— Нет.

— Может, сами кунивару знают? — предположил Яаков Бен-Цион.

— Именно к этому я и веду, — сказал раввин. — Кунивару — народ примитивный, они живут гораздо ближе к миру магии и колдовства, духов и демонов, чем мы. Мы воспитаны в духе рационализма. Может, у них нередки случаи одержимости демонами. Может, они разработали технологию изгнания духов. Обратимся к ним, и пусть они сами излечат себя.



Игаль вернулся, приведя с собой шестерых кунивару, в том числе Гйаймара, деревенского вождя. Компания огромных пушистых кентавров полностью заполнила собой больничное помещение. Их едкий запах раздражал меня, вдобавок я начал их побаиваться, хотя раньше они никогда не внушали мне страх. Кунивару всегда держались дружелюбно и не возражали, когда мы беженцами явились на их планету. Они забросали Сеула вопросами на своем языке, а когда Йосеф ответил на иврите, они стали переговариваться между собой, но мы ничего не понимали. Неожиданно прорвался голос Сеула, он говорил судорожно, односложными словами, что свидетельствовало о страшном шоке, которому подверглась его нервная система. Затем чужак исчез, и снова говорил Йосеф. Он просил прощения и умолял об освобождении. Шломо Фейг спросил Гйаймара:

— Такое уже случалось в этом мире?

— О да, да, много раз, — ответил вождь. — Если один из наших умирает, а его душа была слишком грешной, чтобы заслужить покой. Тогда душа долго скитается, пока не получит прощения. В чем грех этого человека?

— Нееврею трудно будет понять, — быстро ответил раввин. — Важнее знать, можете ли вы чем-нибудь помочь бедному Сеулу, чьи страдания все мы глубоко переживаем.

— Да, у нас есть средства, — ответил вождь.

Шестеро кунивару подняли тело Сеула на плечи и понесли его из кибуца, а нас пригласили следовать за ними, если хотим. Я пошел, и пошли Моше Шилоах, Шмарья Аш, Яаков Бен-Цион, раввин и, возможно, кто-нибудь еще. Кунивару отправились не в свою деревню, а на луг, лежавший в нескольких километрах к востоку, в сторону того места, где жили хасиды. Вскоре после нашей высадки на этой планете кунивару сказали, что луг — священное место, и никто из нас не заходил туда.

Это был очаровательный уголок, зеленый, влажный, небольшая впадина, изрезанная десятком холодных ручейков. Кунивары пристроили Сеула на берегу одного из ручьев и пошли в лес собрать хворост и разные травы. Мы остались возле Сеула.

— Ничего хорошего из этого не выйдет, — сказал Йосеф Авнери. — Дурацкое занятие, пустая трата сил и времени.

Три кунивару вернулись и начали складывать хворост для костра. Еще двое принялись резать собранные растения, наваливая кучи листьев, стволов и корней. Постепенно на лугу появлялись новые кунивару, и вскоре они заполнили все пространство вокруг. Их было около четырех сотен — вся деревня пришла, чтобы смотреть или участвовать в ритуале. Они принесли с собой музыкальные инструменты — барабаны и трубы, лиры и лютни, трещотки и хлопушки, маленькие арфы, деревянные флейты. Инструменты отличались изяществом и красотой форм. Мы и не подозревали, что у кунивару настолько разнообразная и сложная музыкальная культура. Жрецы-я думаю, что это были жрецы, кунивару высокого положения, — носили церемониальные шлемы и мантии из золотистого меха морских животных. Простые кунивару принесли также ленты и флажки, кусочки ярких тканей, полированные каменные зеркала и другие украшения. Увидев, какой яркой будет церемония, Моше Шилоах, антрополог-любитель, побежал в кибуц за видеокамерой. Он вернулся, тяжело дыша, как раз к началу ритуала.

Церемония выглядела впечатляюще. Курился фимиам, ярко горел костер, разбрасывая искры, свежесобранные травы распространяли резкий аромат. Кунивару тяжело отплясывали полуоргаистический танец, хор выводил грубые, лишенные ритма мелодии. Гйаймар и старший жрец распевали антифональную песню, испуская длинные, переливчатые звуки. Они окропили Сеула розовой жидкостью с приятным запахом из резного деревянного сосуда. Никогда еще я не был свидетелем столь великолепного зрелища.

Однако мрачное предсказание Йосефа сбылось, весь ритуал оказался бессилен. Два часа интенсивного экзорцизма не возымели никакого действия. Когда старший жрец издал пять жутких звуков, ознаменовавших конец церемонии, Йосеф по-прежнему полностью владел телом Сеула.

— Вы не смогли победить меня, — сказал дибук унылым голосом.

— Похоже, нам не справиться с душой, рожденной на Земле, — констатировал Гйаймар.

— Ну и что же нам теперь делать? Наша наука и их магия потерпели неудачу, — сказал Яаков Бен-Цион, ни к кому не обращаясь.

Йосеф Авнери что-то пробормотал, махнув рукой на восток, в сторону деревни хасидов.

— Нет! — воскликнул Фейг, стоявший близко к нему.

— В чем дело? — спросил я.

— Ничего, ничего. Он бредит, эта длинная церемония затуманила его сознание. Не обращайте внимания.

Я подошел ближе.

— Скажи мне, Йосеф, чего ты хочешь?

— Я говорю, что нам, возможно, следует послать за Баал-Шемом, — тихо сказал дибук.

— Глупости! — яростно сказал раввин.

— Откуда у вас эта ненависть? — спросил Шмарья Аш. — Вы же сами первым предложили использовать колдовство кунивару. Вы с радостью позвали чужих врачей-магов, но не хотите позволить еврею попытаться оказать помощь в том же деле? Будьте последовательны, Шломо!

Лицо раввина пошло пятнами гнева. Было странно видеть этого обычно спокойного, даже мягкого человека в таком раздражении.

— Я не собираюсь иметь дела с хасидами! — заявил он.

— Похоже, это профессиональные разногласия, — констатировал Моше Шилоах.

— Признать все иррациональное, средневековое, дремучее, что есть в иудаизме? Согласиться со всеми древними суевериями? Нет и еще раз нет!

— Но дибуки как раз и относятся к сфере иррационального, дремучего и средневекового, — возразил Йосеф Авнери. — Кто справится с дибуком лучше, чем раввин, душа которого крепко держится за старые верования?

— Я запрещаю вам! — голос Шломо Фейга сорвался на визг. — Если придет Баал-Шем, я… я…

— Рабби! — Йосеф тоже кричал. — На одной чаше весов моя измученная душа, а на другой ваша оскорбленная духовная гордость! Прочь с дороги! Приведите ко мне Баал-Шема!

— Я отказываюсь!

— Смотрите! — воскликнул Яаков Бен-Цион, показывая в сторону.

Как выяснилось, спор носил уже чисто теоретический характер. Наши братья-хасиды явились незваными на священный луг: длинная процессия фигур доисторического вида, закутанных в традиционные черные одеяния, с широкополыми шляпами на головах. Лица обрамляли густые бороды, из-под шляп вились пейсы. Новоприбывших возглавлял цадик, их святой, их пророк и вождь, реб Шмуэль Баал-Шем. Мы определенно не собирались брать хасидов с собой, когда бежали с Земли, от дымящихся руин Израиля. Мы мечтали оставить на Земле все печали и горести и создать новый еврейский мир на другой планете, без наших вечных врагов-неевреев, но и без наших собственных религиозных фанатиков, слишком долго высасывавших наши жизненные соки. Мы не нуждались в мистиках, истериках, плакальщиках, нытиках и колдунах, нам требовались фермеры, механики, инженеры и строители. Но могли ли мы отказать им в месте на «Ковчеге»? Им повезло, что они обратились к нам, когда мы заканчивали подготовку к полету. Ночной кошмар, омрачавший нашу жизнь триста лет, стал реальностью — наша родина пылала, войска были разбиты, филистимляне с длинными ножами рыскали по нашим городам. Корабль был готов отправиться к звездам. Мы были не трусами, но реалистами и понимали, что больше не выстоим. И если какой-то части нашего древнего народа суждено выжить, так только в космосе, подальше от жестокой Земли. Мы уже готовились к отбытию, когда появились реб Шмуэль и его тридцать последователей. Они просили о помощи. Мы не могли отказать и тем самым обречь их на верную гибель. Они — люди и они — евреи. Несмотря на все опасения, мы приняли их на борт.

Затем было путешествие, год за годом плыли мы по небесам, пока не наткнулись на звезду, лишенную имени, имевшую только номер. Четвертая планета оказалась плодородной и гостеприимной, здесь был более счастливый мир, чем Земля. И мы возблагодарили Бога, в которого не верили, и закричали «Мазлтов! Мазлтов! Добрая удача, добрая удача, добрая удача!» Потом кто-то заглянул в старую книгу и вычитал, что в старину слово «мазл» имело астрологический характер. В библейские времена оно значило не только удачу, но и счастливую звезду. Так что мы назвали нашу звезду Мазлтов и высадились на планете Мазлтов-IV, чтобы построить Новый Израиль. Здесь у нас не было врагов — ни египтян, ни ассирийцев, ни римлян, ни казаков, ни нацистов, ни арабов. Здесь были только кунивару, простой, добрый народ, они торжественно глядели на наши попытки объясниться при помощи пантомимы, а затем жестами ответили — добро пожаловать, у нас больше земли, чем нам нужно. И мы построили наш кибуц.

Но мы не хотели жить вместе с хасидами, этими остатками прошлого. Они тоже не питали к нам большой любви, ведь для них мы были язычниками, безбожными евреями, которые хуже гоев. Так что хасиды ушли и построили себе маленькую грязную деревню. Иногда, если ночь выдавалась особенно тихой, издалека до нас доносились их песнопения, но в целом мы почти не общались с ними.

Я мог понять, почему рабби Шломо так категорически возражает против вмешательства Баал-Шема. Хасиды представляли иную сторону иудаизма, мистическую, темную, неконтролируемую дионисийскую сторону, «скелет в шкафу» нашего народа. Шломо Фейг мог умиляться или восторгаться ритуалами пушистых кентавров, но такое же поведение евреев вызывало у него отвращение. И еще кое-что. Умный и здравомыслящий Шломо Фейг не имел учеников и последователей среди умных и здравомыслящих светских евреев кибуца, а хасиды смотрели на Шмуэля Баал-Шема с благоговением, для них он был чудотворцем, провидцем и святым. Однако какими бы понятными ни были возражения рабби Шломо, Йосеф Авнери был прав: дибуки относились к фантастическому миру Шмуэля.

Шмуэль Баал-Шем был очень высоким, худым, костлявым человеком со скуластым лицом, обрамленным мягкой, густой и кудрявой бородой. Его глаза смотрели спокойно и мечтательно. Он выглядел пятидесятилетним, но с тем же успехом мог оказаться и тридцати, и семидесяти, и даже девяностолетним. Умение создать драматический эффект не подвело его и в тот раз. Полдень давно миновал, и он встал спиной к солнцу, так что его длинная тень накрыла нас, протянул вперед руки и сказал:

— Мы слышали, что среди вас завелся дибук.

— Нет никакого дибука! — сердито ответил рабби Шломо.

Баал-Шем улыбнулся:

— Но здесь есть кунивар, говорящий голосом израильтянина.

— Да, случилось нечто непонятное, — признал рабби Шломо. — Но в наше время и на этой планете никто не относится серьезно к дибукам.

— То есть вы лично не относитесь серьезно к дибукам, — уточнил Баал-Шем.

— А я отношусь! — закричал Йосеф Авнери. — Это я! Я! Я и есть дибук! Я, Йосеф Авнери, умерший год назад в элуле, за свои грехи осужден на пребывание в теле этого кунивара! Еврей, реб Шмуэль, еврей, жалкий, грешный, несчастный аид. Кто выпустит меня? Кто меня освободит?

— Нет дибука, говорите? — добродушно спросил Баал-Шем.

— Этот кунивар обезумел, — буркнул Шломо Фейг.

Мы чувствовали себя неловко, смущенно покашливали и переминались с ноги на ногу. Если кто и сошел с ума, так это наш раввин, взявшийся с таким жаром отрицать феномен, который сам же и признал, пусть неохотно, несколькими часами ранее. Уязвленная гордость и отчаянное упрямство мешали ему рассуждать здраво. Взбешенный Йосеф Авнери начал громко называть буквы ивритского алфавита, затем прочитал Шма Исроэль — и говорил другие вещи, чтобы доказать свое существование. Баал-Шем молча терпеливо ждал, воздев руки. Крепкий, коренастый Шломо, казавшийся карликом рядом с высоким хасидом, продолжал настаивать на рациональном объяснении происшествия с куниваром Сеулом.

Дождавшись, когда Фейг замолчит, Баал-Шем сказал:

— В этого кунивара вселился дибук. Вы думаете, рабби Шломо, что дибуки перестали скитаться после разрушения местечек в Польше? Перед взором Божьим ничто не исчезает навсегда. Евреи ушли к звездам, Тора, Талмуд и Зоар тоже ушли к звездам, стало быть, и дибуку может найтись место в этих чужих мирах. Рабби Шломо, могу ли я принести мир этой уставшей душе и этому несчастному кунивару?

— Делайте, что хотите, — хмуро пробормотал в ответ Шломо Фейг и отошел в сторону.

Реб Шмуэль приступил к изгнанию духа. Сперва он созвал миньян[30]. Восемь его хасидов вышли вперед, мы со Шмарьей Ашем переглянулись и хотели присоединиться к ним, но Баал-Шем с улыбкой отстранил нас и подозвал еще двух хасидов. Они встали в круг и запели. К моему глубокому стыду, я ни слова не понимал из их песни, так как они пели на галицийском диалекте идиша, языка, столь же чуждого для меня, что и язык кунивару. Пропев десять-пятнадцать минут, хасиды пришли в движение. Они начали хлопать в ладоши и закружились в танце вокруг Баал-Шема. Вдруг он опустил руки по швам, и, повинуясь ему, хасиды замолчали. Баал-Шем заговорил на иврите, и через мгновение я узнал девяносто первый псалом: «Прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю». Мелодичным голосом он допел псалом до конца, обещающего избавление и спасение. Несколько мгновений стояла тишина, а потом реб Шмуэль заговорил. Пугающим голосом, негромким, но очень строгим, он приказал душе Йосефа Авнери оставить тело кунивара Сеула.

— Вон! Вон! Именем Божьим приказываю тебе, уйди и упокойся с миром навечно!

Один из хасидов протянул Баал-Шему шофар. Тот поднес его к губам и издал один оглушительный звук.

Йосеф Авнери завыл. Кунивар, чьим телом он завладел, сделал три неверных шага.

— Ой, мама, мама! — простонал Йосеф.

Кунивар запрокинул голову, руки вытянулись по сторонам тела. Неожиданно он упал на колени и замер. Казалось, прошла целая вечность. Наконец Сеул поднялся, на сей раз уверенно, с естественной грацией кунивара, подошел к Баал-Шему, снова опустился на колени и прикоснулся к краю его черного одеяния. Так мы поняли, что обряд свершился.

Напряжение тут же исчезло. К Баал-Шему ринулись два куниварских жреца и Гйаймар, затем музыканты, потом нам показалось, что все племя рванулось к нему. Каждый хотел прикоснуться к святому. Хасиды беспокойно зашевелились, но Баал-Шем, возвышавшийся над бурлившей толпой, спокойно благословлял кунивару, легко касаясь спин, покрытых густым мехом. Затем кунивару заговорили все разом, и некоторое время мы не могли понять смысла сказанного. Мне, Моше Шилоаху и Яакову Бен-Циону удалось разобрать слова, и мы было засмеялись, но тут же замолчали.

— О чем они говорят? — спросил Баал-Шем.

— Они говорят, что уверовали в могущество вашего Бога, — ответил я. — Они хотят стать евреями.

Спокойствие и безмятежность Баал-Шема исчезли без следа. Растолкав кунивару, он бросился к нам:

— Это же абсурд!

— Да посмотрите на них, реб Шмуэль! Они поклоняются вам.

— Я отвергаю их поклонение!

— Вы совершили чудо у них на глазах. Можно ли осуждать их за преклонение перед вами и жажду вашей веры?

— Пусть себе преклоняются, но как они могут стать евреями? Это какое-то издевательство!

Я покачал головой:

— А что вы сами говорили рабби Шломо? Ничто не исчезает навсегда перед взором Божьим. Всегда были люди, переходившие в иудаизм. Мы не звали их, но и не выгоняли, когда они шли к нам с открытой душой, а, реб Шмуэль? Мы далеко среди звезд, но и здесь традиция сохраняется, и традиция велит нам не ожесточать сердца перед теми, кто ищет Божественную истину. Это честный, добрый народ, так примите его в лоно Израиля!

— Нет! — ответил Баал-Шем. — Еврей прежде всего должен быть человеком.

— Покажите мне, где именно это написано в Торе.

— Тора! Вы что, шутите? Еврей должен быть человеком! Может ли кошка или лошадь принять иудаизм?

— Этот народ — не кошки и не лошади. Они такие же люди, как и мы.

— Нет! Нет!

— Если на Мазлтов-IV есть дибуки, то почему бы еврею не иметь шесть конечностей и зеленый мех?

— Нет! Нет! Нет! Нет!

Баал-Шему надоел разговор. Грубо отталкивая протянутые руки кунивару, он созвал последователей и ушел, не попрощавшись с нами.



Но разве можно развеять искреннюю веру? Хасиды не пошли навстречу кунивару, тогда туземцы пришли к нам. Они изучили иврит, мы дали им книги, рабби Шломо рассказал о религии, и настало время, когда они перешли в иудаизм. Все это произошло во времена первого поколения после высадки. Многие из очевидцев уже умерли — рабби Шломо, реб Шмуэль, Моше Шилоах, Шмарья Аш. Я тогда был еще молод. Я видел много хорошего с тех пор и если сам не приблизился к Богу, то, возможно, Он стал ближе ко мне. Я ем мясное с молочным и обрабатываю землю в субботу, но эти старые обычаи не имеют ничего общего с верой или неверием.

Мы с кунивару стали гораздо ближе, чем раньше. Мы считаем их не чужаками, а соседями, чьи тела несколько отличаются от наших. Особенно дружна с ними молодежь. В прошлом году рабби Лхаоир предложил мальчикам учиться в его Талмуд-Тора, религиозной школе в деревне кунивару, так как в кибуце после смерти рабби Шломо некому вести занятия. Услышав об этом, реб Йоселе, сын и наследник Шмуэля Баал-Шема, пришел к нам в кибуц с резкими возражениями. Если вы хотите, чтобы мальчики учились, то посылайте их к нам, а не к зеленым чудищам, сказал он. Игаль, мой сын, вышвырнул его прочь.

Словом, сын моего сына изучал Тору под руководством рабби Лхаоира, а следующей весной мы будем отмечать его бар-мицву. Может, в другой раз меня бы ошарашило такое развитие событий, но сегодня я скажу: как интересно! Как захватывающе! Как неожиданно! У Бога, если Он существует, отличное чувство юмора. Думаю, Бог, способный улыбнуться и подмигнуть, не воспринимает Себя чересчур серьезно. Кунивару — евреи? Да! Они готовят Давида к бар-мицве? Да! Сегодня Йом-Кипур, и из их деревни доносятся звуки шофара? Да! Да будет так. Да будет так, и да славится имя Его.

Гораций Голд

ТРУДНОСТИ С ВОДОЙ

Пер. М. Бородкин

Как сказал автор, «рассказ не задумывался смешным. Если же он вызывает смех, то из-за неразрывной связи юмора с трагедией. Происходящее с героем трагично с финансовой, религиозной и культурной точек зрения. Валяйте, смейтесь. Сами увидите, беспокоит ли меня это». Дж. Данн
Гринберг заслуживал лучшей судьбы. Он оказался первым рыбаком в сезоне, что обещало хороший клев, и отплыл далеко от берега озера на совершенно сухой, без единой течи лодке. Вода была совершенно спокойной, единственное возмущение поверхности вызвала брошенная им искусственная муха. Солнце приятно грело, при том что воздух оставался прохладным, Гринберг удобно сидел на мягкой подстилке, ощущая полный комфорт. С собой он прихватил завтрак, а две бутылки пива охлаждались за бортом.

Любой другой человек преисполнился бы счастья, рыбача в такой славный день. Обычно Гринберг тоже испытывал бы приподнятое настроение, но сегодня он никак не мог расслабиться в ожидании поклевки — заботы и треволнения не оставляли его и посреди озера.

Гринберг был невысоким, лысым, полноватым бизнесменом, ведущим кочевой образ жизни. Летом он жил в отеле с разрешением готовить еду в Рокауэе, зимой — в таком же отеле с разрешением готовить еду, но уже во Флориде. И там, и там он занимался торговлей напитками и закусками. Год за годом дожди шли по выходным, и трижды в год случались настоящие бури и наводнения — в День независимости, День поминовения и День труда[31]. Он не очень любил свой образ жизни, но все-таки зарабатывал на хлеб.

Гринберг закрыл глаза и тяжело вздохнул. Если бы у него вместо Рози был сын, все пошло бы иначе. Сын управлялся бы с хот-догами и гамбургерами, Эстер варила бы пиво, а сам он подавал бы прохладительные напитки. В доходах не было бы особого прироста по сравнению с тем, что он имеет, признавался себе Гринберг, но кое-что удалось бы откладывать на старость, а не на приданое его несчастной уродливой великовозрастной дочери.

— Ну не выйдет она замуж, и что с того?! — орал он на жену. — Я буду содержать ее. Другие оставляют собственным сыновьям маленькую кондитерскую и стойку газированной воды с двумя кранами. Почему я обязан дарить неизвестно кому целое казино?

— Да чтоб у тебя язык отсох, трусливый скупердяй! — визжала она в ответ. — Моя дочь ни за что не останется старой девой! Я найду мужа для Рози, даже если нам придется умирать в приюте для нищих! Каждый грош, который мы не проедаем, отойдет в ее приданое!

Гринберг не испытывал к дочери ненависти, не винил ее в неудачах. Но именно из-за нее он рыбачил сейчас сломанной удочкой, половинки которой пришлось связать вместе.

Сегодня утром жена открыла глаза и увидела, как он собирается. Сон как рукой смахнуло.

— Давай! — завопила она (умение разговаривать нормальным тоном не относилось к числу ее достоинств). — Иди, рыбачь, бездельник! Бросай меня одну тут. Я и сама могу соединить трубы с пивными бочками и принести сифоны для газировки. Я могу купить мороженое, сардельки, рулеты, одновременно присматривая за электриком и газовщиком. Давай, иди, развлекайся!

— Я уже все заказал, — пробормотал он. — Газовщик и электрик не придут сегодня. Хочу в последний раз немного порыбачить, ведь завтра начнем торговать. Сама подумай, Эстер, будет у меня время рыбачить, когда мы откроемся?

— Мне все равно! И вообще, я разве не жена тебе, что ты вот так заказываешь все, не спросив меня?!

Он начал защищаться, что было тактической ошибкой. Ему следовало собрать вещи и уйти, пока она оставалась в постели. Когда спор дошел до приданого Рози, жена уже стояла перед ним.

— Я не беспокоюсь о себе. Но каким же чудовищем ты должен быть, чтобы спокойно идти на рыбалку, когда наша дочь так страдает?! Да еще в такой день! А ведь надо приготовить ужин и проследить, чтобы Рози была одета как следует. Но тебе наплевать, что хороший молодой человек приходит сегодня к ужину и, кто знает, может быть, поведет Рози на прогулку! Ты ужасный отец!

Все кончилось тем, что он успел поймать одну половину удилища, а вторая попала ему в голову.

Теперь он сидел в отличной сухой лодке посреди прекрасного озера на Лонг-Айленде, с ужасом осознавая, что даже некрупная рыба может легко разломать такое убогое удилище.

Чего еще он мог ожидать? На поезд Гринберг опоздал, потом ему пришлось ждать владельца лодочной станции, его любимая наживка — сушеная мушка — отсутствовала, и с самого утра ни одна рыба так и не клюнула. Ни одна!

Время шло. Гринберг терял терпение. Он вытащил одну из бутылок пива и осушил ее, надеясь набраться храбрости и заменить муху на менее спортивную наживку — червяка. Это решение болезненно отозвалось в душе, но уж очень хотелось поймать рыбу.

Крючок с нанизанным извивающимся червяком исчез под водой. Круги еще не успели разойтись по воде, как он почувствовал рывок. Гринберг задержал дыхание и подсек, вонзая крючок поглубже в губу долгожданной рыбе. Иногда, подумал он философски, рыбы просто не желают клевать на искусственную наживку.

— О Боже, — взмолился Гринберг, — я дам доллар на благотворительность, только пусть удочка выдержит!

Удилище опасно изогнулось. Он с тревогой посмотрел на него и на всякий случай повысил ставку до пяти долларов. Несмотря на щедрость, попытка извлечь рыбу из воды могла провалиться. Гринберг опустил удочку в воду, чтобы снизить нагрузку, и порадовался, что никто не видит его в этот момент. Неожиданно всякое сопротивление исчезло.

— Я что, угря поймал? Или нечто такое же некошерное? Ты почему не борешься, а? — бормотал он.

На самом деле Гринбергу было плевать, что именно клюнуло на его червяка, пусть даже угорь.

Он вытащил из воды длинную пятнистую шляпу без полей.

Мгновение Гринберг молча взирал на добычу. Затем сорвал ее с крючка, швырнул на дно лодки и начал топтать, одновременно заламывая руки в отчаянии.

— Весь день я рыбачу! — вопил он. — Два доллара за проезд на поезде, доллар за лодку, четверть доллара за наживку, а еще надо купить новую удочку да отдать пять долларов на благотворительность! И ради чего?! Ради дурацкой шляпы!

В этот момент из воды раздался необычайно вежливый голос:

— Не могли бы вернуть мою шляпу?

Гринберг оглянулся. По воде к нему направлялся маленький человечек, величественно скрестивший руки на груди. Он быстро и решительно плыл, загребая воду огромными ушами. Добравшись до правого борта, человечек остановился, и уши помогли ему удерживать вертикальное положение. Он серьезно посмотрел на Гринберга и беззлобно сказал:

— Вы топчете мою шляпу.

Гринберга это совершенно не беспокоило. Он заявил с чувством превосходства:

— Вы гребете ушами! Это смешно.

— А как еще я могу плыть? — вежливо спросил человечек.

— Загребая руками и ногами, как любой человек, разумеется!

— А я не человек. Я водяной гном, дальний родич более знаменитых горных гномов, которые живут в шахтах. Я не могу грести руками, я должен держать их скрещенными, чтобы демонстрировать подобающее водяному гному достоинство. Ноги я использую, когда пишу, и держу ими различные предметы. А вот мои уши прекрасно приспособлены для передвижения в воде. Поэтому я их и использую по назначению. Но, прошу вас, мне нужна моя шляпа. Несколько серьезных происшествий требуют моего внимания, и я не могу терять время попусту.

Недоброе отношение Гринберга к очень вежливому гному легко объяснимо. Он обнаружил существо, к которому мог относиться свысока. Задирая его, Гринберг тешил свое подавленное эго. Двухфутовый гном выглядел достаточно безобидным.

— Чем это таким важным ты собираешься заниматься, ушастый? — спросил он довольно противным голосом.

Гринберг надеялся, что гном обидится. Но тот не обиделся, как не обиделись бы и вы, назови вас представитель расы с атрофированными мышцами качком. Вы бы, возможно, даже немного возгордились.

— Я очень тороплюсь, — сказал гном с беспокойством. — Но если для того, чтобы получить шляпу, мне придется ответить на ваши вопросы, пусть будет так. Мы заняты тем, что пытаемся вернуть в воды Восточного побережья рыбу. Прошлый год выдался засушливым. Комиссия по рыболовству сотрудничает с нами в определенной степени, но мы не можем полагаться на нее в полной мере. Всем рыбам приказано не клевать, пока численность популяции не восстановится. — Гринберг позволил себе скептически улыбнуться. — Моя основная работа сводится к контролю дождей на Восточном побережье, — покорно продолжал гном. — Наш отдел по сбору информации, расположенный в метеорологическом центре континента, координирует осадки по всему региону. Когда его сотрудники решают, что в какой-то части Восточного побережья должен пролиться дождь, я забочусь о том, чтобы так оно и произошло. А теперь отдайте мою шляпу.

Гринберг грубо рассмеялся.

— Ваша первая ложь — насчет указания рыбам не клевать — и так была достаточно велика. Вы такой же специалист по производству дождя, как я президент США! — Он с лукавой усмешкой склонился к гному. — А как насчет доказательства?

— Конечно, раз уж вы настаиваете. — Гном поднял спокойное треугольное лицо и посмотрел на ясное синее небо. — Следите за этим участком.

Гринберг с улыбкой поднял взгляд к небу. Даже когда среди синевы быстро образовалось темное облако, улыбка осталась широкой — ведь это могло быть совпадением. Но затем тяжелые капли забарабанили по поверхности озера, причем дождь шел только на участке диаметром в двадцать футов. Улыбка потухла, и Гринберг помрачнел.

Он с ненавистью смотрел на гнома.

— Так это ты тот мерзкий тип, из-за которого по выходным льет дождь!

— Летом обычно по выходным, — признался гном. — На выходные приходится девяносто два процента потребления воды, и нам необходимо ее возместить. Поэтому, разумеется, дождь тоже идет в выходные.

— Вор! Убийца! — завопил Гринберг. — Да ты понимаешь, что делаешь своим дождем с моим бизнесом? Даже без дождя дела идут не так уж хорошо, а ты устраиваешь потоп!

— Извините, — ответил гном, не тронутый словами собеседника. — Мы делаем дождь не для людей, мы заботимся о рыбах. А теперь верните шляпу, я и так потерял много времени. В эти выходные мы должны устроить особенно сильный дождь.

Гринберг вскочил на ноги в качающейся лодке.

— Ливень в эти выходные?! Когда я наконец-то мог бы заработать?! Ты разрушаешь бизнес! Да чтоб ты вместе с твоей рыбой умер в долгих и страшных мучениях!

В ярости он разорвал шляпу на клочки и швырнул их в гнома.

— Жаль, что вы так поступили, — спокойно сказал гном, опираясь ушами о поверхность воды. Он ничем не выдавал раздражения. — Мы, Малый народ, никогда не выходим из себя. Но иногда мы считаем необходимым проучить кое-кого, чтобы сохранить достоинство. Я не мстителен. Однако раз уж вы так ненавидите воду и тех, кто живет в воде, то отныне вода и те, кто в ней живет, будут избегать вас.

Продолжая держать руки скрещенными на груди, гном взмахнул ушами и моментально погрузился в озеро, почти не возмутив поверхность.

Гринберг смотрел на разбегающиеся круги. Он не осознал последних слов гнома, он даже не попытался понять, что тот сказал. Он угрюмо косился на дождь, продолжавший идти из маленькой тучки возле его лодки. Через мгновение гном, видимо, вспомнил об этом, потому что дождь прекратился. Будто завернули кран, неохотно признал Гринберг.

«Прощай, бизнес по выходным, — подумал он. — Если Эстер дознается, что я поругался с парнем, который делает дождь…»

Гринберг забросил удочку, желая в последний раз попытать удачу. Леска полетела к воде, затем крючок подскочил вверх и остановился на расстоянии нескольких дюймов над поверхностью. Крючок словно висел в воздухе.

— А ну ступай в воду! — с угрозой велел Гринберг, дернул удочку назад и снова забросил крючок в воду. Но тот снова остался в воздухе, немного не долетев до воды.

Бурча под нос что-то бессвязное о том, что скорее повесится, чем сдастся, Гринберг швырнул за борт удочку. Он уже не слишком удивился, когда удочка зависла над поверхностью озера. Сердито посмотрев на свою снасть, Гринберг выбросил из лодки последние лоскутки шляпы и сел за весла.

Когда он попытался сделать гребок, весла не коснулись воды, а лишь провернулись в воздухе, и Гринберг чуть не ткнулся носом в дно лодки.

— Ага, вот и начались неприятности, — пробурчал он, свешиваясь за борт. Как и следовало ожидать, киль лодки не был погружен в воду. Лодка парила на значительной высоте над поверхностью озера.

Отчаянно болтая веслами в воздухе, Гринберг продвигался к берегу с чудовищной медлительностью, будто ожившая средневековая картинка, изображавшая летучий корабль. Но он думал не об этом, а о том, чтобы его никто не увидел в таком унизительном положении.

Вернувшись в отель, Гринберг попытался прошмыгнуть мимо кухни в ванную. Он знал, что Эстер непременно будет ругать его за рыбалку накануне открытия, да еще в день, когда милый молодой человек придет к Рози. Если он успеет переодеться, возможно, она будет меньше…

— Явился наконец, бесполезный лентяй!

Гринберг замер на месте.

— Да посмотри на себя, грязнуля! — закричала она пронзительно. — Ты же весь провонял рыбой!

— Я ничего не поймал, дорогая, — робко запротестовал он.

— Но ты все равно воняешь. Немедленно иди в ванну, чтоб ты там утонул! У тебя две минуты! Переоденься и займи юношу, когда он придет! Живо!

Гринберг быстро заперся в ванной, радуясь, что не слышит больше голоса жены. Он открыл кран, чтобы наполнить ванну водой, и снял верхнюю одежду. Гринберг надеялся, что горячая ванна поднимет ему настроение.

Никакой рыбы! Дожди по выходным! Что сказала бы Эстер, если бы, конечно, знала. Но он, конечно, не собирался говорить ей.

«Навлечь на себя пожизненные проклятия! — Гринберг ухмыльнулся. — Ха!»

Он вставил новое лезвие в бритву, взял тюбик с кремом и посмотрел в зеркало. У отражения, уставившегося на него в ответ, было мягкое, круглое лицо с хорошо заметной уродливой щетиной. Он выпятил подбородок, чтобы выглядеть решительнее, и нахмурился. Его лицо действительно приняло жесткое и непреклонное выражение. К сожалению, Эстер никогда не видела его лицо таким, а то бы говорила с ним помягче.

— Герман Гринберг никогда не сдается! — прошипел он свирепо. — Дожди по выходным, никакой рыбы, все, что угодно, а мне плевать! Поверьте, он приползет ко мне раньше, чем я пойду к нему!

И тут Гринберг сообразил, что его бритвенный помазок упорно не желает намокнуть. Он опустил взгляд и увидел, что вода, бегущая из крана, разделяется на отдельные струи и огибает кисточку. Решительное выражение лица Гринберга моментально сменилось испугом. Он попытался поймать воду, хватал струю ладонью, дул на нее, подставив кисточку с другой стороны, но все тщетно — вода легко убегала от него. Гринберг попытался заткнуть кран ладонью, но тогда вода попросту потекла вспять, и он услышал, как она журчит по трубам.

— Ну и что же мне теперь делать? — простонал он. — Эстер меня убьет, если я не побреюсь, но я не могу побриться без воды!

Помрачневший Гринберг закрутил кран ванны и шагнул в нее, даже не раздеваясь до конца. Он лег, чтобы намокнуть. Через минуту Гринберг с диким ужасом осознал, что остался совершенно сухим, а вся вода одним судорожным рывком выскочила из ванны и растеклась по полу.

— Герман, хватит плескаться! Я только что вымыла полы! Если я найду хоть одно пятнышко грязи, я убью тебя! — закричала жена.

Гринберг уныло смотрел на бассейн, образовавшийся на полу ванной комнаты.

— Да, любовь моя, — выдохнул он страдальчески.

Он гонялся за убегающей водой с салфеткой, пытаясь собрать ее, прежде чем она зальет нижние помещения. Однако салфетка осталась сухой, а тем временем начали намокать перекрытия между этажами. Вода все еще пребывала на полу.

Отчаявшись, Гринберг уселся на край ванны. Он сидел молча, пока жена не забарабанила в дверь и не потребовала, чтобы он вышел. Тогда он неохотно встал и начал одеваться.

Гринберг выскочил из ванной комнаты и плотно прикрыл дверь. Он выглядел грязным, а все его лицо покрылось царапинами, так как он попытался побриться без пены.

— Рози, — прошептал он, — где мама?

Дочь сидела в кресле и красила ногти на коротких пальцах.

— Ты ужасно выглядишь, — сообщила она. — Не хочешь побриться?

Ее спокойный голос показался Гринбергу ужасно шумным, так что он даже подпрыгнул.

— Тише, Рози! — попросил он, прижав палец к губам.

Гринберг услышал, как жена тяжело ходит по кухне.

— Рози, — тихонько проворковал он, — я дам тебе доллар, если ты вытрешь воду, которую я пролил в ванной.

— Не могу, папа, — ответила дочь. — Я уже переоделась.

— Два доллара, Рози. Ну хорошо, два с половиной, шантажистка.

Гринберг вздрогнул, услышав удивленный возглас Рози. Но когда она вышла из ванной в мокрых туфлях, отец уже бежал вниз по лестнице. Гринберг выскочил из отеля и бесцельно побежал в сторону деревни.

Ну вот, только этого еще не хватало, думал он. Крики жены, слезы дочери, теперь надо будет купить пару новых туфель для Рози да отдать ей два с половиной доллара. Но сперва необходимо избавиться от щетины…

Осторожно коснувшись царапины — одной из многих, оставленных бритвой при попытке побриться насухо, — Гринберг обнаружил, что стоит напротив аптеки. Поколебавшись мгновение, он вошел внутрь. Вряд ли здесь может быть что-то полезное, подумал он, но все-таки подошел к прилавку. С другой стороны появился аптекарь. Приятный, неглупый парень, как оценил его Гринберг.

— Чем бы я мог побриться, не используя воду? — спросил он у аптекаря.

— Слишком чувствительная кожа? У меня есть отличное средство, — ответил тот.

— Нет, просто… скажем так, я просто не хочу бриться с водой.

Аптекарь выглядел разочарованным.

— Могу предложить вам крем для бритья, не требующий помазка. Хотя, — он просиял, — лучше возьмите электрическую бритву!

— Сколько она стоит?

— Всего пятнадцать долларов, а будет служить вам всю жизнь.

— Дайте мне крем, — холодно ответил Гринберг.

Обладая тактическим чутьем прирожденного военачальника, Гринберг бродил снаружи, пока не стемнело, и только тогда отправился обратно в отель. Уже миновало семь часов вечера, и он проголодался. Все люди, входившие в отель, были ему знакомы — традиционные летние постояльцы. Наконец мимо прошел незнакомец и начал быстро подниматься по лестнице.

Мгновение Гринберг колебался. Незнакомца никак нельзя было назвать юношей, но, вероятно, Эстер просто выдавала желаемое за действительное. Он решительно зашагал следом за мужчиной.

Гринберг выждал несколько минут, чтобы гость успел представиться, а Эстер и Рози — принять любезный вид. Затем он вошел, уверенный, что при госте никаких сцен не будет.

Войдя, Гринберг сразу почувствовал враждебность, но сделал вид, что ничего не заметил. Он вежливо пожал руку гостю, назвавшемуся Самми Кацем, доктором. Надо полагать, ищет практику, проницательно подумал Гринберг и попросил извинить его.

В ванной он тщательно прочитал инструкцию по использованию крема для бритья. Гринберг почувствовал себя менее уверенно, узнав, что после бритья лицо следует ополоснуть водой с мылом, но, как бы то ни было, нанес крем и подождал, чтобы щетина смягчилась. Этого не произошло, как выяснил он, начав бриться. Закончив, Гринберг вытер лицо насухо. Полотенце стало черным и воняло. Опять расходы, подумал он, но тут же равнодушно пожал плечами. Следовало отдать пятнадцать долларов за электрическую бритву, но он по глупости упустил этот шанс.

Из вежливости его дождались, не начиная ужинать. Продолжая мило улыбаться, Эстер прошептала:

— Погоди, я с тобой еще разберусь!

Гринберг улыбнулся в ответ, на что весьма болезненно отозвалось ею многострадальное лицо. Грозу можно предотвратить, если очень радушно отнестись к молодому человеку Рози. А, если удастся подсунуть Самми пять долларов, чтобы он — увел Рози погулять — опять расходы! — то Эстер все простят.

Гринберг совершенно погрузился в попытки обольстить Самми и направить его в нужном направлении, да забыл обо всем, в том числе, о блюде, которое последует за икрой. В иной раз он бы оскорбился при виде нафабренных остроконечных усиков гостя и его коммерческом подходе к бедной Рози, но сегодня Гринберг видел в Самми Каце потенциального спасителя.

— Вы уже обзавелись кабинетом, доктор Кац?

— Еще нет. Вы знаете, как здесь делаются дела. Кстати, зовите меня Самми.

Гринберг оценил этот спланированный ход, особенно потому, что фраза понравилась Эстер. Одним ударом Самми снискал расположение хозяев и завязал торговые переговоры.

Не говоря ни слова, Гринберг взял ложку и атаковал суп. Этот нетерпеливый доктор легко попадется в мои силки, подумал он. Доктор! Неудивительно, что Эстер и Рози светятся от счастья.

Соблюдая все правила этикета, Гринберг попытался опустить ложку в тарелку с супом. Суп выплеснулся на скатерть.

— Поаккуратнее, ты накапал! — прошипела Эстер.

Гринберг поднес ложку ко рту. Суп, словно ожив, выскочил из ложки и понесся на него, но в последний момент изменил направление и плюхнулся на пол. Гринберг сглотнул и отодвинул тарелку. На сей раз из нее на скатерть вылился весь суп.

— Я все равно больше не хочу супа, — предпринял Гринберг жалкую попытку спасти положение.

К счастью, Самми умиротворил Эстер своим спокойным говором, приобретенным в колледже. Хороший он парень, несмотря на усики. И появился как нельзя вовремя.

Но Гринберга начал охватывать страх. После икры он испытывал сильную жажду, ведь икра вызывает жажду похлеще любой селедки. Вдобавок Гринберг понимал, что его попытки попить закончатся разлитой водой, отчего желание утолить жажду становилось нестерпимым. Он решил пуститься на хитрость.

Прочие участники вечера разговаривали на повышенных тонах и немного истерично. Дождавшись, пока его храбрость сравняется по силе с жаждой, Гринберг вышел из-за стола и схватил стакан.

— Не нальете мне немного воды, Самми? — спросил он.

Самми взял кувшин и начал лить воду в поставленный стакан, под пристальным взором Эстер. Как Гринберг и ожидал, вся вода гейзером взметнулась из стакана прямо на костюм доктора Каца.

— Извините, но я не буду ужинать с психами, — сердито сказал Самми.

И он ушел, хотя Эстер рыдала и умоляла его остаться. Рози сидела, слишком потрясенная, чтобы двигаться. Дверь захлопнулась, Гринберг поднял взгляд и увидел, как жена направляется к нему. На ее лице читалась жажда убийства.



Гринберг стоял на тротуаре возле своего бара и взирал на мирный, синий и ужасно противный океан. Интересно, что произойдет, если подойти к нему. Наверное, вода расступится, и можно будет пешком дойти до Европы, не замочив ног.

Было раннее утро, слишком рано для бизнеса, но он уже чувствовал себя уставшим. Ни Гринберг, ни его жена так и не уснули в ту ночь. Судя по всему, соседи не спали тоже. Но прежде всего он просто умирал от жажды.

Ради эксперимента он приготовил содовую воду. Разумеется, содержимое убежало из стакана при попытке поднести его к губам. За завтраком Гринберг попытал счастья с фруктовым соком и кофе. Результат оказался тот же.

Гринбергу казалось, что на его сухом языке образовался налет вроде накипи. Совершенно обессилев, он сел на лавочку возле магазина. Было утро пятницы, что обещало жаркий и ясный, солнечный день. Была бы суббота, пошел бы ливень.

— В этом году мне придет конец, — простонал он. — Я не могу приготовить содовую, так почему же пиво будет делать мне одолжение и оставаться в бокале? Я хотел нанять мальчика за десять долларов в неделю, чтобы он управлялся с хот-догами. Сам собирался делать содовую, а Эстер поручить варить пиво. Но теперь я могу делать только хот-доги, Эстер, правда, по-прежнему может варить пиво, но придется двадцать или даже двадцать пять недель платить человеку за приготовление содовой. Я даже погулять не могу выйти. Не будет мне удачи!

Положение действительно было отчаянным. Торговля зависела от огромного количества факторов, а взамен обещала лишь непостоянную прибыль.

Пляж постепенно заполняли купальщики. Гринберг сидел на лавочке и завидовал им. Они могут плавать, могут пить, не опасаясь, что жидкость сбежит от них. Они не испытывали жажду…

К его заведению направлялись первые клиенты. А утренние клиенты берут только прохладительные напитки, напомнил ему опыт. Гринберг вскочил, поспешно опустил жалюзи и бросился в отель.

— Эстер, мне нужно поговорить с тобой! — воскликнул он, вбегая в комнату. — Я больше не вынесу!

Жена угрожающе подняла метлу, держа ее как бейсбольную биту.

— Вернись в бар, идиот! — приказала она. — Мало ты бед натворил?

Гринбергу невозможно было причинить страдания большие, чем он уже испытывал, так что на сей раз он не дрогнул.

— Мне нужна твоя помощь, Эстер.

— Ты почему до сих пор не побрился, бездельник? Если ты…

— Об этом я и пытаюсь сказать. Вчера я поругался с водяным гномом…

— С кем?! — Эстер смотрела на него с подозрением.

— С водяным гномом, — забормотал несчастный Гринберг. — Это такой коротышка, вот такого роста, с огромными ушами, он еще гребет ими, когда плавает, а еще он делает дождь…

— Герман! — завопила жена. — Хватит нести чушь! Ты рехнулся!

Гринберг ударил себя кулаком по лбу.

— Нет, Эстер, я не сумасшедший. Пойдем со мной.

Жена с готовностью пошла за ним, но ее отношение к его словам заставило Гринберга ощущать еще большую беспомощность и одиночество, чем раньше. Уперев кулаки в толстые бедра и широко расставив ноги, Эстер внимательно следила, как он пытается набрать стакан воды.

— Неужели ты не видишь? — завыл Гринберг. — Я не могу налить воду в стакан! Она выплескивается, она убегает от меня!

Эстер несколько смутилась.

— Что с тобой случилось?

Совершенно сломленный, Гринберг рассказал жене о встрече с водяным гномом, не упустив ни одной детали, даже выставляющей его в невыгодном свете.

— А теперь я не могу прикоснуться к воде, — закончил он. — Я не могу приготовить содовую, не могу пить. А я так хочу пить! Жажда убивает меня…

Эстер отреагировала моментально. Она схватила его в объятия, прижала голову к своей груди и нежно погладила, как ребенка.

— Герман, мой бедный Герман! — мягко произнесла жена. — Что мы натворили, чем мы заслужили это проклятие?

— Что мне делать, Эстер? — беспомощно спросил Гринберг.

Эстер отстранила его на расстояние вытянутой руки.

— Сходи к врачу, — сказала она решительно. — Сколько ты протянешь без воды? Без воды ты умрешь. Может, я бываю с тобой слишком жесткой, но ты же знаешь, я люблю тебя…

— Знаю, мамочка, — согласился Гринберг. — Но чем поможет мне доктор?

— Ну, я же не врач, откуда мне знать? На всякий случай сходи. Чего тебе терять?

Гринберг колебался.

— Мне нужно пятнадцать долларов на электрическую бритву.

— Ну и что? Если нужно, значит, нужно. Иди, дорогой. Я присмотрю за баром.

Ощущение одиночества и беспомощности исчезло. До кабинета врача Гринберг дошел уверенным шагом и связно изложил симптомы своего недуга. Врач слушал его с профессиональной симпатией вплоть до описания водяного гнома. Тогда его глаза вспыхнули и сузились.

— Я знаю одно средство для вас, мистер Гринберг, — сказал доктор. — Посидите здесь, пока я не вернусь.

Гринберг спокойно ждал. Он даже позволил себе немного надеяться на скорый конец мучений. Однако уже через мгновение завыла сирена, и доктор вернулся с двумя медбратьями, которые попытались надеть на него смирительную рубашку. Перепуганный Гринберг сопротивлялся, от ужаса он довольно сильно ударил медика.

— Что вы делаете?! Зачем вы хотите надеть на меня эту штуку?! Не надо!

— Успокойтесь, — мягко сказал врач. — Все будет хорошо.

В этот момент в кабинет вошел полицейский, обычно сопровождающий машину «скорой помощи».

— Что здесь происходит? — спросил он.

— Не стой столбом! — ответил один из медбратьев. — Этот человек — псих, помоги нам надеть на него смирительную рубашку.

Но полицейский не торопился прийти на помощь медикам.

— Успокойтесь, мистер Гринберг, — сказал он. — Пока я здесь, никто не причинит вам вреда. Что случилось?

— Майк! — закричал Гринберг, хватая спасителя за рукав. — Они решили, что я свихнулся!

— Разумеется, он сошел с ума, — подтвердил доктор. — Пришел сюда с дикой историей про водяного гнома, который наложил на него проклятие.

— Какое проклятие, мистер Гринберг? — осторожно спросил полицейский.

— Я поссорился с водяным гномом, он присматривает за рыбой и делает дождь, — тихо пробормотал Гринберг. — Я порвал его шляпу. Теперь я не могу притронуться к воде. Не могу пить и вообще…

Доктор кивнул с удовлетворением.

— Ну вот. Совершенно обезумел.

— Замолчите.

Майк посмотрел внимательно на Гринберга, затем спросил:

— Вы, ученые, попытались проверить его слова? Ну-ка, мистер Гринберг, давайте попробуем.

Полицейский налил воды в бумажный стаканчик и подал Гринбергу. Тот протянул руку, чтобы взять стаканчик, и вода вылилась через дальний от него край, а когда Гринберг попытался подставить вторую руку, вода прыгнула вверх.

— Сумасшедший, говорите? — ехидно спросил полицейский. — Думается мне, вы ничего не знаете о гномах и эльфах. Идемте, мистер Гринберг.

Они вышли вместе и пошли по улице. Гринберг рассказал Майку все от начала и до конца, объяснив, что проклятие не только делает его личную жизнь невыносимой, но и уничтожает бизнес.

— Итак, доктора вам помочь не могут. Они ничего не знают про Малый народ. Я не стану порицать вас за оскорбление гнома, ведь вы не ирландец, а то бы отнеслись к нему уважительно. Но что-то надо сделать, вы же умираете от жажды. Скажите, вы вообще ничего не можете выпить?