Внезапно стул загорелся, но без дыма, и тут же превратился в кучку пепла.
— Если вы отключите ток, мы сожжем вашу квартиру.
Синьора Сандрелли яростно захлопнула дверцу и принялась названивать привратнице:
— Синьора Альфа, представляете себе…
— Что случилось, синьора Сандрелли? Термосифон не работает?
— Какой там термосифон!
И она рассказала, что произошло. Привратница, понятно, тут же позвонила всем жильцам. Через несколько минут во всех квартирах с первого по шестой этаж открывались и с треском захлопывались дверцы холодильников. При этом одни жильцы вскрикивали от испуга, другие — от удивления, третьи — от восторга.
Синьор Мольтени, разумеется, тоже подбежал к своему «Двойному полюсу». Внутри холодильника посреди множества инопланетян в серебристых скафандрах сидел человечек, чуть-чуть повыше остальных, в золотистом скафандре.
— Вы здесь главный? — поинтересовался синьор Мольтени, удерживая четырехлетнюю дочку, которая уже протянула руку к чудесным куклам.
— Я Принц-Пломбир, — ответил человечек в золотистом скафандре. — Конечно, на моем родном языке меня зовут иначе. Но для вас я буду Принц-Пломбир. И обращайтесь ко мне отныне «ваше высочество».
— Разумеется, ваше высочество, разумеется. Не могли бы вы сказать, ваше высочество, как долго вы намерены здесь пробыть?
— Все зависит от погоды, — ответил Принц-Пломбир. — Нам для заправки кораблей необходим свежевыпавший снег. Как только пойдет снег, мы продолжим наш полет. Мы направлялись на Северный полюс, но в пути нас застиг над морем поток теплого воздуха.
— Значит, вы намерены обосноваться на нашей Земле?
— Да, на Северном полюсе. Ведь он все равно необитаем. Нашей планете грозит столкновение с огненной кометой, которая может растопить всю ледяную поверхность. Поэтому мы вынуждены искать другую подходящую планету. После долгих поисков остановились на Северном полюсе. Я возглавляю авангардный отряд. Как только мы доберемся до полюса, я извещу остальных жителей нашей планеты, и они тут же отправятся в путь.
— Позвольте узнать, сколько вас всего?
— Примерно полтора миллиарда. Полюса нам вполне хватит. Мы не намеревались посвящать кого-либо из землян в свои планы, но так уж случилось. А теперь, прошу вас, закройте дверцу. От теплого воздуха у меня разболелась голова.
Синьор Мольтени не стал возражать. Он осторожно закрыл дверцу холодильника и бросился к окну. Зачем? Да чтобы взглянуть на небо. А оно было голубое и чистое, без единого облачка. Как почти всегда в феврале. Синьор Мольтени радостно потер руки.
— У тебя в кухне захватчики, а ты радуешься, — упрекнула его жена.
— Ты ничего не понимаешь! — воскликнул синьор Мольтени. — Если бы ты знала, какая это для нас удача!
Но синьора Мольтени так и не узнала, в чем тут удача, потому что в тот же миг в дверь позвонили. На пороге стоял служащий фирмы «Двойной полюс».
— Добрый день, синьор Мольтени. Я пришел, чтобы решить вопрос, как быть с холодильником. Либо вы платите очередной взнос, либо прощайтесь навсегда с «Двойным полюсом».
— К сожалению, у меня сейчас нет денег.
— В таком случае…
— Да, в таком случае вы вынуждены будете и так далее, и тому подобное. Вот только не знаю, как на это посмотрит его высочество.
— Какое еще высочество? Что за глупые шутки, синьор Мольтени!
— Прошу вас, уважаемый синьор, пройдемте на кухню. Давайте поговорим мирно, спокойно.
— Рад слышать. Для начала…
— Начало уже есть, но каков будет конец? Вот в чем вопрос.
Синьор Мольтени открыл холодильник.
— Тысячу извинений, выше высочество, но этот синьор…
— Я все слышал. У нас свои системы слухового наблюдения, дорогой Мольтени. Как бы то ни было, этот холодильник принадлежит мне, и я никому не позволю к нему прикасаться.
— Что за глупые шутки, синьор, Мольтени! — . воскликнул служащий. — Это еще что за гномики? Послушайте, уважаемый, я не знаю, к каким трюкам вы прибегли, чтобы не заплатить взнос, но нашу фирму вам обмануть не удастся. Пытались и похитрее вас, да только ничего у них не вышло. Фирма «Двойной полюс» имеет полное право забрать холодильник, и этому не в силах помешать с десяток ваших болванчиков.
При слове «болванчики» инопланетяне дружно возмутились. Но резкий голос его высочества заглушил протестующие крики.
— Господин служащий, в наказание за ваши дерзкие слова мы отправим вас под стол. Засуньте пальцы в рот и сидите под столом молча до моего нового приказания.
И служащий всемирно известной фирмы «Двойной полюс», послушно засунув пальцы в рот, полез под стол. Все семейство Мольтени громко захлопало в ладоши.
— Как вам это удалось, ваше высочество?
— Очень просто. Мы изучили ваш мозг и знаем, как заставить вас повиноваться. А теперь, пожалуйста, закройте дверцу. До свиданья.
— До свиданья, ваше высочество. Всегда к вашим услугам.
Синьора Мольтени больше не нуждалась в объяснениях. Она помчалась к окну, радостно потирая руки.
Почти весь февраль стояла чудесная погода, и над Миланом по-весеннему ярко светило солнце. Тем временем газеты сообщали все новые сведения о вторжении инопланетян. Жители города с жадностью читали статьи собственных корреспондентов с виа Тадини. В них рассказывалось о беседах с «сосульками» — так фамильярно окрестили журналисты пришельцев с другой планеты — ученых, слетевшихся в Милан со всех концов Земли. Но, по обыкновению, читателей больше всего интересовали мелкие подробности. Они хотели знать, что ест на завтрак Принц-Пломбир. (Оказалось, что он ел подсахаренные кусочки льда.) Женщины старательно записывали секреты изготовления мороженого, которыми пришельцы любезно поделились с синьорой Сандрелли. И почти все до единого миланцы «болели» за синьора Мольтени, против которого фирма «Двойной полюс» возбудила судебное дело. С утра до вечера у дома номер 18 на виа Тадини толпился народ в ожидании последних новостей.
— Принц-Пломбир получил сорок предложений о браке!
— Поговаривают, будто дочка привратницы тоже влюбилась в него.
— «Сосульки» со второго этажа объелись сливочным маслом.
Когда же Принц-Пломбир согласился выступить перед экраном телевизора и его смогли увидеть телезрители во всем мире, писем с предложением заключить брачный союз стало не сорок, а десятки тысяч. Однако Принц-Пломбир заявил, что уже обручен с девушкой по имени Мини-Муни, что означает «Цветущий ледник».
Но вот однажды небо подернулось серыми тучами, а метеосводка сообщила, что в городе вот-вот выпадет снег. Инопланетяне вытащили из-под листьев салата свои корабли и начали готовиться к отлету. Синьор Мольтени опять забеспокоился. В суде дела складывались не в его пользу. Перед ним снова во всей своей пугающей неумолимости вставала дилемма: либо погасить задолженность, либо расстаться с холодильником.
В один прекрасный день, открыв окно, Мольтени увидел, что улицы и крыши домов запорошило снегом.
«Все кончено, — подумал он. — Остается лишь предупредить его высочество».
Но принц уже знал обо всем.
— Видел, видел, — сказал он. — У нас своя система визуального наблюдения, которая позволяет нам видеть через закрытую дверцу холодильника. Мы уже собрали на балконе свежий снег и заправили корабли.
— Итак, прощайте, — грустно прошептал синьор Мольтени. А про себя подумал: «Прощай, мой холодильник».
— Нет-нет, — с улыбкой сказал Принц-Пломбир, словно прочитав его мысли. — Вам не придется расставаться с вашим любимым холодильником. Прочтите вот это.
«Это» оказалось листком бумаги, на котором Принц-Пломбир крупными корявыми буквами вывел:
«Считаю большой удачей, что меня гостеприимно приютил холодильник «Двойной полюс». Не боясь чьих-либо опровержений, я со всей ответственностью утверждаю, что это лучший холодильник во всей солнечной системе. Принц-Пломбир».
— Вот увидите, — сказал его высочество, — теперь фирма «Двойной полюс» простит вам не только прошлый, но и будущий долг. Считайте, что холодильник ваш и что вам не придется больше платить за него ни лиры.
Так оно и было. И теперь, когда синьор Мольтени хочет утешить своего друга, задолжавшего порядочную сумму одной из фирм, он неизменно говорит: «Не на бога надейся, а на пришельцев!»
Пьер Гамарра
Машина Онезима
(почти сказка)
Накануне отъезда на Южный полюс я поехал к Онезиму. Два долгих года мне предстояло пробыть там, вдалеке от всего мира, и, разумеется, я не мог уехать, не попрощавшись с Онезимом, с моим милым Онезимом. Вы его знаете. Его физиономия потом мелькала на страницах газет всех стран. Классическое лицо ученого. Лицо, о котором не знаешь, что и сказать — рассеянное оно или внимательное. Огромный лысый череп, нос-проныра, маленькие черные глазки-пуговки. Длинная нескладная фигура приветливо наклоняется в вашу сторону как-то сконфуженно и вместе с тем иронически. Сразу и не определишь, шутит он или серьезен. Впрочем, могу сказать: Онезим — милейшая душа на свете.
Итак, прихожу я к нему. Он ведет меня в свой захламленный рабочий кабинет, и я начинаю рассказывать о приготовлениях к поездке, о планах зоологических поисков. Онезим вежливо слушает меня, но проявляет при этом столько внимания, как если бы я говорил ему о поездке к тетушке в Саннуа. Вдруг он, отвернувшись, нагибается, вытаскивает черную коробку и ставит ее передо мной на стол среди разбросанных бумаг.
— Видишь, — произносит он торжествующим тоном, — я добился-таки своего. Готова, работает! Я нахмурился.
— О чем ты говоришь? Что это за коробка?
— Ну как же, помнишь мой знаменитый проект пишущей машины? — с некоторым раздражением спросил он.
— Пишущей машины?
— Да, именно пишущей машины!
И тут я вспомнил. Этот Онезим вечно что-нибудь изобретает, у него столько идей в голове.
— Черт возьми, Онезим, уж не хочешь ли ты сказать, что сделал машину?
Счастливая улыбка расцвела у него на лице:
— Да, да, я ее изобрел. Машину, которая пишет шедевры. Она готова, работает.
— Работает?
— И еще как! Даешь ей команду, и она тут же выполняет. А больше всего я горжусь быстротой.
— Быстротой?!
— Вот именно. За какие-нибудь тридцать пять минут ты можешь получить небольшой роман в манере Саган. Сонет в духе Ронсара — за десять секунд. Более солидные произведения отнимают у нее час-полтора. Вчера вечером я получил новехонькую трагедию Корнеля за сорок пять минут, большое стихотворение Рембо за двадцать восемь секунд… Представляешь?
Да, я мог себе представить.
— Онезим! Но это невероятно, фантастично! Как же она действует?
— С помощью электроники. Все очень просто. Видишь, вот здесь, с правой стороны, ряд клавиш. Каждая соответствует жанру произведения: роман, поэма, стихотворение, драма, сказка, философское эссе и т. д. Налево — небольшой микрофон. Ты нажимаешь клавишу по своему выбору, наклоняешься к микрофону и говоришь: Рабле, Расин, Гюго… Словом, все, что хочешь. Потом ждешь. Готовая рукопись выходит с другого конца машины, причем в двух экземплярах. Надо только заряжать ее чистой бумагой…
Я воздел руки к небу:
— Онезим, если бы я не знал, что ты человек серьезный…
— Поверь, я говорю совершенно серьезно! Она работает! Пожалуйста, можешь посмотреть рукописи. Вот они…
И он указал на стопку аккуратно перепечатанных страниц. Я бросился к ним, перелистал. Онезим не лгал. Там лежало с десяток шедевров. Сенсационный Бальзак! Одноактная пьеса Жироду! Огромный исторический роман Дрюона, несколько стихотворений Гюго… И все превосходны!
Указательный палец Онезима лег на стопку бумаги:
— Всего час двадцать на Дрюона, а какой текст! Тридцать семь минут на Жироду… Такой производительности мне достаточно.
Я чувствовал себя подавленным таким нагромождением чудес.
— Но что ты станешь делать со всеми этими рукописями, Онезим? Подпишешь их? Ведь они по праву принадлежат тебе. Это же твои произведения, а не Виктора Гюго, не Жироду… Ты прославишься. Загребешь все литературные премии. Издатели ничего не поймут, а критики тем более. В самом деле, как действует твоя машина? Ты сказал — с помощью электроники, это, конечно, очень мило… Но я все-таки хотел бы знать поподробнее.
Онезим сразу стал серьезным:
— Это очень сложно. Не думаю, что сумею тебе объяснить. Тебе не хватит математических знаний. Одно могу сказать — она действует…
— Как? Питается от батарей или от сети?
— Как угодно. Причем расход энергии незначительный… А теперь выпьем за твои успехи и за мои тоже. Стаканчик виски?
И он отправился на кухню.
Озадаченный, я в растерянности прислушивался к тому, как Онезим гремит чем-то в холодильнике. Ведь он так и не ответил на мой вопрос, что он станет делать со всеми этими рукописями. Наводнит ими издательства? Утопит в них литературные жюри? Чертов Онезим!
Вскоре после этого я уехал. Путешествие на полюс прошло благополучно, без помех. Увлеченный своей работой, я почти забыл о чудесном изобретении Онезима. Слушать радио не было времени, по радио ничего об этом и не сообщали. Что же касается газет, то они приходили к нам с опозданием. Однако в конце моего пребывания на полюсе пресса увенчала Онезима славой. Газеты опубликовали его биографию и поместили портрет.
Как- то вечером, просматривая кипу только что полученных газет, я так и подпрыгнул при виде заголовка над пятью колонками: «НЕОБЫКНОВЕННОЕ ИЗОБРЕТЕНИЕ ОНЕЗИМА». Я нагнулся над статьей. «Так и есть, — сказал я себе. — Он обнародовал свой секрет. Теперь весь мир знает, что он способен изготовлять шедевры пачками… Ему ничего не стоит основать собственное издательство… К примеру, «Бальзак и К
0». Как бы то ни было, это подлинный триумф».
Да, это был триумф Онезима.
Однако в газетной статье речь шла вовсе не о литературе! Оказывается, Онезим изобрел необыкновенную электронную жаровню. Судя по всему, на ней можно было с одинаковым успехом зажарить и цыпленка, и бифштекс, и баранью отбивную. Прославленная жаровня Онезима совершила поистине триумфальное кругосветное шествие! Сегодня каждый человек знает наизусть призыв рекламных объявлений: «Не жарьте мясо, как пещерные люди, — пользуйтесь жаровней Онезима!»
А как же книги? Разве машина Онезима, создающая литературные шедевры, разладилась?
По возвращении в Париж я тут же помчался к Онезиму. Он ничуть не изменился. Все та же длинная нескладная фигура, черные глазки-пуговки, та же приветливая улыбка. Впрочем, мне показалось, что теперь его улыбка стала чуть печальной.
— Как дела, Онезим?
— Хорошо. Я бы сказал — превосходно. Здоровье прекрасное. Денег предостаточно.
За время моего отсутствия он отремонтировал квартиру, купил новую мебель, новый костюм.
— И все за счет жаровни?
— Да, — скромно признался Онезим, — жаровня работает отлично. Я подписал контракт. Ну, а ты как поживаешь? Как прошла экспедиция на Южный полюс?
— Очень интересно, — ответил я. — Думаю опубликовать книгу о пингвинах…
— Вот как, — проговорил он с восхищением, — у тебя уже есть издатель?
— Пока нет. Книга еще не закончена. Но послушай, Онезим, что случилось с твоей машиной?
— С машиной?
— Ну да. Я имею в виду твою чудесную машину. С ней что-нибудь не так? Ты перестал ею пользоваться?
— О нет, напротив. Она поработала на славу. — И он лениво указал на стеллаж: — Сработала мне несколько десятков прекрасных книг… Вот они все в твоем распоряжении. Если опять поедешь на Южный полюс, можешь взять их с собой…
— Ты что же, не предлагал их издателям?
Онезим пожал плечами.
Я побледнел.
— Что ты хочешь этим сказать? Они отказались печатать? Этого не может быть, Онезим! Чтобы издатели отказались от твоих превосходных произведений? Исключено! Может быть, в машине какие-нибудь неполадки, электроника подвела? Такая машина!..
Прервав меня, Онезим сухо возразил:
— Машина отличная. Но издатели отказываются. Могу показать тебе письма, которые я получил. Из Галлимара, Жюйара, Плона. Отовсюду один ответ: «Мы внимательно ознакомились с рукописью, которую вы имели честь нам предложить. К сожалению, она нам не подходит…»
— Почему же?
— Мотивировка одна и та же: «Видно влияние Бальзака»; «Бесспорно, вы слишком много читали Мориса Дрюона…»; «Прекрасная пародия на Золя, но, к сожалению, мы не можем…»; «Очевидно, вы слишком увлекаетесь романами Натали Саррот…»; «Произведения Эрве Базэна вы знаете как свои пять пальцев, к сожалению…». К сожалению, к сожалению. Всюду «к сожалению»…
— Короче — все издатели отказались?
— Все!
Это ужасно. Знаешь, мне в голову пришла одна мысль. Возьми-ка свою машину, наклонись над микрофоном. И… вместо того чтобы говорить: Корнель, Золя, Саган, скажи просто: Онезим. Тогда, естественно, ты должен будешь получить произведение Онезима.
Он улыбнулся:
— Ты думаешь, я не догадался так сделать? Ничего подобного, нажал клавишу «Философское произведение» и назвал свое имя: Онезим…
— И что же?
— Через сорок три минуты получил рукопись в сто страниц.
— Как она называется?
— «Некоторые размышления о новом электронном методе поджаривания цыплят, бифштекса и бараньих отбивных»…
Клиффорд Саймак
Дурной пример
С некоторыми весьма щепетильными заданиями могут справиться только роботы — заданиями такого порядка, что их выполнение нельзя поручить ни одному человеческому существу…
Тобиас, сильно пошатываясь, брел по улице и размышлял о своей нелегкой жизни.
В карманах у него было пусто, и бармен Джо выдворил его из кабачка «Веселое ущелье», не дав как следует промочить горло, и теперь ему одна дорога — в пустую лачугу, которую он называл своим домом, а случись с ним что-нибудь, ни у кого даже не дрогнет сердце. И все потому, думал он, охваченный хмельной жалостью к себе, что он — бездельник и горький пьяница; просто диву даешься, как его вообще терпит город.
Смеркалось, но на улице еще было людно, и Тобиас про себя отметил, как старательно обходят его взглядом прохожие.
Так и должно быть, сказал он себе. Раз не хотят смотреть на него, значит, все в порядке. Им незачем его разглядывать. Пусть отворачиваются, если им так спокойнее.
Тобиас был позором города. Постыдным пятном на его репутации. Тяжким крестом его жителей. Социальным злом. Тобиас был дурным примером. И таких, как он, здесь больше не было, потому что на маленькие городки всегда приходилось только по одному отщепенцу — даже двоим уже негде было развернуться.
Выписывая вензеля, Тобиас в унылом одиночестве плелся по тротуару. Вдруг он увидел, что впереди, на углу, стоит Элмер Кларк, городской полицейский. Стоит и смотрит в его сторону. Но Тобиас не заподозрил в этом никакого подвоха. Элмер — славный парень. Элмер соображает, что к чему. Тобиас остановился, немного подобрался, приосанился, затем нацелился на угол, где его поджидал Элмер, и без особых отклонений от курса поплыл в ту сторону. И прибыл к месту назначения.
— Тоуб, — сказал ему Элмер, — не подвезти ли тебя? Тут неподалеку моя машина.
Тобиас выпрямился с жалким достоинством забулдыги.
— Ни боже мой, — запротестовал он, джентльмен с головы до пят. — Не по мне это — доставлять вам столько хлопот. Премного благодарен.
Элмер улыбнулся.
— Ладно, ладно, успокойся. Но ты уверен, что доберешься до дома на своих двоих?
— О чем речь! — ответил Тобиас и припустил дальше.
Поначалу ему везло. Он благополучно протопал несколько кварталов.
Но на углу Третьей и Кленовой с ним приключилась беда. Споткнувшись, он растянулся во весь рост на тротуаре перед самым носом у миссис Фробишер, которая стояла на крыльце своего дома, откуда ей было отлично видно, как он шлепнулся. Он не сомневался, что завтра же она не преминет расписать это позорное зрелище всем членам Дамского благотворительного общества. А те, презрительно поджав губы, будут потихоньку кудахтать между собой, мня себя святей святых. Ведь миссис Фробишер была для них образцом добродетели. Муж ее — банкир, а сын — лучший игрок Милвилской футбольной команды, которая рассчитывала занять первое место в чемпионате, организованном Спортивной ассоциацией. Не удивительно, что это воспринималось всеми со смешанным чувством изумления и гордости: прошло немало лет с тех пор, как Милвилская футбольная команда в последний раз завоевала кубок ассоциации.
Тобиас поднялся на ноги, суетливо и неловко стряхнул с себя пыль и вырулил на угол Третьей и Дубовой, где уселся на низкую каменную ограду, которая тянулась перед фасадом баптистской церкви. Он знал, что пастор, выйдя из своего кабинета в полуподвале, непременно его увидит. А пастору, сказал он себе, это очень даже на пользу. Может, такая картина выведет его наконец из себя.
Тобиаса беспокоило, что в последнее время пастор относится к нему чересчур благодушно. Слишком уж гладко идут сейчас у пастора дела, и похоже, что он начинает обрастать жирком самодовольства: жена у него — председатель местного отделения Общества Дочерей Американской Революции, а у длинноногой дочки обнаружились недюжинные музыкальные способности.
Тобиас терпеливо сидел на ограде в ожидании пастора, как вдруг услышал шарканье чьих-то ног. Уже порядком стемнело, и, только когда прохожий приблизился, он разглядел, что это школьный уборщик Энди Донновэн.
Тобиас мысленно пристыдил себя. По такому характерному шарканью он должен был сразу догадаться, кто идет.
— Добрый вечер, Энди, — сказал он. — Что новенького?
Энди остановился и взглянул на него в упор. Пригладил свои поникшие усы и сплюнул на тротуар с таким видом, что, окажись поблизости посторонний наблюдатель, он расценил бы это как выражение глубочайшего отвращения.
— Если ты поджидаешь мистера Хэлворсена, — сказал Энди, — то попусту тратишь время. Его нет в городе.
— А я и не знал, — смутился Тобиас.
— Ты уже достаточно сегодня накуролесил, — ядовито сказал Энди. — Оправляйся-ка домой. Меня тут миссис Фробишер остановила, когда я недавно проходил мимо. Так вот, она считает, что нам необходимо наконец взяться за тебя всерьез.
— Миссис Фробишер — старая сплетница, — проворчал Тобиас, с трудом утверждаясь на ногах.
— Этого у нее не отнимешь, — согласился Энди. — Но женщина она порядочная.
Он внезапно повернулся и зашаркал прочь, и казалось, будто передвигается он чуть быстрей, чем обычно.
Тобиас, покачиваясь, но, пожалуй, не так заметно, как раньше, заковылял в ту же сторону, что и Энди, мучимый сомнениями и горьким чувством обиды.
Потому что он считал себя жертвой несправедливости.
Ну разве справедливо, что ему выпало быть таким вот пропойцей, когда из него могло бы получиться нечто совершенно иное? Когда по складу своей личности — этому сложному комплексу эмоций и желаний — он неудержимо стремился к чему-то другому?
Не для него — быть совестью этого городка, думал Тобиас. Он достоин лучшей участи, создан для более высокого призвания, мрачно икая, убеждал он себя.
Расстояние между домами постепенно увеличивалось, и они попадались все реже; тротуар кончился, и Тобиас, спотыкаясь, потащился по неасфальтированной дороге к своей лачуге, которая приютилась на самом краю города.
Она стояла на холмике над болотом, вблизи того места, где дорогу, по которой он сейчас шел, пересекало 49-е шоссе, и Тобиас подумал, что жить там — сущая благодать. Частенько он сиживал перед домиком, наблюдая за проносящимися мимо машинами.
Но в этот час на дороге было пустынно, над далекой рощицей всходила луна, и ее свет постепенно превращал сельский пейзаж в серебристо-черную гравюру.
Он продолжал свой путь, бесшумно погружая ноги в дорожную пыль, и порой до него доносился вскрик растревоженной птицы, а в воздухе тянуло дымком сжигаемых осенних листьев.
Какая здесь красота, подумал Тобиас, какая красота, но как же тут одиноко. Ну и что с того, черт побери? Он ведь всегда был одинок.
Издалека послышался рев двигателя мчавшейся на большой скорости машины, и он про себя недобрым словом помянул таких вот отчаянных водителей.
Спотыкаясь чуть ли не на каждом шагу, Тобиас ковылял по пыльной дороге, и теперь ему уже стали видны быстро приближающиеся с востока огоньки.
Он все шел и шел, не спуская взгляда с этих огоньков. Когда машина подлетела к перекрестку, неожиданно взвизгнули тормоза, машина круто свернула на дорогу, по которой он двигался, и в глаза ему ударил свет фар.
В тот же миг луч света, взметнувшись, вонзился в небо, вычертил на нем дугу, и, когда с пронзительным скрипом трущейся об асфальт резины машину занесло, Тобиас увидел неяркое сияние задних фонарей. Медленно, как бы с натугой, машина заваливалась набок, опрокидываясь в придорожную канаву.
Тобиас вдруг осознал, что бежит, бежит сломя голову на мгновенно окрепших ногах.
Впереди него машина рухнула набок, с раздирающим уши скрежетом проехалась по асфальту и легко, даже как-то плавно соскользнула в канаву.
Раздался негромкий всплеск воды, машина уперлась в противоположную стенку канавы и теперь лежала неподвижно, только все еще вертелись колеса.
Тобиас спрыгнул с дороги и, бросившись к дверце машины, обеими руками стал яростно дергать за ручку. Однако дверца заупрямилась: она стонала, скрипела, но упорно не желала уступать. Он рванул что было мочи, и дверца приоткрылась — этак на дюйм. Тогда он нагнулся, запустил пальцы в образовавшуюся щель и сразу почувствовал едкий запах горящей изоляции. Тут он понял, что времени осталось в обрез. И еще до него вдруг дошло, что по ту сторону дверцы, точно в ловушке, отчаянно бьется живое существо,
Помогая ему, кто-то нажимал на дверцу изнутри; Тобиас медленно распрямился, не переставая изо всех сил тянуть на себя ручку, и наконец дверца с большой неохотой поддалась.
Из машины послышались тихие, жалобные всхлипывания, а запах горящей изоляции усилился, и Тобиас заметил, что под капотом мечутся огненные языки.
Раздался щелчок, дверца приоткрылась пошире, и ее снова заклинило, но теперь размер отверстия уже позволил Тобиасу нырнуть внутрь машины; он схватил чью-то руку, поднатужился, рванул к себе и вытащил из машины мужчину.
— Там она, — задыхаясь, проговорил мужчина. — Там еще она…
Но Тобиас, не дослушав, уже шарил наугад в темном чреве машины; к запаху горящей изоляции прибавился клубами поваливший дым, а под капотом ослепительным красным пятном разливалось пламя.
Он нащупал что-то живое, мягкое и сопротивляющееся, изловчился и вытащил из машины ослабевшую, перепуганную насмерть девушку.
— Скорей отсюда! — закричал Тобиас и с такой силой толкнул мужчину, что тот, отлетев от машины, упал и уже ползком выбрался из канавы на дорогу.
Тобиас, подхватив на руки девушку, прыгнул вслед за ним, а позади него на воздух взлетела объятая пламенем машина.
То и дело спотыкаясь, они устремились прочь, подгоняемые жаром горящей машины. Немного погодя мужчина высвободил девушку из рук Тобиаса и поставил ее на ноги. Судя по всему, она была цела и невредима, если не считать ранки на лбу у корней волос, из которой темной струйкой бежала по лицу кровь.
К ним уже спешили люди. Где-то вдали хлопали двери домов, слышались взволнованные крики, а они, трое, слегка оглушенные, остановились в нерешительности посреди дороги.
И только теперь Тобиас всмотрелся в лица своих спутников. Он увидел, что мужчина — это Рэнди Фробишер, кумир футбольных болельщиков, а девушка — Бэтти Хэлворсен, музицирующая дочка баптистского священника.
Бегущие по дороге люди были уже совсем близко, а столб пламени над горящей машиной стал пониже. «Мне здесь больше делать нечего, — подумал Тобиас, — пора уносить ноги». Ибо он допустил непозволительную ошибку, сказал он себе. Нарушил запрет.
Он резко повернулся, втянул голову в плечи и быстро, только что не бегом, направился назад, к перекрестку. Ему показалось, будто Рэнди что-то крикнул вдогонку, но он даже не обернулся, еще поддав шагу, чтобы как можно скорее очутиться подальше от места катастрофы.
Миновав перекресток, он сошел с дороги и стал взбираться по тропинке к своей развалюхе, одиноко торчавшей на вершине холма над болотом.
И он забылся настолько, что перестал спотыкаться.
Впрочем, сейчас это не имело значения: вокруг не было ни души.
Охваченный паникой, Тобиас буквально трясся от ужаса. Ведь этим поступком он мог все испортить, мог свести на нет всю свою работу.
Что- то белело в изъеденном ржавчиной помятом почтовом ящике, висевшем рядом с дверью, и Тобиас очень удивился — он крайне редко получал что-либо по почте.
Он вынул из ящика письмо и вошел в дом. Ощупью отыскал лампу, зажег ее и опустился на шаткий стул, стоявший у стола посреди комнаты.
«Теперь я хозяин своего времени, — подумал он, — и могу распоряжаться им по собственному желанию».
Его рабочий день закончился — хотя формально это было не совсем точно, потому что с большей ли, меньшей ли нагрузкой, а работал он всегда.
Он встал, снял с себя обтрепанный пиджак, повесил его на спинку стула и расстегнул рубашку, обнажив безволосую грудь. Он нащупал на груди панель, нажал на нее, и под его пальцами она скользнула в сторону. За панелью скрывалась ниша. Подойдя к рукомойнику, он извлек из этой ниши контейнер и выплеснул в раковину выпитое днем пиво. Потом вернул контейнер на место, задвинул панель и застегнул рубашку.
Он позволил себе не дышать.
И с облегчением стал самим собой.
Тобиас неподвижно сидел на стуле, выключив свой мозг, стирая из памяти минувший день. Спустя некоторое время он начал его осторожно оживлять и создал другой мозг — мозг, настроенный на ту его личную жизнь, в которой он не был пи опустившимся пропойцей, ни совестью городка, ни дурным примером.
Но в этот вечер ему не удалось полностью забыть пережитое за день, и к горлу снова подкатил комок — знакомый мучительный комок обиды за то, что его используют как средство защиты человеческих существ, населяющих этот городок, от свойственных людям пороков.
Дело в том, что в любом маленьком городке или деревне мог ужиться только один подонок: по какому-то необъяснимому закону человеческого общества двоим или более уже было тесно. Тут безобразничал Старый Билл, там Старый Чарли или Старый Тоуб. Сущее наказание для жителей, которые с отвращением терпели это отребье как неизбежное зло. И по тому же закону, по которому на каждое небольшое поселение приходилось не более одного такого отщепенца, этот единственный был всегда.
Но если взять робота, робота-гуманоида Первого класса, которого без тщательного осмотра не отличишь от человека, — если взять такого робота и поручить ему разыгрывать из себя городского пьяницу или городского придурка, этот закон социологии удавалось обойти И человекоподобный робот в роли опустившегося пьянчужки приносил огромную пользу. Пьяница-робот избавлял городок, в котором жил, от пьяницы-человека, снимал лишнее позорное пятно с человеческого рода, а вытесненный таким роботом потенциальный алкоголик поневоле становился вполне приемлемым членом общества. Быть может, этот человек и не являл собой образец порядочности, но по крайней мере он держался в рамках приличия.
Для человека быть беспробудным пьяницей ужасно, а для робота это все равно что раз плюнуть. Потому что у роботов нет души. Роботы были не в счет.
И хуже всего, подумал Тобиас, что эту роль ты должен играть постоянно: ни малейших отступлений, никаких передышек, если не считать кратких периодов, как вот сейчас, когда ты твердо уверен, что тебя никто не видит…
Но сегодня вечером он на несколько минут вышел из образа. Его вынудили обстоятельства. На карту были поставлены две человеческие жизни, и иначе поступить он не мог.
Впрочем, сказал он себе, не исключено, что еще все обойдется. Те бедняги были в таком состоянии, что, вероятно, даже не заметили, кто их спас. Потрясенные происшедшим, они могли его не узнать.
Но весь ужас в том, вдруг понял он, что это его не устраивало: он страстно желал, чтобы его узнали. Ибо в структуре его личности появилось нечто человеческое, и это нечто неудержимо стремилось проявить себя вовне, жаждало признания, которое возвысило бы его над тем опустившимся забулдыгой, каким он был в глазах людей.
Но это же нечестно, осудил он себя. Такие помыслы недостойны робота. Он ведь посягает на традиции.
Тобиас заставил себя сидеть спокойно, не дыша, не двигаясь, и попытался собраться с мыслями — уже не актерствуя, не таясь от самого себя, глядя правде в лицо.
Ему было бы куда легче, думал он, если б он не чувствовал, что способен на большее, если б роль дурного примера для жителей Милвила была для него пределом, исчерпывала все его возможности.
А ведь раньше так и было, вспомнил он. Именно так обстояли дела в то время, когда он завербовался на эту работу и подписал контракт. Но сейчас это уже пройденный этап. Он созрел для выполнения более сложных заданий.
Потому что он повзрослел, как, мало-помалу меняясь, загадочным образом постепенно взрослеют роботы.
Никуда не годится, что он обязан нести такую службу, в то время как теперь ему по силам задания более сложные, а таких ведь найдется немало. Но тут ничего не исправишь. Положение у него безвыходное. Обратиться за помощью не к кому. Самовольно оставить свой пост невозможно.
Ведь для того чтобы он не работал впустую, существовало правило, по которому только один-единственный человек, обязанный хранить это в строжайшей тайне, знал о том, что он робот. Все остальные должны были принимать его за человека. В противном случае его труд потерял бы всякий смысл. Как бездельник и пьяница-человек он избавлял жителей городка от вульгарного порока; как никудышный, паршивый пьяница-робот он не стоил бы ни гроша.
Поэтому все оставались в неведении, даже муниципалитет, который, надо полагать, без большой охоты платит ежегодный членский взнос Обществу Прогресса и Совершенствования Человеческого Рода, не зная, на что идут эти деньги, но тем не менее не решаясь уклониться от платежа. Ибо не каждый муниципалитет был удостоен чести пользоваться особыми услугами ОПСЧР. Стоило не уплатить взнос, и наверняка Милвилу пришлось бы ждать да ждать, пока ему посчастливилось бы снова попасть в члены этого Общества.
Вот он и застрял здесь, подумал Тобиас, связанный по рукам и ногам десятилетним контрактом, о существовании которого город и не догадывается, но это не меняет дела.
Он знал, что ему не с кем даже посоветоваться. Не было человека, которому он мог бы все выложить начистоту, ибо, как только он кому-нибудь откроется, вся его работа пойдет насмарку, он бессовестно подведет город. А на такое не решится ни один робот. Это же непорядочно.
Он пытался логически обосновать причину такой неодолимой тяги к точному выполнению предписанного, причину своей неспособности нарушить обязательства, зафиксированные в контракте. Но логика тут ни при чем — все это существовало в нем само по себе. Так уж устроены роботы; это один из множества факторов, сочетанием которых определяется их поведение.
Итак, выхода у него не было. По условиям контракта ему предстояло еще десять лет пить горькую, в непотребном виде слоняться по улицам, играть роль одуревшего от каждодневного пьянства, опустившегося человека, для которого все на свете — трын-трава. И он должен ломать эту комедию, чтобы подобным выродком не стал кто-нибудь из горожан.
Но как же обидно размениваться па такие мелочи, зная, что ты способен выполнять более квалифицированную работу, зная, что твой нынешний разряд дает тебе право заняться творческим трудом на благо общества.
Он положил на стол руку и услышал, как под ней что-то зашуршало. Письмо. Он совсем забыл про письмо.
Он взглянул на конверт, увидел, что на нем нет обратного адреса, и сразу смекнул, от кого оно.
Вынув из конверта сложенный пополам листок бумаги, он убедился, что чутье его не обмануло, Вверху страницы, над текстом, стоял штамп Общества Прогресса и Совершенствования Человеческого Рода.
В письме было написано следующее:
Дорогой коллега!
Вам будет приятно узнать, что на основе последнего анализа Ваших способностей установлено, что в настоящее время Вы более всего подходите для исполнения обязанностей координатора и экспедитора при организующейся колонии людей на одной из осваиваемых планет. Мы уверены, что, заняв такую должность, Вы принесете большую пользу, и готовы при отсутствии каких-либо иных соображений предоставить Вам эту работу немедленно.
Однако нам известно, что еще не истек срок заключенного Вами ранее контракта и, быть может, в данный момент Вы считаете неудобным поставить вопрос о переходе на другую работу.
Если ситуация изменится, будьте любезны незамедлительно дать нам знать.
Под письмом стояла неразборчивая подпись.
Тобиас старательно сложил листок и сунул его в карман.
И ему отчетливо представилось, как там, на другой планете, где солнцем зовут другую звезду, он помогает первым поселенцам основать колонию, трудится вместе с колонистами, но не как робот, а как человек, настоящий человек, полноправный член общества.
Совершенно новая работа, новые люди, новая обстановка.
И он перестал бы наконец играть эту отвратительную роль. Никаких трагедий, никаких комедий. Никакого паясничанья. Со всем этим было бы раз и навсегда покончено.
Он поднялся со стула и зашагал взад-вперед по комнате.
Как все нескладно, — подумал он. — Почему он должен торчать здесь еще десять лет? Он же ничего не должен этому городку — его ничто здесь не держит… разве только обязательство по контракту, которое священно и нерушимо. Священно и нерушимо для робота.
И получается, что он намертво прикован к этой крошечной точке на карте Земли, тогда как мог бы стать одним из тех, кто сеет меж далеких звезд семена человеческой цивилизации.
Поселенцев было бы совсем немного. Уже давно отказались от организации многолюдных колоний — они себя не оправдали. Теперь для освоения новых планет посылали небольшие группы людей, связанных старой дружбой и общими интересами.
Тобиас подумал, что такие поселенцы скорее напоминали фермеров, чем колонистов. Попытать счастья в космосе отправлялись люди, близко знавшие друг друга на Земле. Даже кое-какие деревушки посылали па другие планеты маленькие отряды своих жителей, подобно тому, как в глубокой древности общины отправляли с Востока на дикий неосвоенный Запад караваны фургонов.
И он тоже стал бы одним из этих отважных искателей приключений, если б смог нарушить условия контракта, если б смог сбежать из этого городка, избавиться от этой бездарной унизительной работы.
Но этот путь для него закрыт. Ему оставалось лишь пережить горечь полного крушения надежд.
Раздался стук в дверь, и, пораженный, он замор на месте: в его дверь никто не стучался уже много лет. Стук в дверь, сказал он себе, может означать только надвигающуюся беду. Может означать только то, что там, на дороге, его узнали — а он уже начал привыкать к мысли, что ему все-таки удастся выйти сухим из воды.
Тобиас медленно подошел к двери и отворил ее. Их было четверо: местный банкир Герман Фробишер, миссис Хэлворсен, супруга баптистского священника, Бад Эндсерсон, тренер футбольной команды, и Крис Лэмберт, редактор Милвилского еженедельника.
И по их виду он сразу понял, что дела его плохи — неприятность настолько серьезна, что от нее не спасешься. Лица вошедших выражали искреннюю преданность и благодарность с оттенком некоторой неловкости, какую испытывают люди, когда осознают свою ошибку и дают себе слово разбиться в лепешку, чтобы ее исправить.
Фробишер так решительно, с таким преувеличенным дружелюбием протянул Тобиасу свою пухлую руку, что впору было расхохотаться.
— Тоуб, — сказал он, — уж не знаю, как вас благодарить. Я не нахожу слов, чтобы выразить, как мы глубоко тронуты вашим сегодняшним поступком.
Тобиас попытался отделаться быстрым рукопожатием, но банкир в аффекте стиснул его руку и не желал отпускать.
— А потом взяли да сбежали! — заверещала миссис Хэлворсен. — Нет чтобы подождать и показать всем, какой вы замечательный человек. Хоть убей, не пойму, что на вас нашло.
— Дело-то пустяшное, — промямлил Тобиас.
Банкир наконец выпустил его руку, и ею тут же завладел тренер, словно только и ждал, когда ему представится такая возможность.
— Благодаря вам Рэнди жив и в форме, — заговорил он. — Завтра ведь игра на кубок, а нам без него хоть не выходи на поле.
— Мне нужна ваша фотография, Тоуб, — сказал редактор. — У вас найдется фотография? Хотя, что я — откуда ей у вас быть? Ничего, мы завтра же вас сфотографируем.
— Но первым делом, — сказал банкир, — мы переселим вас из этой халупы.
— Из этой халупы? — переспросил Тобиас, испугавшись уже не на шутку. — Мистер Фробишер, так это ж мой дом!
— Нет, уже не ваш, баста! — взвизгнула миссис Хэлворсен. — Мы позаботимся о том, чтобы дать вам возможность исправиться. Такого шанса вам еще в жизни не выпадало. Мы намерены обратиться в АОБА.
— АОБА? — в отчаянии повторил за ней Тобиас.
— Анонимное Общество по Борьбе с Алкоголизмом, — чопорно пояснила супруга пастора. — Оно поможет вам излечиться от пьянства.
— А что, если Тоуб вовсе не хочет стать трезвенником? — предположил редактор.
Миссис Хэлворсен раздраженно скрипнула зубами.
— Он хочет, — заявила она. — Нет человека, который бы…
— Да будет вам, — вмешался Фробишер. — Не все сразу. Мы обсудим это с Тоубом завтра.
— Ага, — обрадовался Тобиас и потянул на себя дверь, — отложим наш разговор до завтра.
— Э, нет, так не годится, — сказал банкир. — Вы сейчас пойдете со мной. Жена ждет вас к ужину, для вас приготовлена комната, и, пока все не уладится, вы поживете у нас.
— Чего ж тут особенно улаживать? — запротестовал Тобиас.
— Как это — чего? — возмутилась миссис Хэлворсен. — Наш город палец о палец не ударил, чтобы хоть как-нибудь вам помочь. Мы всегда держались в сторонке, спокойно наблюдая, как вы чуть ли не на четвереньках тащитесь мимо. А это очень дурно. Я серьезно поговорю с мистером Хэлворсеном.
Банкир дружески обнял Тобиаса за плечи.
— Пойдемте, Тоуб, — сказал он. — Мы у вас в неоплатном долгу и сделаем для вас все, что в наших силах.
Он лежал на кровати, застеленной белоснежной хрустящей простыней, и такой же простыней был укрыт, а когда все уснули, он вынужден был тайком пробраться в уборную и спустить в унитаз всю пищу, которую его заставили съесть за ужином.
Не нужны ему белоснежные простыни. Ему вообще не нужна кровать. В ого развалюхе, правда, стояла кровать, но только для отвода глаз. А здесь — лежи среди белых простынь, да еще Фробишер заставил его принять ванну, что, между прочим, было для пего весьма кстати, но как же он из-за этого разволновался!
Жизнь изгажена, думал Тобиас. Работа спущена в канализационную трубу. Он все испортил, да так по-глупому. И теперь он уже не отправится с горсткой отважных осваивать новую планету; даже тогда, когда он окончательно развяжется со своей нынешней работой, у него не будет никаких шансов на что-либо действительно стоящее. Ему поручат еще одну занюханную работенку, он будет вкалывать еще двадцать лет и, возможно, снова промахнется — уж если есть в тебе слабинка, от нее никуда не денешься.
А такая слабинка в нем была. Он убедился в этом сегодня вечером.
Но с другой стороны, что ему оставалось делать? Неужели он должен был прошмыгнуть мимо, допустить, чтобы те двое погибли в горящей машине?
Он лежал па чистой белой простыне, смотрел на струившийся из окна в комнату чистый, белый свет луны и задавал себе вопрос, на который не мог ответить.
Правда, у него еще оставалась одна надежда, и, чем больше он думал, тем радужней смотрел в будущее; мало-помалу на душе у него становилось легче.
Еще можно все переиграть, говорил он себе; нужно только снова надраться до чертиков, вернее, притвориться пьяным, ибо он ведь никогда не бывал пьян по-настоящему. И тогда он так разгуляется, что его подвиги войдут в историю городка. В его власти непоправимо опозорить себя. Он может демонстративно, по-хамски отказаться от предоставленной ему возможности стать порядочным. Он может всем этим достойным людям с их добрыми намерениями отпустить такую звонкую оплеуху, что покажется им во сто крат отвратительней, чем прежде.