гленн Гульд на сцену - с маленькой деревянной табуреткой под мышкой. Надпись на крышке табуретки: «Это - табуретка г-на Коэна! Пожалуйста, не садитесь на неё!». Подслеповато щурясь, г-н Коэн ставит её рядом с плексигласовыми сиденьями, какие бывают обычно на остановках. Сверху он кладёт новенький кожаный портфель. Г-н Коэн отпирает портфель ключиком, который носит на шее, и достаёт оттуда велосипедную цепь и амбарный замок. Дважды обматывает цепью правую заднюю ножку своей табуретки (на глазах у публики, взирающей на это с немалым душевным волнением), после чего защёлкивает замок, стреножив несчастную деревяшку, лишив её последнего шанса на свободу.
Когда в романе перемешаны факт и выдумка, читателю не всегда понятно, о чем идет речь. Первые читатели «Адского пламени» спрашивали меня, что здесь реально, а что является плодом авторского воображения. Поэтому я и решил дать некоторые разъяснения.
08.55 Г-н Коэн усаживается на табуретку и ждёт автобуса.
Первое. Федеральная антитеррористическая оперативная группа, представленная в данной книге и в других романах о Джоне Кори, в основном списана с реально существующей Объединенной антитеррористической оперативной группы, но с некоторыми литературными добавлениями.
09.02 Прибывает автобус.
В данной книге особенно много внимания уделяется средствам связи, использующим СНЧ — сверхнизкие частоты. Подробнее об этом вы узнаете из самого романа. Вся информация о СНЧ — это реальные данные, насколько мне известно.
09.03 Г-н Коэн поднимается с места и начинает хлопать себя по карманам в поисках ключа. Водитель автобуса, которому эта пантомима, как видно, хорошо знакома, терпеливо ждёт. Г-н Коэн кладёт портфель на табуретку, отпирает его ключиком, который носит на шее, и долго шарит в портфеле, недоуменно покачивая головой. Водитель сохраняет спокойствие (но публика начинает нервничать). Наконец, ключ найден и табуретка готова покинуть насиженное местечко. Г-н Коэн медленно поднимается по ступенькам и под восторженные возгласы пассажиров попадает, наконец, в автобус, где заново припарковывает своего норовистого скакуна, на сей раз - приковав цепью к вертикальному поручню в дальнем углу салона.
Что же касается секретного плана, разработанного и принятого правительством и именуемого «Адское пламя», то эта идея основывается на некоей информации, попавшей мне в руки — по большей части из Интернета, которую можно рассматривать как слух, факт, чистую выдумку или женскую смесь одного, другого и третьего. Лично я полагаю, что какой-то вариант плана, подобного «Адскому пламени» (под другим кодовым названием), действительно существует.
Расскажите про покупки
Другие названия из этой книги, о которых читатели меня спрашивали, такие как группа по чрезвычайным ядерным ситуациям или «Коленная чашечка» и прочие, относятся к действительно существующим организациям или программам. Если то, о чем вы читаете, выглядит реальным, таким оно и является. Правда зачастую представляется гораздо более странной, нежели выдумка, более странной и более страшной.
Мне нужно новое платье, - говорит Яэль. - Мне срочно нужно платье, или что-нибудь в этом роде…
Чаще всего мне задают вопрос: «„Медвежье пугало“ действительно существует?» Да, эта «ракетница» действительно существует.
Будь она альтруисткой, давно бы уже принялась раздавать на улицах - платья, туфли, косметику… Можно просто оставить в подъезде или рядом с мусорным баком, в Тель-Авиве теперь многие так поступают - судя по количеству дорогого тряпья, разложенного на самых видных местах: на лавочках, в парках, у входа в супермаркет…
Период времени, охваченный действием этого романа, приходится на октябрь 2002 года и на один год и месяц отстоит от событий 11 сентября 2001 года, так что использованные мной заголовки и материалы из «Нью-Йорк таймс» — настоящие. Аналогичным образом любые упоминания о мерах безопасности, предпринимаемых правительством, или об их отсутствии соответствуют действительности на период действия романа.
Переезжая с одной съёмной квартиры на другую, она, как правило, не распаковывает всё сразу, но только - две или три коробки с одеждой, коробку с косметикой - наугад, две или три коробки
Некоторые мои читатели, связанные со службой в органах охраны правопорядка, считают, что детектив Джон Корн зачастую злоупотребляет своим служебным положением и нарушает нормы закона. Должен признать, я позволил себе значительную литературную вольность в этом смысле — ради занимательности. Джона Кори, который играет по правилам и соблюдает все предписания, вряд ли сочтут героем.
обуви (увы, она не знает, сколько у неё обуви). Обычно Яэль снимает квартиру, где имеется хотя бы одна комната и просторный чулан. Комната - чтобы жить. Чулан - чтобы хранить одежду, обувь, косметику, украшения, марки (два месяца филателистического безумия), бельё, студийные фотографии (метила в фотомодели, ха-ха, как же, как же…), диски английских рэпперов - этим увлекалась её бывшая подружка (где она теперь?), ужастики в мягких обложках,
Первые читатели «Адского пламени» говорили мне, что роман не давал им уснуть еще долго после того, как они закрыли книгу. Она и в самом деле пугающая, да и время нынче страшное, но это еще одно предупреждение, вполне уместное после 11 сентября.
небьющуюся посуду, клюшки для гольфа (хватило одного урока) и японские куклы, которые она неожиданно принялась скупать - как только её бросил Йоав.
Часть I
Однажды она открыла старый, сильно потрёпанный после переездов картонный ящик, думая, что там - бельё, но там оказался шоколад. Бельгийский, давным-давно просроченный. Пятнадцать упаковок. Штабель шоколада. Маленький шоколадный Эверест. Она, не задумываясь, вскрыла верхнюю упаковку и положила конфету на язык.
Пятница Нью-Йорк
Ужасно.
Ей нужно было выбросить всё в мусоропровод, но она жевала конфеты - одну за другой, и не могла остановиться.
После пятой упаковки хватило ума позвонить в скорую.
ФБР расследует дела, связанные с терроризмом, вне зависимости от расовой, религиозной или половой принадлежности или происхождения.
«Терроризм в Соединенных Штатах», издание ФБР. 1997 г.
Неделя постельного режима, прозрачные трубки в животе.
Зато теперь она знает, каково это - отравиться бельгийским шоколадом насмерть.
Ну… почти насмерть…
Кто там?
Глава 1
Он заворачивается в одеяло и, хмурясь спросонья, ковыляет в туалет. Машинально, на ходу заглядывает в зеркало и вдруг останавливается, как вкопанный.
Меня зовут Джон Кори, я бывший детектив из отдела по расследованию убийств Управления полиции Нью-Йорка, был ранен при исполнении служебных обязанностей и вышел в отставку с диагнозом «Семидесяти пяти процентная нетрудоспособность» (что является всего лишь поводом для начисления пенсии, так как девяносто восемь процентов моего организма по-прежнему отлично функционируют). Теперь я работаю по контракту специальным агентом Федеральной антитеррористической оперативной группы.
Что-то сдвинулось… Он уверен: этой ночью что-то в нём изменилось… но что именно?…
Парень, сидящий напротив меня в нашем отсеке, Харри Маллер, спросил:
«Габи, ты ведь не собираешься торчать там вечно?» - голос отца.
— Ты когда-нибудь слышал про клуб «Кастер-Хилл»?
— Нет. А что?
Кто, я?
— Собираюсь туда съездить на уик-энд.
— Что ж, оттянись там как следует.
«Ты! Ты!»
— Богатые недоумки с крайне правыми взглядами построили себе охотничий домик на севере штата.
— Оленины мне не привози, Харри. И дохлых птичек тоже.
Я? - спрашивает Габи, придирчиво изучая собственное отражение.
Я поднялся и направился в кофейный бар. На стене над кофейными автоматами висели плакаты министерства юстиции: фото разыскиваемых подозреваемых, по большей части джентльменов мусульманского происхождения, включая мерзавца номер один, Усаму бен Ладена.
«Перестань дурить!»
Еще одним среди пары дюжин был ливиец по имени Асад Халил, он же Лев. Мне не требовалось вглядываться в это фото: я помнил его лицо как свое собственное, хотя официально мы не знакомы.
Моя встреча с мистером Халилом состоялась года два назад, когда я за ним охотился, и, как оказалось впоследствии, он охотился за мной. Он тогда сумел уйти, а я остался с легким ранением в грудь, и, как, вероятно, сказал бы на моем месте какой-нибудь араб, «самой судьбой нам суждено свести счеты в будущем». Я с нетерпением жду этого момента.
Габи оттопыривает нижнюю губу, пытаясь вылепить подобие отцовского лица. Ничего себе! Раздувать щёки, одновременно оттопырив нижнюю губу, - совсем непросто. Как ему это удаётся?
Я слил остатки кофе из автомата в пластиковый стакан и проглядел «Нью-Йорк таймс», валявшуюся на стойке. Заголовки сегодня, 11 октября 2002 года, были такие: «Конгресс дает Бушу право использовать силу против Ирака, предоставляя ему широкие полномочия». В газете утверждалось: «„У США уже имеется план оккупации Ирака“, — заявляют официальные лица».
Ощущение такое, что война предрешена, равно как и победа. А посему неплохо иметь готовый план оккупации. Интересно, а в Ираке об этом кто-нибудь знает?
Как тебе это удаётся? - кричит Габи.
Я забрал кофе, вернулся к своему столу и, включив компьютер, ознакомился с несколькими внутренними документами. Наша организация обходится теперь безбумажной технологией, и мне не хватает привычки ставить свои инициалы на всех этих документах в знак того, что я с ними ознакомился. Если бы нашу контору возглавлял я, все докладные и памятные записки непременно носили бы неизгладимые следы прочтения в виде подписей сотрудников.
«Что УДАЁТСЯ, бога ради, Габи?…»
Я взглянул на часы: полпятого. Мои коллеги по двадцать шестому этажу дома номер двадцать шесть по Федерал-плаза уже начали быстренько исчезать.
Быть таким, как ты! Как ты это делаешь?
Мои коллеги — это такие же сотрудники Антитеррористической оперативной группы (АТОГ) — четырехбуквенная аббревиатура, тогда как мир привык к трехбуквенным.
«C ума сошёл?! Я сейчас описаюсь!»
Габи нажимает на рычаг слива.
Это мир, сформировавшийся после 11 сентября, поэтому уик-энды для нас просто еще парочка рабочих дней. В реальности же давняя и благородная традиция отмечать пятницы в любом федеральном учреждении сокращенным рабочим днем не слишком изменилась, поэтому по уик-эндам и праздничным дням здесь несут службу и охраняют наш форт сотрудники Управления полиции Нью-Йорка, которые также входят в состав нашей опергруппы, — а этим ребятам не привыкать к испорченным выходным.
Вода обрушивается на фаянс, окончательно стирая подробности таинственной ночной трансформации.
— А ты чем занят на уик-энд? — спросил меня Харри Маллер.
Должное
На предстоящие выходные приходилось начало трехдневного празднования Дня Колумба,
[1] но мне, как обычно, крупно повезло: в понедельник я дежурил.
Давай-ка лучше про любовь… - вдруг, в разгар упоительной беседы о смысле и назначении шестнадцатой вариации Голдберга, произносит Маэстро Шимон, - в твоём возрасте нужно отдавать любви должное. Скажи мне - как мужчина мужчине: отдаёшь ли ты ей, голубушке, должное?
— Собираюсь пройтись в парадном шествии в честь Колумба, но в понедельник работаю, — ответил я.
— Ты? Пойдешь на парад?!
Ран задумывается и надолго умолкает, посасывая «Гиннес» из горлышка фирменной чёрной бутылочки. Трудно ответить однозначно. Конечно, он без ума от Милы Йовович. Но отдаёт ли он должное этой любви - здесь, увы, нельзя быть уверенным на все сто процентов. Если бы он отдавал должное, ему, наверное, пришлось бы коллекционировать её фотографии, вещи (ха-ха - бельё, чулочки), какие-то древние любительские видеозаписи, вырезки из журналов, альбомы фотографий. Видал он таких фэнов-маньяков, у которых дома - настоящий склад всяких прибамбасов. Стульчак Фрэнка Синатры. Стеклышко, в последний миг выпавшее из очков Джона Леннона. Ничего подобного у него нет - одна-единственная афиша позапрошлогоднего фильма и небольшая стопка DVD - вот и вся любовь.
— Да нет, конечно. Это я сказал капитану Парези. Сообщил ему, что моя мать — итальянка и мне придется провезти ее в кресле-каталке в колонне марширующих.
Маэстро Шимон с сожалением вздыхает, глядя на него, и залпом опрокидывает третью чекушку «Гиннеса».
Харри рассмеялся:
— И он купился на это?
Привычки
— Нет. Но предложил подменить меня и лично толкать кресло-каталку.
Тель-авивские лавочники частенько торгуют себе в убыток, поэтому нет совершенно ничего удивительного в том, что рано или поздно все они прогорают. И дело тут даже не в стремлении - похвальном при любых других обстоятельствах - непременно угодить покупателю, а в том, что, как ни крути, глупо втридорога арендовать торговую площадь в центре Тель-Авива, чтобы нырнуть с головой в самую что ни на есть гущу столичной жизни, продолжая при этом думать о каких-то жалких грошах, выгадывая за счёт тель-авивских старожилов, людей, которые настолько благородны и добры, что готовы - запросто, без околичностей - зайти и взять сигарет или колы, обсудить погоду или бедственное положение соседнего лавочника, который уже не только дом заложил, но и принадлежащую супруге машину, а супруга его, бедняжка, так раздобрела за последние годы, что - только и останется ей куковать в четырёх стенах, когда машину заберут в счёт уплаты долгов: пешком ходить уже не под силу, да и возраст, увы, не тот, чтобы радикально менять годами нажитые (неправедные и нездоровые) привычки.
— Я думал, твои родители во Флориде.
— Так оно и есть.
Йоав
— И что твоя мать — ирландка.
Раньше он думал, что нет ничего хуже кабинета дантиста, но теперь понимает, что ошибался. Вонь жжёных зубов и этот тусклый химический аромат - вы знаете, о чём я, - запах безымянного вещества или препарата, которым пропахли все до единого стоматологические клиники… эти долота и щипцы, пыточная лампа, плевательница, бормашина, коридор, где жертвы смирно ждут экзекуции… согласен, приятного мало! И - тем не менее: в этом городе имеются места и похуже…
— Именно так. И теперь мне срочно нужно найти себе мать-итальянку, чтобы Парези было кого везти в каталке по Коламбус-авеню.
А именно - все до единого отделения банков.
Харри снова засмеялся и повернулся к своему компьютеру.
Здесь никто не кричит, когда его режут. Вы ничего не почувствуете, вас четвертуют без боли, используя в качестве анестезии весь антураж, накопленный человечеством за три века негласной финансовой тирании. Здесь работают кондиционеры, к вашим услугам - удобные кресла и журналы на столиках.
Харри Маллер, подобно большинству сотрудников Управления полиции Нью-Йорка, работающих в отделе Ближнего и Среднего Востока, занимается наблюдением за «лицами, представляющими оперативный интерес», что, если пользоваться политкорректной терминологией, означает мусульманское сообщество; я же по большей части занят допросами и вербовкой информаторов.
Здесь улыбаются, высасывая человеческий мозг через трубочку.
Значительная часть моих информаторов — отъявленные лжецы, полные засранцы и недоумки, которым нужны либо деньги, либо гражданство, или же хочется нагадить кому-то из собственного тесно спаянного сообщества. Мне нередко удается добиться чего-то реального, но тогда приходится делиться услугами этого парня с ФБР.
Всякий раз, посещая отделение, к которому приписан по месту жительства, минуя стеклянную вертушку охранника, Йоав жалеет, что не захватил с собой дробовик.
Опергруппа состоит по большей части из агентов ФБР и детективов Управления полиции Нью-Йорка, а также отставных сотрудников вроде меня. Помимо этого к нам откомандированы люди из других федеральных агентств, таких как Служба иммиграции и таможня, управление порта, полиция штатов и так далее, — их слишком много, чтобы перечислить или запомнить все.
Однажды он въедет сюда в бронированном бульдозере, круша праздничные колонны с рекламными плакатами, информационные экраны, предлагающие ссуду на самых выгодных условиях, стойки с чистыми бланками приговоров, сейфы и банкоматы, давя галстучных клерков - одного за другим, раскалывая гусеницами небьющиеся стёкла, отделяющие палачей от их жертв… однажды он сделает это. Когда-нибудь. Не сегодня. Однажды.
В состав нашей сборной опергруппы входят также люди, больше похожие на призраков, — я имею в виду ЦРУ.
Счастье
Я проверил свою е-мейл и обнаружил три сообщения. Первое было от моего босса, Тома Уолша, специального агента и нашего шефа, который занял пост руководителя АТОГ, после того как прежний босс, Джек Кениг, погиб во Всемирном торговом центре. В сообщении говорилось:
Я просто хочу, чтобы вы были счастливы! - сообщает пассажирам автобуса г-н Коэн.
Конфиденциально. Напоминание: в свете возможных грядущих осложнений с Ираком необходимо уделять особое внимание выходцам из Ирака, проживающим в конусе.
Сядьте на место, - кричит водитель. Автобус делает крутой вираж, и г-н Коэн валится с ног.
«Конус» означал континентальные Соединенные Штаты. Под «осложнениями» понималась война. Остальное расшифровывалось: «найти иракца, которому мы могли бы пришить террористическую угрозу США, чтобы облегчить жизнь ребятам в Вашингтоне, прежде чем они начнут сыпать бомбы на Багдад».
Боже мой, сколько в Тель-Авиве сумасшедших! - вполголоса говорит офисная девушка другой офисной девушке. Обе синхронно покачивают головой и цокают языком. За окном вертится, подпрыгивает и бросается из стороны в сторону бульвар Авиаторов со всеми его парками, автостоянками и длинными блочными домами.
Далее сообщение гласило:
Я хочу, чтобы вы были счастливы! - кричит г-н Коэн, пытаясь самостоятельно подняться на ноги. Сердобольный хиппи в латаных джинсах подаёт ему руку, но г-н Коэн сердито отбрасывает её в сторону. Хиппи пожимает плечами и отворачивается.
Главной угрозой и главным объектом остается УБЛ, особое внимание контактам УБЛ-СХ. Совещание по этому вопросу — на следующей неделе. Явка обязательна. Уолш, СА-Ш.
А почему вы думаете, что мы - несчастливы? - задумчиво спрашивает строгая дама в длинном платье и парике. На коленях у неё - карманный Танах, выражение лица - соответствующее.
Разъясняю для непосвященных: УБЛ означает Усама бен Ладен, хотя его зовут Осама, что дает аббревиатуру ОБЛ. Однако кто-то уже давно предложил транслитерацию этого арабского имени как «Усама», что тоже правильно. Средства массовой информации, поминая этого мерзавца, используют по большей части имя Осама, тогда как разведка все еще именует его УБЛ. Но это один и тот же засранец. СХ — это Саддам Хусейн. СА-Ш означает «специальный агент и шеф опергруппы».
И в самом деле! - смеётся жилистый мужичок, судя по затрапезному виду - сантехник или гаражный ремонтник. - Я счастлив. Охохо! Я счастлив, и ещё как!
Следующее послание было от другого моего начальника, уже упомянутого выше Винса Парези, капитана УП Нью-Йорка, откомандированного в распоряжение АТОГ, чтобы держать под постоянным приглядом трудновоспитуемых полисменов, которые не очень любят играть в одной команде со своими приятелями из ФБР. Я вхожу в их число. Капитан Парези заменил капитана Дэвида Стейна, который, так же как Джек Кениг, погиб — вернее сказать, был подло убит — год и месяц назад во Всемирном торговом центре.
Дурак! - кричит г-н Коэн. - Тебе только кажется, что ты счастлив!
Дэвид Стейн был отличный мужик, и мне его здорово не хватает. Джек Кениг, несмотря на все свои недостатки и те проблемы, которые возникали в наших взаимоотношениях, был настоящим профессионалом, жестким, но справедливым начальником и большим патриотом. Его тело так и не нашли. И тело Дэвида Стейна тоже.
А в чём разница? - хитро щурится мужичок. - Я счастлив или мне кажется, что я счастлив, - один хрен с маслом!
А в том…- пытается найти подходящие слова г-н Коэн, - что это у тебя - ненастоящее счастье!
Еще одно тело, так и не обнаруженное в развалинах Всемирного торгового центра вместе с двумя тысячами других трупов, принадлежало Теду Нэшу, офицеру ЦРУ, чудовищно тупому уроду и смертельному врагу вашего покорного слуги.
Откуда вы знаете? - запевают офисные девушки. Автобус подпрыгивает на колдобине и резко притормаживает на остановке. У г-на Коэна перехватывает дыхание.
Мне, конечно, хотелось бы вспомнить что-то более приятное в связи с этим говнюком, но в голову приходила только одна фраза: «Хорошо, что мы от него избавились».
Счастье - это просто хорошее настроение, - вмешивается водитель, принимая у вошедшего пассажира пять пятьдесят.
Этот парень имел еще и скверную привычку возвращаться с того света — успел это проделать по крайней мере один раз, а без официального опознания трупа рановато откупоривать шампанское.
Простите? - поднимает брови пассажир.
Как бы то ни было, послание капитана Парези сотрудникам Управления полиции Нью-Йорка и АТОГ гласило:
Хорошим настроением отличаются имбецилы, - говорит офисная девушка, та, что справа. - Счастье - это когда я точно знаю, почему мне хорошо!
Ну, мы тоже… могли бы предположить… что знаем…- пытается кокетничать сантехник, но наталкивается на ледяной взгляд и никнет.
Всем усилить наблюдение за иракцами, которые были нам полезны в прошлом. Также следует привлечь и допросить иракцев, занесенных в списки подозреваемых и находящихся под надзором. Особое внимание уделять иракцам, имеющим связи и контакты с выходцами из других исламских стран, то есть саудитами, афганцами, ливийцами и т. д. Расширить действия по устройству засад, наблюдению и слежке за мечетями. Совещание через неделю. Явка обязательна. Парези, КПТ. УП Н-Й.
Двери закрываются. Водитель оборачивается к г-ну Коэну: Если вы сейчас же не сядете на своё место, я буду весьма несчастлив!
Кажется, кое-что начало проясняться.
Почему? - искренне удивляется г-н Коэн.
Потому что, - отвечает молчавший до сих пор хиппи, - ему смерть как не хочется отскребать вас от пола - как только автобус тронется с места.
В это трудно поверить, но еще совсем недавно, когда мы пытались определить суть своей повседневной работы, наши взаимные послания формулировались более осторожно, чтобы не создалось впечатление, будто мы плохо относимся к исламским террористам или стараемся им как-то насолить. Но это быстро переменилось.
Водитель жмёт на газ, и г-н Коэн падает, как подкошенный.
Третье сообщение было от моей жены, Кейт Мэйфилд, которую я прекрасно видел — она сидела за столом в своем отсеке, за перегородкой, разделявшей сотрудников Управления полиции Нью-Йорка и ФБР, работающих на нашем двадцать шестом этаже. Моя жена — прелестная женщина, но даже если бы она таковой не являлась, я бы все равно ее любил. Вообще-то, будь она не красива, я бы ее просто не заметил, так что это вопрос спорный.
Сообщение было такое: