Исаак Башевис Зингер

Люблинский штукарь

Перевод свой посвящаю светлой памяти моего деда Меера Ваксмана, всю жизнь прожившего в «зингеровском» Люблине. Асар Эппель


Глава 1

1

Яша Мазур, известный везде и повсюду как Люблинский Штукарь, сегодня проснулся рано. Воротясь из поездки домой, Яша обычно двое суток не вылезал из постели — сказывалась усталость. Он спал день и спал ночь. Эстер приносила кашу, молоко, булку. Яша ел и снова засыпал. Попугай скрипел, канарейки свистали, обезьянка Йоктан трещала, но Яша не обращал на них внимания, разве что просил Эстер напоить лошадей. Мог не просить — она сама набрала бы в колодце воды для Вороной и Сивой, или — как прозвал своих кобыл Яша — Персти и Пыли.

Для фокусника Яша был человек состоятельный — владел домом, сараями, амбаром, конюшней, сеновалом, двором с двумя яблонями и огородом, на котором Эстер сажала овощи. Только одного у них не было — детей. Эстер не могла стать матерью. Женой же она была хорошей: превосходно шила и даже бралась пошить и вышить платье к венцу. Еще Эстер вязала на спицах, пекла коврижки и свадебные торты, умела сорвать цыплаку типун, поставить банки и пиявки и даже пустить больному кровь. Она умела всё, но понести и родить не могла. В молодые годы Эстер испробовала все, какие имеются, средства, но сейчас было уже поздно: годы подошли к сорока.

Яша, как всякий артист, обществом уважаем не был. Он брил бороду, а в синагоге появлялся разве что в Йом Кипур[1] и на Рошашонэ и то, если оказывался в Люблине. Эстер, наоборот, была благочестива — повязывала голову платком, вела кошерную кухню, соблюдала субботу и заповеди очищения. Яша — тот в субботний день курил папиросы, а компанию водил с музыкантами и разной публикой, не имевшей у людей доверия. Тем же, кто пытался читать ему мораль, Яша отвечал:

— Вы что — были в небе и видели Бога? Его нету!

— Но кто тогда сотворил мир?

— А кто сотворил Бога?

Препираться с ним не имело смысла — Яша был знаток чего хочешь, читал по-русски, по-польски и неплохо соображал в счете. Слыл он отчаянным и как-то на пари провел ночь на кладбище. Еще он умел ходить по канату, балансировать на проволоке, карабкаться по отвесной стене и отпирать любые замки. Слесарь Абрам Лейбуш поспорил на пять рублей, что сделает замок, с которым Яше не справится. Лейбуш трудился несколько месяцев, а Яша ковырнул сапожным шилом — и готово. В Люблине держались мнения, что, стань Яша вором, ничье добро не будет в безопасности.

Провалявшись, как всегда, два дня, Яша в наступившее утро встал вместе с солнцем. Был он невысокий, но широкогрудый и узкобедрый, со светлой шевелюрой, голубыми глазами, тонкими губами, острым подбородком и коротким нееврейским носом. При своих скоро уже сорока он выглядел лет на десять моложе. Пальцы Яшиных ног были почти такие же длинные, как и на руках, — он ухитрялся ими писать и перебирать горох, а тело гнул и ломал куда хочешь — утверждали даже, что у него гибкие кости и разборные суставы. В Люблине Яша выступал редко, но те, кто видел его трюки, рассказывали чудеса. Он преспокойно ходил на руках, глотал огонь и шпаги, а кувыркался почище обезьяны. Умел Яша и такое, чего больше никто не умел. Его запирали на ночь, на дверь вешали замок, а утром Яша как ни в чем не бывало разгуливал по базарной площади, причем замок висел где повесили. Яша проделывал это, даже если ему спутывали руки и ноги веревками или цепями. Некоторые полагали, что тут не обходится без колдовства и шапки-невидимки, — поэтому-то Яша и ухитряется пролезть в любую щель; другие утверждали, что Яшины чудеса сплошь надувательство и обман зрения.

Поднявшись с постели, Яша в нарушение правил не полил рук водой и не сказал утренней молитвы, а просто натянул зеленые штаны, сунул ноги в красные домашние туфли и надел бархатную, черную в серебряную искру куртку. Одеваясь, он дурачился как маленький — свистел канарейкам, разговаривал с обезьянкой Йоктаном, псом Аманом и кошкой Мецоцей. И это был еще не весь зверинец. Во дворе проживали павлин с павой, чета индюков, крольчиный выводок и даже змея, которой раз в два дня полагалась живая мышь.

Утро было теплое, близился праздник Швуэс. В огороде у Эстер проклюнулись зеленые ростки. Яша отворил конюшню и вдохнул запах навоза. Похлопав лошадей по крупам, он вычистил их, расчесал гребнем и задал корму остальным животным. Вернувшись из поездки, Яша, случалось, кого-то недосчитывался, однако на этот раз никто не подох.

Яша в приятном настроении прохаживался по своим владениям. Во дворе зеленела трава и появились разные цветки: желтые, белые, цветные и с пушинками, улетавшими, если подуть. Чертополох с лебедой доросли чуть ли не до сарайной стрехи. Порхали летние птички. Перелетая с цветка на цветок, жужжали пчелы. Всякий лист, всякая травинка были с квартирантом: червяком, мошкой, комариком или каким-нибудь еще крохотным твореньицем, которое и не разглядишь. Яша всегда поражался: откуда они берутся? Как живут? Куда деваются по ночам? Если к зиме погибают, от кого появляются летом? Хотя в корчме Яша прослыл безбожником, сердцем он в Бога верил. Разве не угадывалась во всем рука Господа? Любой плод, цветок, любые камешек и песчинка свидетельствовали Его присутствие. Листья яблони, мокрые от росы, сияли поутру язычками свечей. За городом, на противоположном берегу Быстрицы, лежали обширные поля, каковые — сейчас зеленые — недель через шесть станут желто-золотыми, готовыми к жатве. «Кто всему причина? — спрашивал себя Яша. — Солнце, что ли? Если — оно, возможно, солнце и есть Господь?» Даже праотец Авраам считал, что солнце — бог, прежде чем узнал еврейского Бога. Яша прочел об этом в какой-то книжке…

Нет, невеждой Яша не был. Его отец хотел, чтобы сын учился. Мальчиком Яша постигал Талмуд. После отцовой смерти люди знающие советовали учебу продолжить, но Яша вскоре ушел с бродячим цирком. С годами из него получился не еврей и не гой, а так — полуеврей-полугой. Он выдумал для себя собственную веру: Создатель, по его разумению, существовал, но никому не являлся и не указывал, что можно, а чего нельзя. Господь безусловен, однако говорящие во имя Его лгут.

2

Эстер, пока Яша возился во дворе, тоже встала и приготовила завтрак: горячую лепешку с маслом и творогом, зеленый лук, молодую редиску и кофе с молоком, для чего специально смолола зерна в кофейной мельнице. Эстер была невысокая, черноволосая, с девичьим лицом, коротким носиком и черными глазами, глядевшими хоть и лукаво, но печально. При улыбке ее верхняя губа мило приоткрывалась, показывая мелкие зубы, а на щеках получались ямочки. Будучи бездетной, Эстер предпочитала общество незамужних женщин. Она держала двух швеек, с которыми целый день шутила и хохотала, однако поговаривали, что втихомолку она плачет. Бог заключил ее лоно, и шла молва, что все заработанные деньги Эстер тратит на чародеев и чудотворцев. Однажды она в сердцах сказала, что завидует даже матерям, чьи дети на кладбище.

Эстер подала завтрак, села на краешек табуретки и с пристрастным любопытством стала глядеть на Яшу. Пока он не отдохнет, Эстер его не беспокоила, но сегодня уже было ясно, что он отоспался и пришел в себя. Постоянные Яшины отлучки сказались на их отношениях: сердечной близости многолетних супругов, как это заведено у людей, меж ними не возникло. Эстер болтала с мужем, словно со случайным знакомым, обо всем и ни о чем:

— Ну, что новенького на свете?

— Все тот же старый свет.

— А фокусы?

— И фокусы те же.

— А твои девки? Тоже прежние?

— Нету никаких девок.

— Как же! Хотела бы я иметь двадцать целковых на каждой.

— Куда тебе такие деньги?

Он ел, глядя то ли на нее, то ли мимо. Подозрения никогда не оставляли Эстер. Однако больше ничего от Яши было не добиться, к тому же всякий раз он уверял ее, что знает только одну жену и одного Бога.

— Кто имеет дело с девками, по канату не ходит, а еле таскает ноги. Тебе это известно, — сказал Яша.

— Откуда? Я у тебя в головах не стою…

Она улыбнулась тепло и горько. Разве такого устережешь? Он больше в отлучке, чем дома, и, слоняясь как цыган по свету, встречает, конечно, всяких потаскух и негодниц. Такой свободен как ветер, но, благодарение Богу, всегда возвращается домой и всегда с подарком.

Судя по тому, каким исскучавшимся по ней он приезжал, как целовал и ласкал, уговаривая уступить даже в недозволенные дни, выходило, что он только и делал, что постился. Но откуда могла знать простая женщина о мужских аппетитах? Эстер иногда жалела, что вышла за фокусника, а не за портного или сапожника, которые целый день за работой и знаешь каждый их шаг. Но Яшу она любила великой любовью. Он, утверждала Эстер, для нее как сын и муж, а каждый проведенный вместе день — все равно что праздник. К тому же Яша неплохо зарабатывал, над деньгами не трясся и помогал ее небогатым родственникам.

Эстер глядела, как Яша ест, и ей приходило в голову, что все он делает не как другие. Вдруг задумается, замрет, а потом снова начинает жевать. Или ни с того ни с сего завяжет узел на какой-нибудь нитке, а затем на совершенно одинаковых расстояниях вяжет новые узлы. Эстер всякий раз глядела ему в глаза, ожидая подвоха, но Яшино лицо бывало невозмутимо. Он думал про одно, а болтал про другое. Причем редко говорил всерьез и помалкивал о своих неприятностях. Даже когда у него бывал жар, Эстер об этом не догадывалась. Сколько раз она расспрашивала его про фокусы, прославившие Яшу на всю Польшу, однако он или не отвечал толком, или отшучивался. То он бывал с ней необыкновенно ласков, то вдруг становился чужим. Для нее же было удовольствием видеть каждый его жест, каждое движение, ловить каждое слово. Даже если Яша валял дурака и молол как ребенок чепуху, в словах его был какой-то смысл. Частенько этот смысл доходил до Эстер после Яшиного отъезда.

Они были женаты двадцать лет, а он норовил прикоснуться к ней, как в первое утро после свадьбы. Дергал за платок, щелкал по носу, придумывал несусветные прозвища — Килиша, Пампиха, Тигрица, называл разными музыкантскими словечками. Днем Яша был один человек, ночью — другой. То он вдруг заливисто пел петухом, визжал поросенком, ржал как конь, то впадал в черную меланхолию. А еще сидел у себя в комнате и возился со своими секретами: замками, цепями, веревками, проволокой, напильниками, клещами, ленточками, которые вытаскивают из уха, восковыми мышками, картами, билетиками судьбы и разными коробочками. Те, кто видел его фокусы, полагали, что они даются Яше без труда, но Эстер знала, как он целыми сутками мучается над каждым номером. То он поймал ворону и научил ее, как попугая, говорить. То научил обезьянку Йоктана курить трубку. Эстер всякий раз беспокоилась, что Яша перетрудится, что сорвется с каната, что его покусает зверь. Даже по ночам в постели он, случалось, цокал языком и щелкал пальцами ног. Сама Эстер была уверена, что некоторые его штучки получаются не без колдовства.

Он видел в темноте как кошка. Знал, где искать потерянное. Умел угадывать мысли. Однажды Эстер поссорилась со швейкой, а Яша, поздно вернувшийся домой и едва успевший перемолвиться с Эстер двумя словами, сразу сказал, что она с кем-то повздорила. В другой раз у нее пропало обручальное кольцо, и она его обыскалась. Узнав о пропаже, Яша подвел ее к бочке с водой и на дне показал кольцо. Эстер давно решила, что никогда не поймет этого человека. Яша обладал сверхъестественными способностями, а тайн в нем было больше, чем зерен в благословляемом на Рошашонэ гранате.

3

В полдень в корчме Бейлы было пусто. Сама Бейла дремала в задней комнате, а за стойкой управлялась низкорослая служанка Ципа. По полу были рассыпаны свежие опилки, на стойке стояли жареный гусь, миска с холодцом из коровьей ноги, полмиски форшмака из селедочных молок. В плетеной корзинке были сдобные булки, в другой — соленые лепешки. Яша сидел за столом со Шмулем-музыкантом. Шмуль, основательный мужчина с лохматой черной шевелюрой, черными глазами, бакенбардами и тоненькими усиками, ростом был повыше Яши, а одет на русский манер: черная косоворотка, пояс с кистями и сапоги с высокими голенищами. Шмуль много лет служил в музыкантах у житомирского помещика, однако завел шашни с женой хозяйского управляющего и вынужден был бежать. В Люблине его держали за лучшего скрипача, и он всегда играл на богатых свадьбах. Перед Шмулем стояла кружка со сваренным из овса пивом, а сам Шмуль, отвалясь к стене и прищурив глаз, другим глядел на светлую влагу, как бы раздумывая, отпить или не отпивать. На куске лепешки сидела большая зелено-золотая муха, которая тоже, казалось, не могла решить: улетать или нет?

Яша, тот к пиву еще не притрагивался. Он глядел, как лопаются поодиночке пузырьки пены и от полной кружки остается три четверти.

— Жулик-мазурик, шмулик-пузырик, — бормотал Яша. Шмуль только что рассказал ему про какое-то из своих похождений, и перед очередной историей оба пребывали в задумчивости. Яша любил слушать Шмулевы россказни, и сам тоже мог бы кое-что порассказать, но от приятных разговоров этих возникало в душе чувство досады и сомнения. «Если всё всегда так, значит, все женщины шлюхи. Тогда в чем выигрыш? Кого мы дурачим? Мать ведь не обманывала отца. Эстер тоже верная еврейская жена…»

И Яша сказал:

— По мне, взять в плен солдата, который сам сдается, не такая уж победа.

— Но надо же поймать момент! В Люблине это не так просто, как тебе кажется. Скажем, ты себе какую-нибудь приглядел. Она тебя хочет. Ты ее тоже. Но как же кот перелезет заплот? Допустим, это свадьба и полно народу. Потом она идет с мужем домой, а ты даже не знаешь, где они живут. А даже знаешь — и что? Есть еще свекровь, мать, сестры, невестки. Тебе, Яша, хорошо. Выехал за рогатку, и мир — твой.

— Поехали вместе.

— А ты возьмешь?

— Возьму. И даже платить буду.

— А что скажет моя Ента? Когда у человека дети, он птица несвободная… Ты будешь смеяться, но без них я сойду с ума. Стоит мне уехать на пару дней, и я не нахожу себе места. Можешь ты такое представить?

— Я могу представить всё.

— Человек же привыкает! Это как взять веревку и себя связать.

— А что ты сделаешь, если Ента поступит, как твоя кацапка?

Шмуль в момент помрачнел:

— Придушу, чтоб я так был здоров!

Он схватил кружку и залпом выпил, словно бы желая подавить испуг и ярость, вызванные Яшиными словами. Яша, тот стал отпивать пиво маленькими глоточками. «Все хотят, — думал он, — чтобы своя была верная, а чужая — добрая. Но как такого достичь? Нигде ведь не сказано…»

С некоторых пор Яша был озабочен похожей загвоздкой и целыми днями ломал голову. Он и так был склонен к размышлениям, фантазиям и домыслам, но с тех пор как началась история с Эмилией, его мысли вовсе смешались. Яша буквально превратился в философа. Нет чтобы просто пить пиво, он смаковал языком, деснами, нёбом его горьковатость. Немало за жизнь покуролесив, Яша умудрился перебывать во всевозможных трясинах и омутах, однако дом и семья были для него святы. Всем девкам и шиксам Яша сразу говорил, что женат и семью разрушать не собирается. Ради же Эмилии приходилось жертвовать всем — домом, верой, но и этого было недостаточно. Еще требовались деньги. И немалые. А где их взять? Украсть?.. «Нет, с этим пора кончать, — сказал себе Яша, — и чем раньше, тем лучше!..»

Шмуль стал подкручивать усы, послюнив, чтоб стояли торчком, их кончики.

— А что с Магдой? — спросил он.

Яша очнулся.

— Что может быть? Все то же.

— Ее мать жива?

— Жива.

— Ты чему-нибудь научил Магду?

— Научил.

— Чему?

От автора

— Вертеть ногами бочку и крутить сальто.

Камакура — симпатичный городок со множеством храмов дзен, некоторые из которых очень напоминают храм, описанный в этой книге. Но Хорин-Джи — всего лишь плод моей фантазии, так же как и множество других мест, в которых происходит действие романа. Несмотря на то, что Камакура славится своими фестивалями, фестиваль Танабата проводится в Хиратсуке, близлежащем городке, определенно достойном внимания в начале июля.

— И всё?

За исторические и географические сведения я благодарна Джону Кэрроллу, автору книги «Два города — путеводитель по Йокохаме и Камакуре», выпущенной издательством «Коданса» в 1994 году.

— И всё.

С тех пор, как я начала писать «Так велит дзен», и до того, как была написана последняя страница, мне помогали многие друзья. В особенности я благодарна Джону Эдеру, владельцу антикварного магазина в Роппонги, Синджи Кавасаки из Киото, Тецуро Коно из Национального музея Токио, жителям Камакуры Сузуко Асакуре, Джунко Катано и Эйко Мори, устроившей мне замечательную экскурсию по городу и храму Токей-Джи, двум выпускникам клуба айкидо при Токийском университете, Кончи Хиёго и начальнику национальной полиции Наохито Ямагиси за то, что инструктировали меня во всем, что касалось работы японской полиции; я также благодарна Расти Канакоджи — американцу, чемпиону по дзюдо и тренеру олимпийской сборной, Кристоферу Белтону — писателю и переводчику, монахам из Дай Босатсу Дзендо — дзенского монастыря в Нью-Йорке и Дж. Д. Консидину, музыкальному критику из «Балтимор сан». Как и всегда, все ошибки лежат на моей совести и не имеют отношения к вышеуказанным людям.

— Мне показывали варшавскую газету. Там было насчет твоей персоны. Хо-хо! Тебя сравнивают с фокусником, который выступал перед Наполеоном Третьим. Представляю, какой обман зрения ты людям устраиваешь!

Я рада отзывам читателей, интересующихся японской культурой. Если хотите написать мне или узнать больше о моих книгах, вы можете посетить мой вебсайт: http://www.interbridge.com/sujata

Яша поморщился. Он не любил всести разговоры о своих делах и, какой-то миг поколебавшись, решил было не отвечать, но громко сказал:

— Я никого не обманываю.

Действующие лица

— Ты глотаешь шпаги на самом деле?

Рей Симура — наполовину японка, наполовину американка, антиквар-фрилансер.

— На самом деле.

Нао Сакай — владелец антикварного отдела в магазине «Искусства Гиты».

— Расскажи своей бабушке.

Джун Курой — симпатичный продавец машин, работающий в Гите.

— Дурак набитый, как можно обмануть глаза? — возмутился Яша. — Услыхал где-то про обман зрения и повторяешь. Что значит обман зрения? Шпага входит в глотку, а не в карман жилетки.

Братья Глендиннинг: Хью большую часть времени проводит в «Сёндаи лимитед», где работает адвокатом; Энгус — темная лошадка, путешественник.

— Железо идет тебе в горло?

— Сперва в горло, потом в желудок.

Ясуси Исида — пожилой антиквар, наставник Рей.

— И ты живой?

Семья Михори — владельцы Хорин-Джи, знаменитого храма дзен в Камакуре. Настоятель монастыря Михори следит за имуществом, его жена Нана коллекционирует антиквариат и делает все, чтобы сохранить земли в Камакуре. Акеми — их единственная дочь —чемпионка по дзюдо, оставившая спорт. Ее двоюродный брат Казухито фактически усыновлен семьей Михори, чтобы стать следующим настоятелем монастыря.

— Пока да.

Мохсен Завар — иммигрант из Ирана, прибывший в Японию искать лучшей жизни.

— Яша, не проси, чтоб я в это поверил.

Ному Идета — пожилой прикованный к постели коллекционер антиквариата, живущий в Токио в респектабельном районе Денен-Чофу. Хару Идета — его сестра, посвятившая себя уходу за братом.

— А мне какое дело, во что ты веришь!..

Лейтенант Хата — полицейский из Роппонги.

Яша решил, что с него довольно. Ему вдруг стало ясно, что Шмуль — человек заурядный и своей головой думает мало. «Они собственным глазам не доверяют», — размышлял он с досадой. Что же касается Енты, жены Шмуля, он знал о ней такое, от чего бы этот дурень сошел с ума. Что ж, все что-то скрывают. У всех тайны. Узнай, скажем, люди, что происходит с ним, Яшей, его давно бы упрятали в сумасшедший дом.

Йоко Маэда — владелица «Антиквариата Маэды», маленького магазинчика в Камакуре.

4

Ваджин — загадочный монах, работающий в саду.

Опускались сумерки. За городом было еще светло, но в улочках меж домов уже стемнело. В лавках зажигали свечи, масляные и керосиновые лампы. В долгополых лапсердаках и грубых сапогах шли к вечерней молитве бородатые евреи. Появился молодой серпик — луна месяца Сивана. Хотя солнце целый день пригревало, на улицах не просохли предпасхальные лужи. По сточным канавкам текла вонючая вода. Пахло навозом и парным молоком. Изо всех труб шел дым; в каждой кухне пылал огонь. Хозяйки готовили ужин — бульон с гречкой, мясное с гречкой. Яша попрощался со Шмулем и направился домой. В мире повсюду аж кипело. Каждый день варшавские газеты писали о войнах, революциях и кризисах. Из деревень изгоняли евреев, и многие поэтому уезжали в Америку. Люблин, однако, оставался в ненарушимой безмятежности. Некоторые здешние синагоги стояли со времен Хмельницкого. На кладбищах покоились раввины, составители комментариев, законоучители и святые — каждый под своим камнем или охелом. Не отказались в Люблине и от исстари заведенных порядков: женщины занимались торговлей, мужчины постигали Писание.

Джуничи Ота — многострадальный адвокат Хью.

Госпожа Кита — клиентка Рей со здоровым аппетитом к антиквариату и сплетням.

До праздника Швуэс оставались считанные дни, но мальчишки в хедерах уже налепили на окна рисунки и вычинанки[2] из бумаги, а на подоконниках расставили птичек из пустой яичной скорлупы и теста. Дома в честь дня дарования Торы украшали листья и ветки, привозимые крестьянами из деревень.

Плюс еще некоторое количество монахов, торговцев, нелегальных эмигрантов и девушек легкого поведения, ищущих в Японии кто духовных, а кто материальных благ.

Яша заглянул в дверь какой-то синагоги. Шла вечерняя молитва, и как раз говорились тихие Восемнадцать Славословий. Евреи, служившие своему Создателю круглый год, били себя в грудь: «согрешили…», «виновны…». Одни воздевали к небесам руку, другие закатывали глаза. Старик в лапсердаке и высокой шапке, надетой поверх двух ермолок: одной сдвинутой ближе ко лбу, другой — к затылку, взяв в горсть белую бороду, всхлипывал. По стенам в дрожащем свете единственного в подсвечнике поминального огня ходили тени. Яша постоял какое-то время в дверях, вдыхая мешанину запахов — воска, жира и чего-то прогорклого синагогального, знакомого с детства. Евреи — сколько их было — обращались к Господу, которого никто из присутствующих никогда не видел. И хотя Он насылал на них напасти, нужду, голод, погромы, молящиеся именовали Его милосердным и достохвалимым, а себя избранным Его народом. Яша всегда удивлялся столь неколебимой вере.

1

Он немного постоял, а потом пошел дальше. Фонарщик длинным шестом зажигал газовые фонари, но от этого не делалось светлей. Казалось, им недостает света осветить самих себя. Было непонятно, зачем открыты лавки, если не видать покупателей. Лавочницы в платках на бритых головах вязали мужьям носки или шили одежки и рубашечки внукам. Яша знал всех. Выдаваемые замуж в четырнадцать-пятнадцать, они к тридцати становились бабками. Пришедшая прежде времени старость коверкала лица, лишала зубов, наделяя всех этих женщин старушечьим добродушием и умильностью.

С самого начала я подозревала, что тансу Наны Михори обойдется мне слишком дорого.

Японский рынок антиквариата достаточно беден. К сожалению, хороших или ценных вещей давно уже не осталось, поэтому найти что-либо стоящее практически невозможно, даже если у вас есть деньги. Так что, приняв заказ, я вполне понимала всю его сложность. Правда, я никак не ожидала, что за какой-то деревянный ящик мне придется выложить почти все, что у меня было.

Яша, хотя он, как его отец и дед, здесь родился, был всему этому чужд, но не потому, что отошел от еврейства, а потому, что ощущал себя чужим повсюду: и тут, и в Варшаве, среди евреев и неевреев. Все были у себя дома, он оставался скитальцем. У всех были дети и дети детей — он никого после себя не оставит. У всех был Бог, праведники и наставники, у него же — сплошь сомненья. Все готовились после кончины попасть в рай, он, исполненный страха, — в юдоль смерти. Что там, на той стороне? Есть ли душа? Что с ней бывает, когда она расстается с телом? С детства он был наслышан о дибуках, духах, вурдалаках и прочей чертовщине. С ним тоже приключалось много такого, чего так просто не истолковать. Но что из того? И он все больше бывал растерян и замыкался в себе. Силы и страсти, мятущиеся в его душе, повергали Яшу в замешательство.

Во-первых, мой отпуск так и не состоялся. Хью Глендиннинг, мужчина, к которому я переехала со дня Святого Валентина, наконец перестал умолять меня, помахал билетами и улетел в Таиланд в одиночестве. И я осталась один на один с заказом, который уже считала невыполнимым, — казалось, что старинный деревянный комод был всего лишь порождением фантазии моей клиентки. В последние две недели я только и делала, что ездила из своего дома в Токио то на север — в Нигату, то на запад — в Киото. По дороге я страдала от москитов, которые, похоже, слетались тучами специально за тем, чтобы откушать моей кровушки. Сезон дождей закончился, и теперь я мучилась от июльской жары, пытаясь найти тансу.

Он шел, а впереди в темноте ему чудилось лицо Эмилии: узкое, смуглое, с черными, как бы еврейскими, глазами, коротким славянским носом, ямочками на щеках и девичьим лбом. Волосы ее были гладко зачесаны наверх, темный пушок оттенял верхнюю губу. Она улыбалась смущенно и вместе с тем чувственно, а глядела пытливо и вопрошающе, словно светская дама и сестра одновременно. Хотелось протянуть руку и коснуться ее. Воображение ли было столь живо, или Яша на самом деле видел Эмилию? Облик ее стал отдаляться, словно хоругвь в процессии, а он различал даже пряди в прическе, кружева вокруг шеи, сережки в ушах. И ужасно хотелось окликнуть ее по имени. Яша пережил немало приключений, но с Эмилией все складывалось по-другому. Его тянуло к ней во сне и наяву. Сейчас, отоспавшись после поездок, Яша не мог дождаться конца Швуэс, чтобы вновь оказаться в Варшаве. Он пытался утолить свой пыл в объятиях Эстер, но ничего из этого не получалось.

Размышляя о преследовавших меня неудачах, я вдруг заметила, что попала в пробку на шоссе Томэи.

Яша с кем-то столкнулся. Перед ним стоял возникший словно из-под земли водонос Хаскель с ведрами на коромыслах. На рыжую его бороду откуда-то падал свет.

— Это ты, Хаскель?

Раздражение мое усилилось, потому как я была уверена, что абсолютно все сидящие в окружающих машинах люди едут куда-нибудь в отпуск. Отцы держали руль, а матери протягивали детям разные лакомства и пластиковые стаканчики с напитками Я мечтала о том, чтобы у меня выросли крылья и я смогла улететь из этой проклятой пробки, как вдруг зазвонил мой мобильник.

— А кто же?

— «Антиквариат Рей Симуры», — сказала я, нажав на кнопку специального переговорного устройства. Я читала, что водители, прикладывающие к уху мобильный телефон, не менее опасны, чем пьяные, потому что телефон стесняет движения. И я этому верила.

— Рей-сан, где вы сейчас находитесь? — раздался вежливый голос Наны Михори.

— Так поздно носишь воду?

Мы разговаривали с ней ежедневно в течение тринадцати дней, включая и вчерашний, когда я позвонила сказать ей, что возвращаюсь домой из Нары. Я видела много комодов, подходящих под описание, но она хотела определенный тансу, точно такой, какой видела в книге. В принципе, все мои клиенты хотели что-то, что видели в книге.

— Как еще заработать на праздник?

— Я недалеко от Изу Пенинсула, — ответила я, размышляя о том, что все еще не изучила полторы или две тысячи японских иероглифов кандзи, которые обязан знать каждый взрослый человек.

Яша достал из кармана серебряный двугривенный.

Я выросла в Сан-Франциско. Моя мать была американкой, а отец японцем. Говорить мне было легко, и, как правило, для работы этого вполне хватало.

— Держи.

— Я так понимаю, что вы все еще не в Токио, — сказала Нана Михори, — а я тут слышала про симпатичный магазин в Гите, в котором продают только качественный антиквариат из всех уголков страны.

Хаскель за монеткой не потянулся.

Моя подруга, госпожа Кита, нашла там прекрасный комод на прошлой неделе.

— Почему вдруг? Я милостыню не прошу.

— Гита — это где? Рядом с Хаконе? — Район, о котором говорила Нана, был довольно далеко от места, где я находилась.

— Это не милостыня, а твоему сыну. Пусть купит себе булочку.

— Рей-сан, — ответила Нана, — вы так стараетесь ради меня. Я очень хочу, чтобы вы заработали свои комиссионные, но после ваших мытарств мне кажется невозможным просить вас еще раз съездить...

— Ну… спасибо…

— Ну что вы, — протянула я, — это же совсем не сложно, Где находится магазин?

Заскорузлые пальцы Хаскеля коснулись Яшиных.

Я прижала телефон к уху плечом и пошарила второй рукой в поисках ручки. По правде говоря, я очень нуждалась в этой клиентке. Моему бизнесу было пять месяцев от роду. Кроме того, я была иностранкой. Но я надеялась на лучшее. Моя тетя Норме представила меня Нане Михори, жене известного владельца знаменитого буддийского храма в Камакуре — живописном городке в часе езды от Токио. Средства Наны были неограниченны, кроме того, она могла замолвить за меня словечко в будущем. А ее рекомендация стоила очень дорого. Я просто не могла не выполнить ее заказ.

Он добрался до дому и заглянул в окошко. Обе девушки шили белье для какой-то невесты. Пальцы в наперстках быстро продергивали нитку. Рыжие волосы одной словно бы пылали в свете лампы. Эстер подбрасывала у печки сосновые ветки под треногу, на которой варился ужин. Посреди комнаты стояла квашня с тестом, укрытая тряпками и подушкой. Эстер заранее поставила тесто, собираясь печь к празднику сдобу и булки. «Как можно ее бросить? — подумал Яша. — Все годы она мне единственная опора. Если б не ее преданность, меня давно бы закрутило, как лист на ветру…»

Прощаясь со своей клиенткой, я заметила, что мальчик и девочка из соседней «мицубиси-харизмы» дразнят меня, изображая разговор и прикладывая к уху пластиковые стаканчики, будто говорят по телефону. Я решила им подыграть. «Моси-моси», — внятно проартикулировала я стандартный японский аналог «алло». Дети захихикали и что-то проартикулировали в ответ. Но что?

Он не сразу пошел в дом, а прошел коридорчиком к конюшне взглянуть на лошадей. Двор выглядел островком деревни. Трава была мокра от росы. От яблок на яблонях, хотя еще зеленых и незрелых, шел яблочный дух. Небо казалось ниже и гуще усеяно звездами. Едва Яша ступил во двор, где-то высоко в небесах, чертя огненный след, сорвалась и упала звезда. Воздух, сладкий и терпкий, был полон шелестов, возни, пиликанья, внезапно переходившего в звон. В траве шмыгали полевые мыши и угадывались кочки, нарытые кротами. Птичьи гнезда прятались в ветвях деревьев, за стрехами амбаров и сеновала. На чердаке спали куры. Всякий вечер птица тихо ссорилась из-за места на шестке. Яша глубоко вдохнул. Было невероятно, что каждая звезда больше Земли и до нее миллионы миль, а если выкопать яму глубиной в тыщи верст, можно докопаться до Америки… Он отворил конюшню. Лошади казались по-ночному большими и таинственными. В глазах их с расширенными зрачками мельтешили искорки огня и маленькие золотинки. Яша вспомнил слова отца (да будет благословенна его память!), что животные способны различать злых духов… Сам Яша полагал, что Божьи твари угадывают мысли, ведают людские горести, чувствуют приближение напастей и смерти. Яша умел даже их гипнотизировать… Вороная махнула хвостом и стукнула копытом, свидетельствуя привязанность живой твари к хозяину.

«Абунай» — вдруг поняла я, прежде чем что-то тяжелое врезалось в мою машину. Опасность!

5

Я бросила телефон и схватилась за руль. А потом посмотрела в зеркало заднего вида и увидела, как водитель маленького коммерческого грузовика машет мне рукой, показывая на узкое шоссе.

В Швуэс хасидские молельни, дома молитвы и все синагоги были полны. Люблин молился. Эстер, надев шляпу, которую справила когда-то к свадьбе, взяв пожертвования и молитвенник с золотым тиснением, отправилась в синагогу к женщинам. Яша остался дома. Если Бог не отвечает, зачем к Нему взывать? Яша стал просматривать толстую польскую книгу о природе, которую привез из Варшавы. В книге объяснялось всё: и законы тяготения, и что у магнита северный и южный полюсы, и что наэлектризованные тела одинаковыми полюсами отталкиваются, а противоположными — притягиваются. Подробно разбиралось, каким образом корабль держится на воде и как работает гидравлический пресс, как громоотвод притягивает молнию и от пара движется паровоз. Все это, интересное само по себе, было небесполезно и для его искусства. Яша годами ходил по проволоке, не подозревая, что такое возможно, только потому, что он располагает центр тяжести тела непосредственно над ней. Книга объясняла множество всего, но многое оставалось без ответа. Почему земля притягивает камень? Что такое вообще земное тяготение? Почему железо магнитом притягивается, а медь нет? Что есть электричество? И откуда все взялось: небо, Земля, Солнце, Луна, звезды? В книге говорилось о возникновении Солнечной системы, о теории Канта и Лапласа, но постичь все это было затруднительно. Эмилия дала ему как-то книжку о христианстве, написанную профессором теологии, однако рассказ о рождении Иисуса от Святого Духа и триединство — Отец, Сын и Дух Святой — показались Яше не правдоподобней чудес, приписываемых хасидами своим цадикам. «Как она может во все это верить? — спрашивал себя Яша. — Она просто делает вид. Все делают вид. Весь мир ломает комедию и страшится признаться в незнании».

Как я умудрилась попасть в аварию в практически неподвижной пробке, осталось для меня загадкой. Видимо, я просто королева неудач. Починка «тойоты-виндом» обойдется в астрономическую сумму. Но самое плохое заключалось в том, что это была не моя машина.

Чувствуя себя ужасно, я смотрела на водителя грузовика в желтом комбинезоне и кепке. При других обстоятельствах я бы, наверное, улыбнулась.

Он ходил взад-вперед по комнате. Одиночество в доме, когда весь город в синагогах, наводило его на разные мысли. Как же так получилось? Его отец был благочестивым человеком и небогатым владельцем скобяной лавки. Мать умерла, когда Яше было семь. Отец больше не женился, и мальчик рос без присмотра. Один день он в хедер ходил, три дня прогуливал. В отцовой лавке валялось множество замков и ключей, весьма Яшу интересовавших. Он ковырялся в каком-нибудь замке до тех пор, пока не отмыкал его без ключа. Когда из Варшавы или другого большого города в Люблин наезжали циркачи, Яша ходил за ними по пятам, глазел на их штучки, а потом пытался всё повторить. Узнав новый карточный фокус, он терзал колоду до тех пор, пока не постигал секрета. Однажды Яша увидел канатного плясуна и бегом побежал домой пробовать. Он срывался с каната и снова на него ступал. Он носился по крышам, прыгал с балконов (на солому, вытряхиваемую из тюфяков перед Пасхой), и почему-то с ним никогда ничего не случалось. Он плутовал в молитве и бесчестил субботу, но в ангела, который оберегает и остерегает от опасности, верил. Его, Янкеле, или, как стали звать его с годами, Яшу, называли и шейгец, и крыса, и невежда, но полюбила его порядочная девушка Эстер. Он скитался с цирком, с вожаком медведя и даже с польской бродячей труппой, дававшей представления в пожарных сараях, а Эстер терпеливо ждала, прощая всё. Благодаря ей у него были кров и дом. Сознание, что Эстер ждет, подвигало Яшу к успехам, побуждало пробиваться в варшавский цирк, в летние театры, завоевывать имя в Польше. Яша уже не был бродячим фокусником с шарманкой и попугаем — он сделался артистом. О нем писали в газетах, его называли художником, маэстро. Господа и богатые дамы являлись за кулисы знакомиться. Все сходились на том, что в Европе он был бы богат и знаменит.

Я вышла из машины, прекрасно понимая, что выгляжу неважно: наполовину японка, под тридцать, с короткой стрижкой, в коротких шортах и севшей после стирки футболке с надписью «Беркли». Я поторопилась навстречу водителю со своей японской лицензией и регистрацией машины Хью в руке.

Водитель грузовика тоже что-то нес. Маленькую бутылку минеральной воды, еще закупоренную. Он вежливо протянул ее мне. Я взяла бутылку, глядя на этикетку. «Всегда освежит вас, только попробуйте!» — гласила надпись. «Не сегодня», — подумала я, чувствуя, как футболка начинает прилипать к спине.

Незаметно прошли годы, а он толком не знал, куда они подевались. Порой Яше казалось, что он еще мальчик, порой — что прожил сто лет… Он сам научился польскому, русскому, грамматике и арифметике. У него имелись учебники алгебры, физики, географии, истории, химии, а голова была набита фактами, сведениями, датами. Яша запоминал всё и ничего не забывал. Ему было достаточно взгляда, чтобы разобраться в человеке. Стоило кому-то открыть рот, и Яша уже знал, что будет сказано. Он умел отгадывать мысли, читать с завязанными глазами, разбирался в месмеризме, магнетизме и гипнозе. Но то, что происходило между ним и Эмилией, вдовой профессора, дамой из хорошей польской семьи, было для него чем-то совершенно неведомым. Не он ее магнетизировал, а она его. Хотя они в десятках миль друг от друга, но она с ним была неразлучна. Он чувствовал ее взгляд, слышал голос, вдыхал аромат и пребывал в постоянном напряжении, как если бы ходил по проволоке. По ночам в постели, едва он закрывал глаза, Эмилия являлась ему, ощутимая и живая, говорила умные слова, целовала, ласкала, заморочивала нежностями. И — что удивительно — не одна, а с дочкой Галиной.

Вместе с водителем грузовика мы оценили убытки от аварии. Грузовик практически не пострадал, разве что на бампере отпечаталось немного краски с моей «тойоты». А вот задняя фара «тойоты» была разбита вдребезги.

Водитель осторожно подобрал осколки, завернул их в платок и протянул мне.

Он вздрогнул. Отворилась дверь. Из синагоги пришла Эстер. В одной руке у нее был молитвенник, другой она придерживала подол шелкового платья, весь в фалдах и бантах. Шляпа с пером напомнила Яше свадьбу, вызов к Торе, введение невесты в синагогу в послесвадебную субботу. Лицо Эстер светилось теплотой и радушием, какие возникают от единения с людьми, вместе с которыми чему-то радуешься.

— С праздником!

— Домо сумимасен десита.

Услышав это формальное мужское извинение, я вдруг вспомнила, что, по японским законам, любой корпоративный грузовик, ударивший другую машину, автоматически считается виновным.

— С праздником, Эстер!

— Я тоже прошу прощения, — растерянно пролепетала я, — я была расстроена.

Он обнял ее, и она покраснела как невеста. Меж ними не исчезла робость молодоженов.

— Это моя ошибка, — возразил водитель. — Только посмотрите, что я сделал с вашей прекрасной машиной.

— Что слышно в синагоге?

Голос водителя дрогнул, и я поняла, что он очень волнуется из-за того, что попал в аварию на служебной машине. Я собралась было заверить его, что не собираюсь подавать иск, как он уже доставал из кармана бумажник.

— Мужской или женской?

— Женской.

— У вас точно не будет проблем на работе? — спросила я. — У вас содрана краска.

Эстер засмеялась:

— Женщины всегда женщины. Немножко молятся, немножко сплетничают. Жаль, ты не слыхал Акдоймес. Прямо берет за душу. Лучше даже, чем опера!

Он покачал головой.

— Это обычная амортизация, никто не обратит внимания. Но я должен возместить вам ущерб и никуда не уйду, пока не сделаю этого.

Эстер принялась за праздничную трапезу. Какие бы гадости про Яшу ни говорили — ей хотелось, чтобы в их доме все было не хуже, чем у других. Она поставила на скатерть графинчик с вином, бокал, над которым совершается благословение, блюдечки с солью и медом, положила халу и особый ножик. Яше пришлось сказать над вином благословение — в этом он ей никогда не отказывал. Праздники вдвоем каждый раз напоминали Эстер о ее злосчастье. Насколько бы все выглядело иначе, будь в доме дети! Эстер улыбалась и утирала слезу краешком вышитого фартука. Она поставила рыбу, лапшу с молоком, вареники с творогом и корицей, на сладкое — сливовый цимес и бабку[3] к кофе. Яша всегда приезжал в праздники домой, и совместная их жизнь получалась всегда словно бы праздничной. За едой она поглядывала на мужа. Кто он? Почему она его любит? Она знала, что он ведет беспутную жизнь, но помалкивала. Одному Богу известно, что Яша навытворял там — в большом городе, во что умудрился ввязаться. Но Эстер не держала на него сердца. И хотя все Яшу порицали, а ее жалели, она предпочла бы его любому, будь то даже рабби реб Цоц…

Я растерялась. Мне казалось, что мы оба пострадали, а тут... Я взяла деньги, даже не глядя на них и чувствуя себя виноватой.

— Если вы дадите мне свой адрес, — промямлила я, — я могу выслать вам копию счета и сдачу, если останется.

Поев, оба пошли в спальню. Вообще-то днем не заведено, чтобы муж и жена ложились вместе. Но когда Яша пошел закрывать ставни, она не подала виду, а стоило ему ее обнять, и тело Эстер сразу стало по-девичьи горячим, ибо никогда не носившая и не рожавшая женщина всякий раз бывает снова целомудренна.

— Пожалуйста, не думайте об этом, — сказал он, запрыгивая в грузовик. Поскольку мы не обменялись именами и телефонами, он имел полное право считать, что инцидент исчерпан. А я попыталась справиться с чувством неловкости, села за руль и снова сосредоточилась на пробке.



Два часа спустя я уже приехала в Гиту. Я заранее связалась с магазином, о котором говорила госпожа Михори, и удостоверилась, что у них действительно есть тансу. Продавец антиквариата сообщил, что у них имеется только один тансу, недавно прибывший из Ягаты — города, славящегося работой по дереву, — и тансу этот очень похож на тот, какой я безуспешно до сих пор искала.

Глава 2

— Откуда вы его получили? — спросила я, боясь спугнуть удачу.

1

— Из надежных рук, — ответил продавец. — Пока что он у нас, но я советую вам поторопиться. Вчера приходила клиентка и просила придержать тансу для нее. Но она не вернулась, так что я решил выставить его на продажу.

Кончился праздник Швуэс. Яша собирался в дорогу и в предотъездную ночь повел разговор, ужасно испугавший Эстер.

Как известно, если сделать вид, что не слишком заинтересован, всегда можно договориться о скидке, что делает покупку еще более приятной. Но к сожалению, у меня не было времени играть в эти игры. Так что я сразу же поехала в Гиту, нашла магазин и припарковалась в неположенном месте прямо напротив него. Меня не слишком волновала стоянка, поскольку я знала, что нескольких минут вполне хватит для того, чтобы оценить тансу.

— А что, если я не вернусь? Если умру в поездке?

Впрочем, я не слишком надеялась на хороший результат. Магазин «Искусства Гиты» явно был рассчитан на туристов и сиял красным и золотым цветами, наподобие синтоистского храма. Первый этаж был забит массивными керамическими изделиями, занавесками и свадебными кимоно, в общем, разными псевдояпонскими штучками, явно изготовленными в Китае.

Эстер стала заклинать, чтобы он такого не говорил, и закрыла ему рот ладонью, но Яша не унимался:

Нана Михори хотела, чтобы я приехала сюда. И я напоминала себе об этом, направляясь к прилавку, над которым крупными буквами было написано: «МЫ ГОВОРИМ ПО-АНГЛИЙСКИ! МЫ ПРИНИМАЕМ ДОЛЛАРЫ!».

— Это же очень просто! Недавно я забирался на ратушу, и, между прочим, могла сорваться нога…

— Нао Сакай работает наверху, — вежливо ответил на мой вопрос администратор. — Это прямо за отделом футболок и рядом с отделом марок.

Потом повел разговор про завещание и велел, если умрет, долго не горевать. Потом показал, где спрятаны золотые монеты — несколько сот рублей… Когда Эстер запричитала, что он портит последние часы перед долгой — уже до Покаянных Дней — разлукой, Яша сказал:

— Ну хорошо! Допустим, я влюбился и тебя бросил. Тогда что ты будешь делать?

Да, антиквариату тут явно не отдавали предпочтения. Однако, поднявшись наверх, я обнаружила, что отдел прекрасно оборудован и товаров в нем достаточно много. Я оглядела прекрасный кухонный тансу и несколько комодов поменьше.

— Ты влюбился?

Стройный мужчина с резкими чертами лица сидел, закинув ногу на ногу, на стуле и разговаривал с кем-то по телефону. Мельком взглянув на меня, он сказал:

— Чепуха!

— Если вы хотите купить футболку, то пройдите туда, ближе к окну.

— Лучше говори правду!..

— Меня зовут Рей Симура. Я звонила вам насчет тансу, — скрестив на груди руки и невозмутимо глядя на него сверху вниз, ответила я.

Яша стал ее целовать и клясться в вечной любви. Такие сцены случались часто. Он обожал пугать Эстер всякими вероятными и невероятными предположениями и нелепыми вопросами. Например, сколько она будет ждать, если Яша попадет в тюрьму? Или если уедет в Америку? Или заболеет чахоткой и придется торчать в санатории? Ответ Эстер бывал один: после Яши никого она полюбить не сможет. Ее жизнь кончится.

Сакай широко улыбнулся, явно оценивая меня заново.

Однако он повторял свою чушь снова и снова. В сегодняшнюю же ночь сказал:

— Симура-сан? — вежливо переспросил он. — Да. я оставил вам заказ. Пойдемте покажу, — мигом закончив разговор, сказал он.

— А если я стану отшельником? Например, кающимся грешником и велю замуровать себя в чулане без дверей, как тот литвак из Айшишек? Ты будешь мне верна? Будешь передавать еду через дырку в стене?

Я прошла за ним в комнату, заставленную картонными коробками, декоративными изделиями и каким-то железным хламом.

— Чтоб каяться, необязательно замуровываться, — сказала Эстер.

Госпожа Михори точно описала мне то, что желает приобрести, так что я достала ее рисунок, чтобы поточнее сравнить его с тансу. Она искала исключительно касанэ — так называемый «невестин комод» — с двумя отделениями, по два ящика в каждом, и хотела, чтобы дерево было самого высшего качества и чтобы тансу украшали черепашки — традиционные символы удачи, которые часто изображал мастера с острова Садо в Ягате. Металл на тансу потемнел, но не настолько, чтобы изделие выглядело очень старым. По виду гвоздей с необычными шляпками можно было заключить, что они изготовлены в середине девятнадцатого столетия.

— Зависит от грехов, — возразил он.

— Вы разбираетесь в мебели, — уважительно сказал господин Сакай, наблюдая, как внимательно я изучаю каждый ящик и гвоздь.

— Я замуруюсь с тобой.

Ящики тоже оказались в прекрасном состоянии — никаких царапин или дефектов. В свое время, путешествуя по разным магазинам, я удивлялась, как плохо иногда сохраняются тансу внутри — их просто сжирают жуки. А эти пахнущие свежестью кедровые ящики были старыми, но прекрасно сохранившимися, что заставило меня вздохнуть свободнее.

Всё, как всегда, закончилось ласками, нежностями и клятвами в вечной любви. Когда Эстер заснула, ей приснился плохой сон, и назавтра она до полудня постилась. Потом тихонько прочла найденную в молитвеннике молитву: «Всемогущий Боже, я принадлежу Тебе, и сны мои — Твои…» Еще она пожертвовала шесть грошей на ребе Меира Чудотворца, а от Яши потребовала поклясться всем для него святым, что он прекратит донимать ее глупостями, потому что неизвестно, что кому суждено. Все решается в небе.

— Вы полировали тансу? — спросила я.

— Конечно, нет! — воскликнул господин Сакай. — У меня маленький бизнес, так что я просто покупаю эти вещи и как можно быстрее их перепродаю.

Праздники кончились. Яша запряг лошадей и был готов ехать. С собой он брал обезьянку, ворону и попугая. Эстер перед его отъездом на этот раз так много плакала, что у нее опухли веки, ломило полголовы и давило левую грудь. Она никогда не увлекалась вином, но после Яшиных отъездов для улучшения настроения то и дело прикладывалась к вишневке, а досаду срывала на швейках, придираясь к каждому стежку. Самое удивительное, что и девушки, едва уезжал Яша, тоже скучнели — такой уж он был всеобщий любимчик.

На тансу не было цены. Но, будто услышав мой невысказанный вопрос, господин Сакай произнес:

Яша отбывал в субботний вечер. Эстер проводила повозку до большака. Она бы пошла и дальше, но Яша шутливо пригрозил кнутом. Ему не хотелось, чтоб Эстер возвращалась в темноте. На прощанье Яша еще разок ее поцеловал и оставил на дороге, простирающую к нему руки и всю в слезах. Так они расставались всегда, но сегодня все было почему-то тяжелей.

— У пожилого хозяина тансу финансовые проблемы, так что он готов продать его по вполне умеренной цене — один миллион и пятьсот тысяч иен.

Он просил немногим больше двенадцати тысяч долларов, что было вполне нормально. Но, как говорится, поторговаться сам бог велел.

Он свистнул, и лошади взяли галопом. Ночь выдалась теплая, месяц на ущербе глядел с неба. Глаза Яши заполнила тьма, и вскоре он отпустил вожжи, давая лошадям самим держаться дороги. Он ехал, а месяц торопился вслед. Поля были прекрасны! В лунном свете метелки пока еще зеленых колосьев казались серебряными. Отчетливо виднелось каждое огородное пугало, каждый стебель, каждый василек на меже. Роса падала на землю, как мука из Божьего сита. Во тьме что-то колобродило и происходило, точно незримые зерна сыпались в незримые жернова. Лошади и те нет-нет поворачивали головы. Казалось, было слышно, как корни сосут землю, как растут стебельки и текут подземные воды. Иногда в полях проносилась тень словно бы сказочной птицы или слышался какой-то высокий звук, но не человеческий и не звериный, точно некое чудище носилось в безднах ночи. Яша глубоко вдохнул воздуху и потрогал пистолет, лежавший в кармане брюк для защиты от опасных людей. Дорога шла через Пески. В тамошнем предместье жила мать Магды. В самих же Песках Яша числил в приятелях нескольких отпетых воров, а еще некую Зевтл, брошенную жену, с которой водил шашни.

— Да-а, — протянула я, — а нельзя ли как-нибудь снизить цену? Это несколько превышает сумму, на которую я рассчитывала.

Вскоре завиднелась кузня — дрянное покосившееся строение под разворошенной, словно покинутое птичье гнездо, горбатой крышей и дырой вместо окошка. Когда-то Адам Збарский, отец Магды, ковал тут лемехи и топоры. Сын шляхтича, разоренного восстанием 1830 года, он отдал Магду в люблинский пансион, а потом, когда случилась эпидемия, умер. Уже восемь лет Магда ходила в помощницах у Яши. Коротко стриженная, одетая на представлениях в трико, она крутила сальто, вертела ногами бочку, подавала Яше булавы для жонглирования. В Варшаве они нанимали жилье на Старом Мясте. В участке Магду заявили прислугой.

— Хм, вы ведь из Токио приехали? — задумался Сакай-сан, изучая меня, и я понадеялась, что место моего жительства не слишком скажется на цене. — Я могу включить в эту сумму стоимость доставки.

— Хорошо, — согласилась я, — только сначала мне надо позвонить матери.

Лошади, как видно почуяв кузню, пошли резвее. Теперь Яша ехал полями гречихи и картофеля. Он миновал придорожную часовенку с Богородицей, державшей на руках Младенца. В лунном свете фигура казалась удивительно живой. Чуть поодаль, на взгорке, находилось католическое кладбище, огороженное низкой оградой. Яша вгляделся. Здесь лежали отошедшие в вечный покой. Он всегда высматривал на погостах признаки загробной жизни. Сотни раз ему приходилось слышать невероятные россказни про огонечки, мерцающие меж могил, про призраков и духов. О Яшином дедушке рассказывали, будто спустя недели и даже месяцы после смерти тот являлся своим детям и чужим людям. Еще говорили, что однажды он постучал в окно собственной дочери… Сейчас, однако, Яша не высмотрел ничего. Склонившись одна к другой, замерли березы. Надгробия глядели друг на друга с безмолвием раз навсегда отговоривших свое.

Никто не обязан был знать, что я покупаю тансу для клиента, особенно сейчас, когда торговец включал доставку в основную стоимость. Он согласился подождать, и я побежала к машине. Молодой человек с выбритыми на макушке волосами в костюме из искусственного шелка цвета лайма стоял на улице, пристально рассматривая мою разбитую фару. Японцы всегда переживают за других, поэтому я улыбнулась ему и кивнула, показывая, что знаю о повреждении.

Я проскользнула в салон «тойоты», оставив дверь открытой для поступления свежего воздуха, и набрала номер. Госпожа Танака, домоправительница Наны Михори, сказала, что хозяйка занята с гостями. Я повесила трубку, раздумывая над тем, стоит ли совершать покупку без ее разрешения. Мне так не казалось, тем более что два предыдущих найденных для нее тансу она решительно отвергла.

2

Я снова посмотрела на рисунок Наны Михори. Удивительно, что я все-таки нашла такой тансу, и шансы найти еще один такой же были минимальными. Терять его нельзя. Надо было попробовать отложить его хотя бы на время, так что я поторопилась обратно в магазин и, к своему удивлению, застала там клиентку, одетую в шелковую блузку и юбку цвета зеленого чая. Когда она повернулась, я увидела большую черную родинку на ее левой ноздре

Збарские ждали его к ночи: ни мать, ни дочь не ложились. Елизавета Збарская, вдова кузнеца, чудовищно толстая, кверху узкая, книзу раздававшаяся вширь, походила на копну. Ее седые волосы были собраны сзади, а лицо, вопреки тучности, сохраняло тонкие черты. Она раскладывала пасьянс и хотя, рано оставшись сиротой, не умела читать и писать, знание карт явно свидетельствовало о ее благородном происхождении. Как видно, Елизавета когда-то была красива, ибо и сейчас черты имела правильные: хорошей формы слегка вздернутый точеный нос, рот, сохранивший все зубы, маленькие губы, голубые глаза. Увы, под могучим подбородком повисал зоб, достигавший почти до груди; бюст выдавался, точно балкон, руки к плечам были невероятно толсты, и на них тряслось дряблое мясо, а туловище выглядело набитым плотью мешком, из которого отовсюду выпирали всевозможные выпуклости. У нее были больные ноги, и даже дома она опиралась на палку. Раскладывая засаленные старые карты, Елизавета словно бы разговаривала с ними:

— Проблема в том, — сказал ей Сакай-сан, показывая на меня, — что у нас новая клиентка.

— Опять пиковый туз! Ой дурной знак! Что-то будет, дети, что-то случится!..

— Но, — настаивала она, потрясая кошельком, — я готова купить, и деньги у меня здесь, с собой

— Что может случиться, мама? Опять ты со своими суевериями! — откликалась в ответ Магда.

Я поняла, что это женщина, которая откладывала тансу для себя.

— Извините, — вмешалась я, — мне казалось, что дело с тансу уже решено.

Магда уже заранее собрала баул с латунными оковками — Яшин подарок Ей давно было за двадцать, но выглядела она моложе, а на выступлениях и вовсе казалась восемнадцатилетней. Маленькая, смуглая, безгрудая — кожа да кости, — не верилось, что она дочь Елизаветы. У Магды были серо-зеленые глаза, вздернутый нос, полные губы, надутые, словно готовые к поцелую или как у готового заплакать ребенка. Еще у нее была длинная худая шея, пепельные волосы, красные, как розы, высокие скулы. А еще — прыщики на лице. В пансионе ее прозвали жабой. В школьную пору Магда была диковатой, замкнутой девочкой, склонной к необъяснимым поступкам и грубым выходкам, и уже тогда отличалась необыкновенной ловкостью: лазила по деревьям, быстро схватывала новый танец, а ночью, когда дверь спальной комнаты запирали, вылезала в окошко и тем же путем возвращалась. До сих пор пансион вспоминался ей адом. К ученью она была не способна, одноклассницы попрекали ее ковалем-отцом, даже учительницы не скрывали неприязни. Магда несколько раз пыталась сбежать, была в плохих отношениях с подругами и однажды, когда ее наказали, плюнула монахине в лицо. Едва умер отец, Магда из пансиона ушла, так и не получив свидетельства об окончании. Потом Яша взял ее в помощницы.

— Она говорит о моем тансу? — повысила голос женщина.

— Вообще-то, — виновато кашлянул Сакай-сан, — у нас складывается несколько странная ситуация.

Пока она была молодой девушкой, считалось, что ее сыпь, первопричину которой усматривали в девичьей тоске, исчезнет, когда Магда заживет с мужем. Но вот уже много лет она любовница Яши, а сыпь не сходит. Связь со своим патроном Магда не скрывала. Когда Яша ночевал у Збарских, она спала с ним в широкой кровати, стоявшей в алькове, и мать по утрам приносила обоим в постель чай с молоком. Елизавета звала Яшу «сынок». Было время, когда Болек, младший брат Магды, возненавидевший Яшу, грозился его убить, но потом и он примирился с обстоятельствами. Яша содержал всю семью, а Болек брал у него деньги на гулянки, карты и домино. Всякий раз, когда Болек собирался расправиться с проклятым евреем за поруганное имя Збарских, Елизавета колотила себя по голове, а Магда кричала: «Если хоть один волос его упадет — умрешь ты и умру я… Клянусь памятью отца… Ляжешь со мной в могилу…»

— Я куплю тансу, если только вы подождете несколько минут, пока я дозвонюсь матери, — сказала я, нервно улыбаясь, — ну, может быть, это займет несколько часов.

И шипела, и фыркала, словно кошка на собаку.

Женщина ахнула, а господин Сакай посмотрел на меня и покачал головой.

— Думаю, это невозможно.

Семья Збарских сильно заплошала. Магда скиталась с циркачом (Болек называл его цыганом). Сам же Болек был на побегушках у песковского ворья. Его посылали с разного рода поручениями к скупщикам краденого. Он, случалось, и ночевать оставался у воров. Елизавета превратилась в обжору и так разъелась, что с трудом проходила в дверь. С утра и до последней перед сном молитвы она жевала что повкусней: колбасу с кислой капустой, жаренные на сале пончики, яичницу с луком и шкварками, вареники с мясом или гречневой кашей. У Елизаветы так отяжелели ноги, что она перестала ходить в костел даже по воскресеньям, и только делала, что плакалась детям:

— Яхари хафу да, — пробормотала женщина. «Она полукровка», — перевела я. Видимо, она имела в виду мою невежливость.

— Дожили мы, дожили! С тех пор как ваш отец, царство ему небесное, нас покинул, мы — ничто… мы никому не нужны…

— Я больше не буду откладывать этот тансу, — сказал господин Сакай. — Кто готов купить его сейчас, тот пусть и покупает.

Соседи считали, что Елизавета поступилась Магдой ради Болека. Сына она обожала, прощала все его выходки, потакала прихотям, отдавала последнюю копейку. Хотя в костел она теперь ходить не могла, но Богу молилась, угодникам свечки ставила, стояла на коленях перед святыми образами и читала на память молитвы. При этом Елизавета пребывала в постоянной заботе, чтоб не случился урон их благодетелю Яше, чтобы он, упаси Боже, не потерял интереса к Магде. Благополучие семьи держалось на нем и на его подарках. Она же, Елизавета, с артритическими своими конечностями, болями в спине, жилами на ногах и твердым как камень желваком в груди (Елизавета всякий раз пугалась, что желвак разросся, как у ее матери, царство ей небесное) была словно расколотый горшок…

Вокруг нас собралось несколько человек: два продавца из сувенирного отдела и пара—тройка покупателей.

Решившись, я вытащила свою кредитку.

Болек в тот вечер уехал в Пески, и было неизвестно, вернется он на ночь домой или останется у тамошних злодеев, как называла воров Елизавета. В городе у него была еще и зазноба. Так что Елизавета ждала и Яшу, и Болека, а пасьянс должен был не только открыть ей будущее, но и сказать, кто из них приедет первым и когда. У Елизаветы имелись свои приметы. Те же самые король, дама, валет, стоило перемешать колоду, означали всякий раз совсем другое. Цветные эти картинки для нее были живыми, умными и таинственными… Заслышав лай Жука и скрип колес, она перекрестилась. Слава Богу, он уже здесь, сынок из Люблина, их благодетель. Она знала, что у Яши есть жена и что он водится с прохвостами из Песков, но предпочитала об этом не думать — что тут поделаешь? Следует пользоваться тем, что есть. Она — бедная вдова, ее дети — сироты, зачем вникать в мужские повадки? Всё лучше, чем отдать дочь на фабрику, где та выкашляет легкие, или того хуже в стыдный дом… Всякий раз, когда подъезжала Яшина повозка, Елизавете приходило на ум одно и то же — силы зла сговорились отвадить от нее счастье, она же оборола их каждодневными жаркими молитвами Всевышнему… Она хлопнула в ладоши и победно глянула на Магду, но заносчивая дочка даже виду не подала, хотя мать видела, что та рада-радешенька. Яша был для Магды не только любовником, но еще как бы и отцом. Кто бы другой польстился на такую, худую как палка и плоскую?..

— Я не принимаю кредитные карты, — покачал головой господин Сакай, глядя на мою кредитку так, будто она была вываляна в грязи, — принимаются только наличные.

Елизавета заперхала, засопела и стала отодвигать стул, пытаясь подняться. Магда на мгновение замерла, а потом кинулась к воротам. Она бежала к Яше с распахнутыми для объятия руками.

Такой большой магазин просто обязан был принимать кредитные карты, но господин Сакай, видимо, не желал платить какие-либо проценты со сделок. К счастью, зная систему, я привезла больше наличных, чем было нужно, — около двух миллионов двухсот тысяч иен в нескольких небольших коробочках.

— Милый!

— Хорошо, — пожав плечами, сказала я, — могу заплатить наличными.

— Но я была здесь первой, — решительно вмешалась дама в зеленом.

Яша слез с козел, обнял ее и стал целовать. Лицо Магды запылало точно в горячке. Жук, тот еще прежде бросился к гостю. На повозке кричал попугай, стрекотала обезьянка, каркала и что-то восклицала ворона. Елизавета, переждав, когда Яша нарадуется дочке, вышла на порог. Она стояла в дверях, большая и напыженная, точно снежная баба, терпеливо дожидаясь, чтобы он подошел и учтиво поцеловал ей руку. Она обняла Яшины плечи и запечатлела у него на лбу поцелуй, при этом сказав всегдашнее: «Гость в дом, Бог в дом». Потом расплакалась и стала утирать фартуком слезы.

— Один миллион пятьсот тысяч, — принялась считать я, не слишком радуясь собирающимся рядом зевакам. — Налог уже включен в эту сумму?

3

— Я заплачу больше нее! — воскликнула женщина. — На пятьдесят тысяч!

Елизавета ждала Яшу не только из-за дочери. Ей и самой не терпелось его увидеть. Он всегда привозил из Люблина колбасу, печенку, халву. Даже специально купленные в кондитерской пряники. Однако важней лакомств было с ним поговорить. Болек, тот в разговоры с матерью не пускался и выслушивать ее не желал. Хотя Елизавета тряслась над сыном и всем для него жертвовала, он обходился с ней грубо. Стоило Елизавете заговорить о своем, Болек сразу ее обрывал:

Это было неслыханно. Это было неэтично. Я вопросительно посмотрела на господина Сакая.

— Я должен действовать в интересах своего клиента, — понизив голос, сказал он.

— Врете вы, мама, и не краснеете.

— Хорошо. Тогда я заплачу миллион пятьсот шестьдесят.

Чувствуя себя совершенно растерянной, я начала потеть, несмотря на работающий кондиционер.

И слова от этого застревали в горле, а Елизавета заходилась кашлем и багровела, словно от удара. Потом принималась давиться, икать, и тот же Болек, этот выродок, приносил воды и хлопал ее по спине, чтобы сглотнулся комок в горле.

— Один миллион пятьсот семьдесят тысяч. — Женщина смерила меня взглядом.

Магда слушать слушала, но сама не произносила ни словечка. С ней можно было разговаривать хоть три часа, рассказывать хоть что — она даже бровью не поведет. И только еврей Яша, фокусник, Елизавету выслушивал, расспрашивал и относился к ней, как подобает относиться к теще, но не к сварливой, а доброй. Он, бедняжка, тоже рано стал сиротой, так что Елизавета была ему как мать. В душе она полагала, что это ее должна благодарить Магда за долголетнюю Яшину привязанность. Она, Елизавета, готовила для него любимую еду, давала разные житейские советы, остерегала перед недоброжелателями и даже растолковывала Яшины сны. Еще она подарила ему слоника, доставшегося ей от прабабки, которого Яша, когда ходил по канату или исполнял какие-нибудь еще опасные трюки, пришпиливал под лацкан.

— Миллион восемьсот тысяч, — сказала я, чувствуя, что торгуюсь на аукционе.

Хотя он всякий раз уверял, что не голоден, Елизавета сразу бралась за стряпню. Все бывало заранее приготовлено: свежая скатерть, дрова и щепа для растопки, фарфоровая чашка, из которой он пил, тарелка с голубым узором, из которой ел. И даже салфетка лежала. Елизавета всегда старалась показать себя умелой хозяйкой. Хотя ее муж был кузнец, но дед, помещик Чаплинский, владел имением в четыреста душ и охотился с Радзивиллами…