— Ну зачем ты?.. Я была порядочной девушкой. Если бы Лейбуш меня ценил, я бы стала для него хорошей женой. Но он больше сидел, чем бывал дома. Через три недели после свадьбы его уже замели. А потом сбежал совсем. Что мне оставалось делать? У меня кровь тоже не вода. Все Пески за мной ухлестывали. Лучшие его друзья. Но я не пошла по рукам. А ты мне понравился. Я не собираюсь, Яшенька, на тебя все сваливать. У меня, как говорится, своя гордость, но ты здорово забрался в мое сердце. Я заскучала сразу, как только ты уехал. Сейчас вот иду рядом, а мне кажется — лечу. Ноги легкие-легкие. А ты даже со мной не расцеловался, — сказала Зевтл с упреком.

— Там?.. Все же в окна глядели…

— Тогда поцелуй тут. Я все та же Зевтл…

И распахнула платок.

3

«Этого только не хватало!» — подумал Яша. Странно, но он совершенно забыл о Зевтл и о том, что дал ей денег на дорогу до Варшавы. Она как будто испарилась из его сознания. Сейчас, удручаясь собственными неприятностями, он испытывал даже какое-то удовольствие, как если бы читал интересную книгу, где события нарастают, и с нетерпением переворачиваешь страницу. Только что он был голоден, а теперь словно бы сыт. Ночь стояла теплая, даже немного парило, однако его познабливало, как если бы он слишком рано поднялся после простуды. Ему пришлось даже унимать дрожь. Яша поискал глазами извозчика, но на Фрета пролеток не было, поэтому они с Зевтл пошли к Францисканской. «Отделаюсь от нее и, может, еще успею к Эмилии, — раздумывал Яша. — Она, наверно, не знает что и думать…» Яша впервые нарушил уговор и боялся, что этим оскорбит Эмилию. Все висело на волоске… И с Магдой вышло некрасиво… Яша вдруг понял, что очень переменился. В прежние времена у него сразу бывало полдюжины связей, и все сходило с рук. Он всех обманывал, но это мало его беспокоило. Случалось, он даже капризничал. Если считал нужным, мог даже ударить, но угрызений совести не испытывал. А сейчас терзается по поводу каждой мелочи, старается всем потрафить… «Праведником я становлюсь, что ли?» — удивился он. Ради такой, как Зевтл, явно не имело смысла ссориться с Эмилией или даже с Магдой, но какая-то частичка мозга, решавшая, что говорить и как себя вести, распорядилась остаться с Зевтл. К тому же ему хотелось взглянуть на типа, торговавшего женщинами и на его якобы сестрицу…

Улица Фрета была темна и узка. Францисканскую же освещали газовые фонари, и еще там было светло по причине лавок, каковые, согласно предписаниям, положено было закрывать, однако все они были открыты, одни нараспашку, другие на полдвери. Здесь шла торговля кожей, текстильным товаром, книгами, пером. В помещениях вторых этажей кипела работа. За окнами угадывались всевозможные фабрички и мастерские. Там сучили нитки, клеили пакеты, шили белье, мастерили зонтики, строчили исподнее и рубашки. По дворам, словно днем, стучали молотки, визжали пилы, гудели машины. Были тут еще и пекарни, их трубы выбрасывали искры и дым. От переполненных сточных желобов несло обычной, как в Люблине или Песках, вонью. Молодые люди с раскрутившимися пейсами и в долгополых лапсердаках шли с молитвенниками. Поблизости находились ешива и хасидские молельни. Проехало несколько пролеток, нагруженных скарбом, из-за которого было не видать пассажиров. Наконец на углу Налевок Яша заметил пустого извозчика. От шума и толчеи, от множества людей, омнибусов, повозок Зевтл стало шатать как пьяную. Усаживаясь, она зацепилась за что-то бахромой шали, а потом ухватилась за Яшин рукав. Когда пролетка сворачивала, Зевтл словно бы сворачивала вместе с ней.

— Если бы мне сказали, что сегодня я буду ехать с тобой на извозчике, я никогда бы не поверила, — сказала Зевтл.

— Я и сам такого не мог предположить.

— Светло как днем. Хоть горох перебирай!

Она стиснула Яшину руку и потянула ее к своей груди, словно бы яркий свет вдруг разбудил в ней страсть.

На Гусиной их снова обступила темнота. Проследовал припозднившийся катафалк, за которым не шел ни один провожающий. Родственники передоверили покойного похоронщикам, и тот, наверно, впотьмах сойдет в могилу. «Такой же, наверно, как я», — пронеслось в Яшиных мыслях. Выше, возле Дикой, у подворотен стояли уличные женщины, зазывавшие прохожих. Яша показал на них Зевтл:

— Вот что он хочет из тебя сделать.

На Низкой было совсем темно. Стекла редких керосиновых фонарей были черны от копоти. От сливаемой отовсюду гадости здесь даже летом стояла грязища, как оно обычно бывает после праздника Кущей. Многие дома были деревянные. Тут находились склады древесины и мастерские кладбищенских надгробий. Дом, в котором остановилась Зевтл, оказался недалеко от Смочьей и еврейского кладбища. Вход был через калитку в деревянном заборе. Лестница, ведущая в квартиру, шла по наружной стене. Зевтл отворила дверь, и они вошли в кухню, выкрашенную в розовый цвет и освещенную керосиновой лампой под абажуром из нарезанной полосками бумаги. Отовсюду — с печки, буфета и посудных полок свисали узорчатые, тоже бумажные, зубцы. На стуле восседала женщина с большой рыжей прической, рыжими глазами, с носом, похожим на клюв, и острым личиком. Ноги ее в красных домашних туфлях опирались на скамеечку. Рядом спала кошка. Женщина штопала напяленный на стакан мужской носок. Она удивленно подняла глаза.

— Госпожа Мильц, вот человек из Люблина, о котором я рассказывала… Фокусник Яша…

Госпожа Мильц воткнула иголку в носок.

— Она только о вас и говорит… Фокусник — то, фокусник — это. Вы совсем не выглядите на фокусника.

— На кого же я выгляжу?

— На музыканта.

— Это правда. Я когда-то пиликал на скрипке.

— Ага! А какая, между прочим, разница, что делать? Лишь бы делались эти…

И она потерла большим пальцем ладонь.

Яша сразу подхватил ее манеру разговора:

— Что да, то да. Деньги — всегда деньги.

— Поглядите на нее! Только что приехала в Варшаву и уже всюду гуляет. — Госпожа Мильц указала на Зевтл полуснисходительно, полуудивленно. — Где ты его нашла? Я боялась, она заблудится. Зачем вы живете на Фрета? Там же сплошные гоим.

— Гоим не лезут в чужие горшки.

— Когда горшок прикрыт, еврей тоже в него не полезет.

— Еврей приподнимет крышку и понюхает…

У рыжей женщины засмеялся глаз.

— Чтобы я так была здорова, он — не позавчерашний, — сказала она не то Зевтл, не то самой себе. — Сядьте же! Зевтл, принеси стул!

— А где ваш брат? — спросила Зевтл.

Женщина подняла рыжие брови:

— А что? Хочешь подписать контракт?

— Этот человек желает с ним поговорить.

— Брат в задней комнате. Переодевается. Он спешит. Почему ты в платке? На дворе лето, не зима.

Зевтл, поколебавшись, скинула платок.

— Ему придется взять извозчика. Какие-то покупщики его дожидаются, — сказала госпожа Мильц.

— Чем ваш брат торгует? Коровами? — спросил Яша, поражаясь собственным словам.

Женщина искоса поглядела на него.

— Почему как раз коровами? Там, где он живет, коров хватает.

— Он торгует бриллиантами, — вставила Зевтл.

— В бриллиантах мы понимаем тоже, — сказал Яша. — Посмотрите сюда.

И он показал на пальце левой руки перстень с большим бриллиантом. Женщина удивленно и с досадой взглянула. Рот ее сложился в горестную гримасу.

— Мой брат — занятой человек. У него нет времени на пустые разговоры.

— Я собираюсь говорить только про восемнадцать и тринадцать,[14] — заявил Яша, удивляясь собственной наглости.

Дверь отворилась, и вошел высокий мощного сложения субъект, с волосами того же самого цвета, что и у женщины, толстым носом, толстыми губами, круглым с ямочкой подбородком и выпученными желтыми глазами. На нем были только брюки, накрахмаленная рубашка, но без воротничка и незастегнутые лакированные туфли. Из ворота рубашки глядела широкая грудь, густо заросшая рыжим волосом. Яша понял, что имеет дело с мужланом. Человек хитро ухмылялся. Он, как видно, подслушивал и знал, о чем был разговор. От него исходило лукавое добродушие и уверенность сильного, которому все нипочем. Рыжая дамочка сказала:

— Герман, это — фокусник, знакомый Зевтл.

— Фокусник так фокусник! — сказал Герман дружелюбно, и глаза его блеснули. — Шолом вам алейхем!

Он пожал Яше руку. Это было не рукопожатие, а скорей хвастовство силой. Яша ответил тем же, словно состязаясь с ним. Зевтл села на краешек железной кровати, которая тут стояла и на которой она ночью спала. Герман отпустил Яшину руку.

— Откуда будете? — спросил Яша.

Выпученные глаза Германа засмеялись.

— Откуда хотите! Отовсюду! Из Варшавы так из Варшавы, из Лодзи так из Лодзи! В Берлине меня тоже знают, и в Лондоне я не чужой…

— А где сейчас проживаем?

— На всем свете. Ибо сказано: «Небо — престол мой, а земля — подножие ног моих».

— Вы и Писание знаете?

— А вы нет?

— Изучал-изучал.

— В ешиве?

— Нет, с меламедом и немножко в бейсамедрише.

— Я тоже, как вы меня сейчас видите, был когда-то ешиботником, — сказал Герман миролюбиво и доверительно. — Но это было давно… Очень давно… Я люблю поесть, а в ешиве зубы можно положить на полку. Я понял, что это не для меня, и поехал в Берлин, чтобы стать доктором. Но плюсквамперфект не шел мне в голову. Мне больше нравились немецкие девки. Так что я уехал в Антверпен шлифовать бриллианты и шлифовал, пока не понял, что деньги делают не шлифовщики, а торговцы. Я люблю карты и следую истине: «Еда не беда». Поэтому пришлось добираться до Аргентины. В последнее время туда едет много евреев. Они таскают лотки и делают Америку. Мы называем их «квентники», по-немецки это «хаузирер[15]», а в Нью-Йорке — «педлеры». Один черт! Посредница, или как она тут называется, имеет сына в Буэнос-Айресе, и он послал ей привет. У нее я увидел вашу Зевтл. Она вам кто? Сестра?

— Не сестра.

— По мне, пусть даже будет вашей тетей…

4

— Герман, тебе пора, — вмешалась рыжая женщина, — тебя ждут покупщики.

— Подождут. Я их дольше ждал. Там, где я живу, не торопятся. Испанец на все отвечает «маньяна» — завтра. Он ленивый и поэтому хочет, чтобы всё ему принесли домой. У нас имеются степи, которые называются «пампа», там пасут коров. Если гаучо — это ихний пастух — хочет кушать, так он очень ленивый, чтобы убить быка. Он берет топор, отрубает себе бифштекс от живого быка «эбэр маон хахай»,[16] жарит его вместе с кожей, потому что ему лень ее содрать. Он говорит, что так вкуснее. Наши евреи не ленивые, поэтому они делают песо — так там называются деньги. И всё бы лучше некуда, но туда приезжает слишком много мужчин и слишком мало женского пола. А поскольку, как сказано в Гемаре, женщина для мужчины — половина его самого, так девушки там на вес золота. Я не имею в виду плохое. Они просто выходят замуж. Но если семья не удалась — дело швах, потому что развод во внимание не берут. Если ты женился на змее, ты должен с ней жить, потому что так хочет религия. Что же делает мужчина? Берет ноги в руки и бежит. Так там все делается. Чем вашей сестре стирать в прислугах чьи-то подштанники, лучше у нас иметь все что душе угодно.

— Она мне не сестра.

— А если даже сестра, кого это интересует? В Буэнос-Айресе мы не спрашиваем метрику. Званье и прозванье — говорят у нас — нужно для камня на кладбище. К нам когда приезжают — рождаются заново. Какие же вы штучки делаете?

— Разные.

— А насчет картишек?

— Случается.

— На корабле совершенно нечем заняться. Если бы не карты, можно с ума сойти. И так жарко, что когда переплывают… как это называется… экватер… просто задыхаешься. Солнце стоит прямо над головой. Ночью еще жарче. Выходишь на палубу, а там такая духота, как будто тебя в чугунке поставили в печку. Что же делают люди? Садятся за карты. По дороге сюда был один, который передергивал. Я на него смотрю и говорю: «Дорогой мой, что у вас в рукаве? Пятый туз?» Он думал драться, но я не из пугливых. У нас каждый и всякий может иметь револьвер. Если кто-то слишком себе позволяет, из него делают решето. А поскольку я считаюсь как тамошний, я тоже имею шпайер. Хотите посмотреть, как выглядит револьвер в Аргентине?

— Почему нет? У меня тоже есть револьвер.

— Вам он зачем? Для фокусов?

— Разное бывает.

— Короче говоря, этот человек понял, что имеет дело не с ребенком. Он хотел пометить карты, но я его поймал. Зевтл сказала, вы знаете фокусы с картами. Какие?

— Не шулерские.

— Но какие?

— Давайте колоду, покажу.

— Герман, тебе пора идти, — нетерпеливо вмешалась госпожа Мильц.

— Только не погоняй! Дела не убегут, а если убегут, так я их имел тебе известно где. Знаете что? Пойдемте в ту комнату, съедим что-нибудь.

— Я не голодный, — соврал Яша.

— Необязательно быть голодным. Аппетит, как говорится, приходит во время еды. Здесь, в Польше, не имеют понятия, что значит поесть. Только и делают, что вливают в себя лапшу с куриным бульоном и опять лапшу с бульоном. А что такое эта лапша? Вода. Надувается живот, и больше ничего. Испанец в себя запихивает трехфунтовый бифштекс, и от этого у него прибавляется мозг в костях. Вы заходите к испанцу — он среди бела дня лежит и спит как убитый. Жарко как в аду, а вокруг летают такие мухи, которые высасывают из вас кровь, как пиявки. Летом вся жизнь начинается ночью. Там, если у кого-то есть деньги или на ужин, или на шлюху, идут к шлюхе. Но с голоду не умирает никто… Как вы относитесь к рюмочке?

— Временами.

— Тогда прошу. Выпьемте рюмочку водки. Рейцинька, принеси нам что-нибудь, — обратился Герман к рыжей женщине. — Испанцы обожают фокусников. За хороший фокус они душу отдадут, — снова повернулся он к Яше.

В средней комнате стоял стол, накрытый клеенкой, диван и платяной шкаф. Керосиновая лампа, свисавшая с потолка, была полуприкручена, и Герман выкрутил фитиль побольше. Еще тут были чемоданы, залепленные пестрыми наклейками, и разные коробки. На стуле висела визитка, сюртук и лежал жесткий воротничок, а также палка с серебряным набалдашником. Повеяло дальними дорогами и заграничными странами. На стене висели две фотографии — еврей с белой бородой и еврейка в глухом парике.

— Садитесь, — сказал Герман. — Моя сестра сейчас что-нибудь принесет, чтобы стало веселей на душе. Она может позволить себе квартиру получше, но тут ей привычно, и она не желает переезжать. У нас дома не такие большие и все делается во дворе. Называется «патио». Испанец терпеть не может подниматься по лестнице. Он сидит себе на воздухе с семьей и пьет чай, который называется «матэ». Каждый втягивает по глотку через одну и ту же соломинку, и так оно попадает каждому в рот. Пока привыкнешь, кажется, что пьешь тухлую воду с лакричным молоком, но приучиться можно ко всему. В Северной Америке жуют табак. Одну вещь вы должны знать. — мир везде одинаковый. В Буэнос-Айресе людей не едят. Поглядите на меня: разве меня кто-нибудь съел?

— А кого съели вы?

— Что? Отлично сказано! Вы, я вижу, не дурак. А если кто-то не дурак — он живет не кое-как. Вы из Песков?

— Нет, из Люблина.

— Зевтл сказала — из Песков.

— От вора и слышу.

Герман расхохотался:

— Ого! Нет, вы не дурак! Не все песковские — воры, и не все из Хелма — дураки. Так только говорят. Но скажите мне, кто не ворует? Моя мама, пусть она покоится с миром, всегда говорила: «Честно — невместно». Можно делать что угодно, но с умом. Я — как вы меня видите — уже попробовал всё. Зевтл сказала, что вы можете открыть любой замок.

— Это правда.

— У меня бы не хватило терпения. Зачем тратить время на замки, когда можно высадить дверь? На чем висит дверь? На петлях. Но это уже дело прошлое. Теперь я, как говорится, остепенился. У меня жена и дети. Зевтл рассказала мне, что и как. Про мужа, который сбежал, и все такое. Если она получит развод, у нас она будет иметь самого богатого мужа.

— А кто ей даст развод, вы?

— Что такое развод? Клочок бумаги. Всё, мой дорогой, только бумажка, даже деньги. Я имею в виду большие деньги, не маленькие. Те, у кого перо, пишут. Моисей был мужчиной, поэтому он написал, что мужчина может иметь десять жен, а если женщина поглядит на другого — ее надо побить камнями. Если бы держала перо женщина, она написала бы наоборот. Вы меня поняли? На Ставках живет переписчик — официальное лицо, так если дать ему десять рублей, он напишет отличную бумажку с подписью и свидетелями. Но я никого не принуждаю. Я готов был одолжить ей денег на дорогу и на все остальное.

Яша нахмурился:

— Пане Герман, я не совсем идиот. Оставьте Зевтл в покое. Это товар не для вас.

— Что? Можете ее взять себе прямо сейчас. Она мне уже обошлась в пару целковых, но пусть это будет мицва.

— Не надо никакой мицвы. Сколько вы истратили? Я заплачу за все.

— Подождите! Не трогайте кошелек! Чай готов!..

5

К чаю были булочки и бабка. Рейца с Зевтл тоже пришли за стол. Герман пил чай с вареньем, заедал бабкой и затягивался толстой сигарой, лежавшей на блюдечке. Он хотел угостить сигарой и Яшу, но тот сказал, что не курит.

— В целой Варшаве такую не купите, — похвалялся Герман. — Это же гаванская. И не фальшивая, а прямо из Гаваны. Один человек привез специально для меня. В Берлине они идут по две марки штука. Я люблю, чтобы все было прима, но за это надо платить, а где платишь, там переплачиваешь. Что такое гаванская сигара? Те же листья — не золото. А что такое интересная дамочка? Тот же человек. Плоть и кровь. Испанец ревнивый. Вы улыбнулись его жене, а он сразу хватается за нож, хотя двумя улицами дальше имеет любовницу и детей от нее. Потом из любовницы получается ведьма, и он идет куда-нибудь искать утешения. Я читаю польские газеты, и меня смех разбирает. Чего только там не пишут! Девушка вышла вечером купить молока, подъехала коляска, и ее туда затащили. Потом увезли в Буэнос-Айрес и, как теленка, продали на рынке. Я тут несколько недель и никакой коляски пока не видел. Как можно провезти девушку через границу? А привести на пароход? Те еще басни! Но то, что девушки едут по доброй воле, — правда. Вы идете в Буэнос-Айресе в такой квартал, и, пожалуйста вам, женщины со всего света. Хотите черную — берете черную, хотите белую — имеете белую. Захотели литвинку из Вильны или Эйшишек, не надо даже искать, а захотели паненку из Варшавы, получаете ее не сходя с места. Я туда, правда, не захаживаю. У меня жена и дети. Но польским газетам надо, чтоб их читали, вот они и печатают всякую глупость. Всё опять, как я говорил, зависит от того, кто держит перо. Я вам что-то скажу: мужья сами посылают жен в этот квартал. И знаете почему? Потому что мужьям лень работать. Где ваши фокусы? Вот колода.

— Если ты начинаешь с картами, ты уже никуда не пойдешь, — сказала рыжая женщина.

— Завтра тоже день.

Герман стал тасовать, и Яша сразу понял, что имеет дело с шулером. Карты мелькали в пальцах Германа точно живые и словно бы сами по себе. «Ага, вот ты что за птица, — подумал Яша. — Ну ты сейчас увидишь, что есть и почище тебя». Яша дал ему показать фокусы с тремя картами, с четырьмя семерками, с одной подмененной. При этом он качал головой и удивлялся: «ц-ц-ц…» Однако чуть не сказал, что умел это, когда еще под стол пешком ходил… Яша не забывал, что время к ночи, и, если навещать Эмилию, надо делать это сейчас, но продолжал сидеть. «Раз она такая недотрога, пусть подождет!» — нашептывал ему некий злорадный голос. Яша знал, что главный его враг — скука. Все свои сумасбродства он объяснял желанием от нее избавиться. Она его буквально изводила. Из-за нее случались все его неприятности. Но сейчас Яше было не скучно. Он взял у Германа колоду. То, что Герман сказал «покупщики подождут» и предпочел его компанию, указывало, что и Германа снедает схожий недуг, роднивший низший свет с высшим, картежников в воровской малине с игроками в Монте-Карло, альфонса из Буэнос-Айреса — с салонным Дон Жуаном, бандита — с революционером-террористом, подзаборную шлюху — с парижской Мессалиной. Тасуя карты, Яша метил их ногтем.

— Выберите одну, — сказал он Герману.

Герман вытащил короля треф.

Яша ловко согнул колоду.

— Положите обратно и перетасуйте.

Герман положил и перетасовал.

— А сейчас я достаю короля треф.

И вытащил большим и указательным пальцами короля треф.

Яша показывал свой фокус, а Герман — свой. Казалось, Герман знает все. Желтые глаза сияли триумфом умелого специалиста, прикинувшегося любителем. Дома у него имелась целая дюжина колод.

— Что говорить — карты вы в руках держали, — заметил Яша.

— Это они держали меня. Но теперь всё! Умерло — закопано.

— Не играете больше?

— Только в шестьдесят шесть. С женой.

— И все-таки я хочу вам кое-что показать.

Яша снова взял карты.

— Прошу выбрать масть…

Теперь Яша показал фокус, который Герман не знал. Глядя на Яшу с вопросительной улыбкой, тот наморщил лоб, ухватился за нос и с минуту держал его в своей большой поросшей рыжими волосами лапе. Рейца вытаращилась, словно не веря, что кто-то может превзойти Германа. Зевтл, довольно подмигнув, показала Яше язык и послала что-то вроде воздушного поцелуя.

— Слушай, Рейца, нет ли у тебя морковки? — спросил Герман сестру.

— Почему морковки, почему не редьки? — ответила та язвительно.

Время приближалось к одиннадцати, а мужчины всё показывали и показывали фокусы. Иногда им требовались для этого блюдца, шапки, коробочки, кольца, костяшки домино, часы, цветочные горшки. Женщины приносили необходимое. Герману стало жарко. Он утирал пот.

— Вдвоем мы бы могли кое-что сделать…

— Например?

— Скажем, завоевать мир…

Рейца поставила графинчик с водкой, и мужчины чокнулись, великосветским манером сказавши «Прозит!». Себе и Зевтл Рейца налила сладкого вина. Закусили сдобными булками и черным хлебом с сыром. Герман заговорил доверительно и по-свойски:

— Вижу, значит, я у посредницы дамочку, красивую и не позавчерашнюю. Ну откуда мне было знать что и как? Она говорит, что муж бросил ее и пропал. Я себе и думаю: «Пусть пропадает с миром и на здоровье. Я уж тебе как-нибудь помогу». А потом она рассказывает про вас. Что вы — фокусник. Но фокусник фокуснику рознь. Те, кто ходит по дворам с шарманкой, тоже называют себя фокусниками. А вы, пане Яша, артист первый сорт. Фу-ты ну-ты! Но будучи на немножко старше, я должен вас предупредить, что тут вы ничего не добьетесь. С вашим талантом следует жить в Берлине, Париже или даже Нью-Йорке. Лондон — тоже неплохо. Англичанин обожает, когда его надувают, и даже платит за это. У нас в Южной Америке вы были бы богом. Зевтл говорила, что вы умеете усыплять людей или как там?.. Магнетизм? Что это такое? Я, кажется, что-то слышал.

— Гипноз.

— И вы это умеете?

— Немножко.

— Я что-то даже видел. Человек на самом деле засыпает?

— Как убитый.

— Значит, вы можете усыпить Ротшильда и взять его сбережения?

— Я фокусник, не мошенник!

— Понимаю-понимаю, но все-таки… Как вы это делаете, а?

— Подчиняю человека своей воле.

— Но как?.. Ну да, чего только в мире нету. И каждый раз выдумывают что-то новое. У меня была знакомая, так она делала все, чего я ни захочу. Если я хотел, чтоб она заболела, она заболевала. А если хотел, чтоб выздоровела, она делалась здоровая. Когда мне стало надо, чтоб она умерла, она закрыла глаза.

— Это уже слишком, — помедлив, сказал Яша.

— Однако чистая правда.

— Герман, ты уже начинаешь говорить глупости! — ввязалась Рейца.

— Она мешала мне. Любовь — это прекрасно, но слишком много любви — не годится. Эта женщина обкрутилась вокруг меня, как змея, и я уже просто не мог дышать. Она была на пару лет старше и тряслась, что я ее брошу. Иду я, например, по улице, а она тащится за мной. Я чувствую, что мне прямо нечем дышать, и говорю: «Так больше не может продолжаться». — «Но чего ты хочешь? — спрашивает она. — Чтоб я умерла?» — «Не умерла, а оставила меня в покое». — «Этого, — говорит она, — я не могу, но, если желаешь, умру». Сперва я испугался, но она так мне надоела, что я понял: или моя смерть, или ее. Тут я и подумал, что…

— Не хочу больше слушать! Не хочу слушать! — Рейца заткнула уши.

На мгновение все притихли. Слышно было, как, всасывая керосин, сипит фитиль в лампе. Яша глянул на часы:

— Люди добрые, я пропал!

— Который час?

— В Пинчеве уже светает. Мне надо бежать. Зевтл, останься тут на пару дней. Я заплачу. Тебя здесь не обидят.

— Ладно, ладно, мы сочтемся, — сказала Рейца.

— Куда вы летите? Куда вы летите? — огорчился Герман. — Здесь, когда делается немножко поздно, все сразу пугаются. А чего пугаться? В Буэнос-Айресе мы не ложимся спать целую ночь. Зимой и летом. У нас, если идут в театр, представление кончается в час ночи. Но домой потом никто не торопится, идут или в кофейню, или в ресторацию и сначала едят бифштекс, а потом как следует пьют. А когда возвращаются в дом, на улице — день.

— Когда же спать ложатся? — спросила Зевтл.

— Кому надо спать? Два часа в сутки вполне хватает…

Яша уже собирался. Поблагодарил за радушный прием. Рейца взглянула на него оценивающе и вопросительно. Ему даже показалось, что она подает какой-то знак, приложив палец к губам, а потом неторопливо сказав:

— Не считайте себя гостем. Мы людей не едим.

— Когда забежите? — спросил Герман. — Нам надо потолковать. Есть о чем.

— Приду, приду.

— Не забудьте.

Рейца понесла лампу, посветить на лестнице. Зевтл пошла провожать. Она взяла его под руку. Яшу охватила прямо-таки детская радость. Он любил поговорить по-еврейски и показать фокусы в дружеском кругу. Здешняя обстановка напоминала Пески, но была куда интересней. Ясно, что этот самый Герман торгует женщинами, а Рейца его пособница. Но что-то во всем этом было необъяснимо привлекательное. За два прошедших часа Герман явно привязался к Яше. Яша почувствовал, что понравился Рейце тоже. Кто знает, какие радости эта рыжая дамочка могла доставить мужчине? Кто знает, какие безумные слова может, распалившись, шептать этот кусок мяса? Керосиновая лампа на миг осветила двор со штабелями бревен и досок. Затем дверь наверху закрылась, и стало темно. Зевтл прижалась к Яше и задрожала.

— Можно я пойду куда-нибудь с тобой? — спросила она.

— Куда? Не сегодня.

— Яшенька, я тебя люблю…

— Жди. Положись на меня во всем. Что скажу, то и делай.

— Я хочу побыть с тобой.

— И будешь. Я вытребую тебя за границу. С каждым, кто со мной был хорош, я тоже буду хорош. Но ты приготовься ко всему и не задавай вопросов. Если я велю тебе встать на голову, встань на голову. Поняла?

— Да.

— Будешь делать, как я сказал?

— Да. Всё.

— Ступай обратно наверх.

— Куда ты?

— Мне сегодня еще надо сделать глупость…

6

Улица Низкая была темна и пуста. О том, чтобы взять здесь извозчика, не могло быть и речи. Яша шагал на удивление легко. Над скособоченными крышами деревянных домов нависало небо предместья, густо усеянное звездами. Яша задрал голову. «Что там наверху думают о таких, как я?» Миновав Низкую, Яша вышел на Дикую. Он сказал Зевтл, что еще сегодня совершит глупость. Но какую? Проспав целый день, Яша чувствовал себя бодрым и свежим. Ему вдруг захотелось навестить Эмилию. Но это было бы полным безумием. Она уже спит. И парадное заперто. То, что прошлой ночью он вылез в окно, снова утвердило его в том, что двери и ворота не имеют для него значения. У нее есть балкон, и буквально в минуту Яша окажется наверху. Эмилия жаловалась на плохой сон. Значит, услышит. Кроме того, он на расстоянии прикажет ей, чтоб дожидалась и отворила балконную дверь (разве что дверь и так отворена). Он знал — сегодня она не устоит… Яша шагал словно в семимильных сапогах: только что был на Дикой, и вот уже идет по Рымарской. Он глянул на банк. Огромные колонны, словно мрачные стражи, охраняли здание. Подъезд заперт, все окна темные. Где-то внутри, в подвалах и подземельях, лежат деньги. Но где? Здание было огромным, как город. Чтобы что-то оттуда взять, нужна долгая зимняя ночь. Банк почему-то напомнил Яше, что прислуга Эмилии, Ядвига, рассказывала про одного помещика, старика Казимира Заруского, продавшего много лет назад имение и деньги державшего дома в железном сейфе. Этот человек жил на Маршалковской, недалеко от Пружной, причем — один, если не считать глухой прислуги, Ядвигиной товарки. Когда Ядвига про это рассказывала, Яша даже не записал адреса. Ему и в голову не могло прийти замыслить такую гнусность, особенно в отношении тех, к кому ходит Ядвига. Но сейчас Яша все почему-то вспомнил. «Я должен этой ночью кое-что совершить, — сказал он, — я чувствую в себе силы…»

С Низкой до Королевской было довольно далеко, но Яша махнул эти несколько верст минут за двадцать. Варшава спала, только ночные караульщики стерегли торговые галереи, проверяли замки или стучали палками в тротуары, словно желая удостовериться, что никто никуда не подкапывается. «Стерегут, стерегут, но разве что-нибудь устережешь? — думал Яша. — Ни женщин, ни имущества. Кто знает, возможно, Эстер меня тоже дурачит?» — растравлял он себя. Что, к примеру, будет, если, проникнув к Эмилии, он обнаружит любовника? Такое ведь на свете вещь обычная… Яша как раз остановился под ее окном и поглядел вверх. Мысль забраться на балкон, несколько минут назад казавшаяся нормальной и осуществимой, теперь, когда он был тут, представлялась совершенным безумием. Эмилия наверняка испугается и поднимет тревогу. Проснутся Ядвига и Галина. Ему этого никогда не простят. Времена серенад прошли. На дворе прозаический девятнадцатый век… Яша мысленно призывал Эмилию проснуться и подойти к окну, но в этой области гипнотизма он был пока что не силен. Если бы даже и получилось, то не сразу и не быстро…

Спустя минуту он вышел на Маршалковскую и двинулся к Пружной. «Раз уж чему-то суждено быть, — убеждал он себя, — то отчего не сегодня? Все в мире предопределено. Как это называется?.. Детерминизм? Если, по мнению философов, всякой вещи есть причина, а человек — лишь орудие, значит, все наперед предрешено…» Он дошагал до Пружной. Жилым тут оказался единственный дом — на противоположной стороне шло большое строительство. Там лежали груды кирпича, кучи песка, известь. Первый этаж дома занимала мануфактурная лавка. Над ней нависали два балкона. Разумеется, квартира Заруского выходила на фасадную сторону, но какая из двух? Яша почему-то не сомневался, что — правая. Окна левой были задернуты и гардинами, и занавесками; справа же на окнах были только ветхие шторы, вполне соответствующие жилищу старого скупого холостяка. «Что ж, сейчас или никогда, — заторопился кто-то в Яше. — Сделай это, раз ты уже здесь… Он же своих денег в могилу не возьмет… Ночь не стоит на месте», — убеждал Яшу некий голос, причем чуть ли не проповедническим тоном.

Забраться на балкон труда не составило. Двери в мануфактурную лавку перекрывала железная штанга, балкон опирался на головы трех статуй, а фасад был украшен множеством лепных деталей и выступов. Яша утвердил ногу на штанге, ухватился за коленку одной из статуй и тотчас повис на балконном краю. Он бросил вверх сразу потерявшее вес тело. Мгновение спустя Яша стоял на балконе, и что-то в нем ликовало. Совершенно невозможное оказалось таким возможным… Сложнее было с балконной дверью, запертой изнутри на цепочку. Он резко ее рванул и отмычкой, с которой не расставался, скинул цепочку, произведя на какую-то долю секунды шум (короткий громкий звук всегда лучше, чем долгая возня). Какое-то время Яша вслушивался, не позовут ли в квартире на помощь и не поднимут ли крик. Затем вошел и вдохнул спертый воздух, составленный из множества затхлых запахов, какие всегда бывают там, где редко отворяют окна.

«Да, это оно! Тут пахнет старостью и плесенью!» — сказал он себе. Из-за уличного фонаря было не темно. Страха Яша не чувствовал, хотя у него и сильно колотилось сердце. Минуту он простоял, поражаясь, как быстро мысль обернулась поступком. Удивительное дело, железный сейф, о котором говорила Ядвига, оказался рядом — продолговатый и черный, как гроб, поставленный на попа. Силы, заправляющие человеком и его судьбой, привели Яшу прямо к богатству Заруского…

7

«Только бы не завалиться, — повторял себе Яша. — Раз уж я на это пошел, надо, чтобы получилось…» Он настороженно вслушался. Где-то в соседних комнатах спали Казимир Заруский и его глухая прислуга. Ниоткуда не долетало ни звука. «Как быть, если они проснутся?» — соображал Яша, ощупывая холодную железную поверхность сейфа. Он нашарил замочную скважину. Изучив указательным пальцем ее контур, Яша полез в карман за отмычкой, которой только что орудовал, но той в кармане не оказалось. Как видно, сунул куда-то еще… Яша принялся шарить по всем карманам, однако отмычки нигде не было. «Куда она подевалась? Вот невезенье…» Он поискал еще и еще раз. «Может, уронил? Но ничего же не звякало!» Он понимал, что отмычка где-то поблизости, но та словно сквозь землю провалилась. Он совал руки в брючные карманы, искал в жилетном, в пиджачном, причем в каждом по нескольку раз. «Главное, не волноваться, — приказал он себе. — Вообрази, что ты на сцене…» — и стал искать спокойно, сосредоточенно. Все напрасно — отмычка исчезла. «Демоны?» — шепнул он полуиронически, полусерьезно. Ему сделалось жарко. В какую-то секунду он чуть не покрылся потом, но совладал с собой, хотя был весь разгоряченный. «Что ж, придумаем что-нибудь». Яша нагнулся и стал развязывать шнурок У шнурка были жестяные наконечники, и однажды Яша таким наконечником замок отомкнул. «Нет, для несгораемого шкафа слабовато», — решил он и шнурок вытаскивать перестал. Наверняка на кухне имелись штопор или вилка, но искать, где они, было опасно. «Нет! Надо найти отмычку!» Он наклонился и только сейчас обратил внимание, что на полу — ковер. Яша стал шарить по нему. Уж не морочит ли его нечистая сила? Неужто духи существуют? Внезапно ему пришла в голову новая мысль. Старик обязательно держит ключ от сейфа под подушкой… Яша понимал, что искать ключ в головах у спящего глупо и рискованно. Тот может проснуться. И откуда следует, что держит он его именно там? В квартире достаточно укромных мест. Однако сейчас Яша был уверен, что ключ под подушкой. Он словно бы видел его: плоское кольцо, а на бородке зубцы. «Снится мне это, что ли? Или я с ума схожу?» — но таинственная сила, долгие годы управлявшая им, указывала идти к старику в спальню. «Так будет проще, — словно подсказывала она, — вот дверь…»

Яша пошел на цыпочках. «Только бы ничего не скрипнуло», — чуть ли не молился он. Дверь, к счастью, была полуоткрыта. Яша очутился в спальне. Здесь оказалось темней, чем там, откуда он вошел, даже было не разобрать, где окно. Разве что только догадаться. Между тем его глаза стали привыкать. Из темноты возник сперва силуэт кровати, постель, голова на подушке — лысая голова с провалами вместо глаз, словно у черепа. Яша замер. Дышит ли старик? До Яши не долетало даже сопения. А может, он не спит? Или сегодня как раз издох? Или только прикидывается мертвым? Что, если он вскочит и кинется на Яшу? Старые люди бывают очень сильными… Тут старик наконец всхрапнул, и Яша пошел к кровати. Что-то звякнуло. Яша понял, что это отмычка. Наверно, зацепилась за пуговицу и теперь упала на пол. Не разбудил ли звук спящего? Не позовет ли тот на помощь?

Яша с минуту оставался в напряжении, готовый бежать от первого же шороха. «Я не смогу его убить! Я не убийца…» Но старик опять затих. Яша, присев, стал искать отмычку, но та снова куда-то подевалась. Железка играла с ним в прятки. «Та еще ночка! Силы зла ополчились против меня…» Внутренний голос нашептывал, что самое правильное скорей (поскольку счастье на этот раз явно изменило) бежать отсюда. Однако, несмотря на это, Яша продолжал красться к кровати. «Пока что добудем ключ», — сказал он себе с упрямой твердостью.

Яша коснулся подушки и невольно дотронулся до лица спящего. Словно обжегшись, он отдернул руку. Старик издал что-то вроде звука «э», как если бы все время спящим только притворялся. Яша замер. «Пусть попробует вскочить!» Он был готов бороться, вцепиться в горло, душить… Однако старик спал, пуская ноздрями тонкий свистящий звук, какой, если и захочешь, не изобразить. Было похоже, что спящему снился сон. Сейчас Яша видел получше. Он полез под подушку, но ключа там, похоже, не было. Яша снова стал совать ладонь между матрацем и подушкой, приподняв ее вместе с головой старика, но ключа не обнаружил. На этот раз интуиция его подвела. Оставалось одно. «Беги! — советовал ему кто-то. — Дело плохо!» Он опять принялся нашаривать отмычку, хотя знал, что играет с огнем. «Сейчас случится недоброе. Обедал тухлой едой, запиваю гнилой водой», — вспомнилась Яше еврейская пословица. Она пришла на ум, как приходили по ночам строки Писания и давние поговорки из хедера. Он весь покрылся потом, словно в жаркой и влажной парной, однако отмычку искать продолжал. «А не удушить ли старого пса?» — вопрошал, словно бы изнутри и словно бы со стороны, некто, решающего мнения не имевший, но зато имевший обыкновение давать недобрые советы и подстраивать дурацкие штучки именно тогда, когда человек попадал в переплет и должен взять себя в руки, чтоб не растеряться.

«Дело дрянь. Надо уходить!» — то ли думал, то ли бормотал Яша. Он выпрямился и стал пятиться в полуоткрытую дверь. Боже! По сравнению со спальней в гостиной было совсем светло. Он отчетливо видел каждую вещь. Даже картины на стенах (рамы, не полотна). Перед ним возник комод, и он на нем кое-что заметил. Ножницы! Что-то в Яше возликовало: это тебе и нужно!.. Он подошел с ними к сейфу. Замочная скважина из-за света газовых фонарей сейчас четко виднелась. Яша стал в ней копаться ножничным концом. Он снова был спокоен и словно бы вслушивался в устройство замка. Не английский… Но что тут за механика?.. Конец ножниц оказался широковат и проникнуть куда надо Яша не мог. Ясно было, что замок несложный, но в нем имелась какая-то хитрость, которую Яша не мог раскусить. Как детская загадка или шарада, над которой, если не разгадаешь сразу, будешь ломать голову часами. Необходимо было каким-то образом добраться до замочного нутра.

Внезапно пришло решение. Он достал из кармана записную книжку, вырвал несколько листков и скатал их в твердый столбик. Таким стерженьком замок хоть и не откроешь, но исследовать его можно. Столбик вошел глубоко, но, не обладая ни твердостью, ни упругостью металла, делу не помог. «Что ж, придется заглянуть сюда еще раз. Не торчать же до рассвета!..» Он покосился на балконную дверь. Провал! Фиаско! Впервые в жизни. Ничего себе ночка! Черная ночь! На Яшу напал страх. Он знал, что этим все не кончится. Внутренний враг, которого Яша всякий раз одолевал силой, смекалкой, заклятьями и заклинаниями, каким каждый обучается в жизни сам, брал сейчас верх. Яша чувствовал его: дибук, сатана, пакостник, который сталкивает с каната, мешает жонглировать, делает беспомощным с женщинами. Яша дрожащей рукой потянул балконную дверь. От предутренней прохлады разгоряченное тело охватил озноб, словно бы вдруг наступила зима.

8

Он уже решил было спуститься, как внизу послышались голоса. Разговаривали по-русски. Это, наверно, проходил караул. Яша отпрянул. «Может, они видели, как я влезал? Неужели поджидают?..» Он стоял и прислушивался. «Если заметили, я пропал…» Нет, заметить его не могли. Он же, прежде чем влезать, огляделся. Караульные тут оказались случайно. Яша все еще не мог себе простить, что так оскандалился. «Может, еще поискать отмычку?» — подумал он и, словно продувшийся и потому делающий дикие ставки игрок, двинулся к спальне, где ему открылась жуткая картина. Старик лежал с лицом, залитым кровью. Кровь была на подушке, на пододеяльнике, на стариковой ночной рубахе, на одном из усов. «Всемогущий Боже, что произошло? Его кто-то убил, что ли?» Неужто злосчастье привело Яшу воровать туда, где уже было совершено убийство? «Но я же слышал, как он дышит! Или где-то здесь убийца?..» Яша оторопел. Внезапно что-то в нем захихикало. Это была не кровь, а рассветное солнце. Окно, как видно, выходило на восток. Яша стоял, ошеломленный собственной ошибкой.

Он тем не менее снова принялся искать отмычку, однако у пола все утопало во тьме. Яша шарил и шарил. Вдруг он почувствовал усталость, ломоту в коленях, боль в затылке. Хотя Яша был сама настороженность, мозг стал заволакиваться сонливостью, нитями сновидений, которые не получалось ухватить, ибо, стоило их коснуться, они обрывались. «Ну, теперь я уж точно ничего не найду. Старик в любой момент может проснуться». Яше снова показалось, что Заруский только прикидывается спящим, готовый в любую минуту поднять тревогу. Яша хотел было встать с колен и отмычку вдруг нащупал. По крайней мере не останется следов… Он тихонько повернулся к комнате с балконом, куда уже проник рассвет. Стены выглядели бумажно-серыми. В воздухе повисли пепельные пятна. На ватных ногах Яша подошел к сейфу, сунул отмычку в замочную скважину и принялся ею шевелить, однако в нем уже не оставалось ни воли, ни желания, ни амбиции. Мозг словно бы погрузился в сон. Яша попросту не понимал, как допотопный этот замок отпирается, хотя наверняка имел дело с немудрящим устройством, изготовленным простым слесарем. «Будь у меня с собой воск, можно бы сделать слепок…» Он стоял словно человек, которого вдруг покинула страсть и который не может взять в толк, что же его больше удивляет — недавнее желание или наступившее безразличие. Яша с минуту еще повозился, пока не услыхал какое-то сопение. Он не сразу понял, что оно исходит из его собственного носа. Отмычка за что-то зацепилась, и он не мог ею шевельнуть ни туда ни сюда. Яша уже решил было ее оставить, но, дернув, вытащил.

Он вышел на балкон. Патруль исчез. Улица была пуста. Хотя фонари еще горели, тьма над крышами уже не была темнотой ночи, а скорее серостью пасмурного дня или сумерек. Воздух ощущался прохладным и влажным. Чирикали птицы. «Самое время», — сказал себе Яша с непонятной решимостью и ощущением, что слова эти имеют двойной смысл. Он начал спускаться, но привычной сноровки в ногах не было. Он хотел упереться ими в плечо одной из статуй, но не получилось дотянуться. На какой-то миг Яша повис на балконном краю, чувствуя, что готов даже задремать в таком положении. Наконец он зацепился ногой за какой-то выступ. «Только не прыгай», — остерег он себя, но тут же спрыгнул и сразу понял, что слишком жестко опустился на левую ногу. «Этого только не хватало за неделю до премьеры!..» Он мгновение постоял, словно проверяя ногу и боль, которая тихонько, но сразу дала себя знать, и тут же услыхал крики. Голос был старческий, хриплый, встревоженный. Неужто старик проснулся? Яша глянул вверх — крики доносились не оттуда.

Он увидел ночного сторожа, бежавшего к нему, размахивавшего здоровенной палкой и свистевшего в свисток. Сторож, вероятно, видел, как Яша прыгал с балкона. Яша, сразу забыв про ушибленную ногу, легко и быстро побежал. Полиция могла появиться в любой момент. Он не отдавал себе отчета, в каком бежит направлении. Судя по стремительности бега, с ногами было все в порядке, хотя Яша и чувствовал, как в левой что-то тянет и колет, но не в суставе, а пониже, возле пальцев. Наверно, он сломал косточку или порвал связку. «Где это я?» — он вбежал в Пружную и сейчас находился на Гжибовской площади. Криков и свистков уже слышно не было, однако следовало куда-нибудь спрятаться — полиция могла появиться с другой стороны. Он побежал в сторону Гнойной. Мостовая тут была в грязи и конском навозе, а вокруг было темно, как если бы рассвет сюда еще не достиг. Фонари скорее светились, чем что-то освещали. Яша налетел на дышло распряженной телеги. В этих местах находилось множество заезжих дворов, базаров, пекарен. Отовсюду несло дымом, растительным маслом, прогорклыми и застойными запахами. Его чуть не переехала груженная мясом телега. Лошади прошли так близко, что он ощутил смрад их пастей. Какой-то дворник злобно и самозабвенно замахнулся на него метлой. Возницы орали. Яша перешел на тротуар и увидел синагогальное подворье. Старый еврей входил в распахнутые ворота, зажав под мышкой мешочек с талесом. Яша скользнул вслед. «Здесь искать не будут…»

Он прошел мимо самой синагоги, наверно еще запертой (в высоких окнах было не видать света), и подошел к бейсамидрешу. На дворе стояли ящики с ветхими страницами святых книг. Несло мочой. Яша отворил дверь в помещение, походившее на нечто среднее между синагогой и богадельней. При свете единственной поминальной свечи, трепетавшей у амвона, можно было разглядеть спавших на лавках людей: кто был бос, кто обут в опорки, кто укрыт лохмотьями, а кто вообще полуодет. Пахло немытыми телами, пылью, воском. «Здесь наверняка искать не будут», — снова подумал Яша. Он сел на пустую лавку и, поудобнее пристроив ушибленную ногу, погрузился словно бы в полузабытье. Навозные ошметки налипли на его башмаки и брюки. Он хотел было их оттереть, но постеснялся бесчестить святое место. Яша слышал храп нищих и, все еще не веря в случившееся, поглядывал на дверь, не идут ли за ним. Снаружи ему мерещились шаги и даже стук лошадиных копыт, словно сюда собирались въехать верховые, хотя он понимал, что это всего лишь разыгравшееся воображение.

Вдруг он услыхал шарканье и хриплый голос:

— Вставайте! Вставайте! Довольно уже храпеть!..

Это пришел служка. Фигуры стали отлепляться от лавок, садиться, потягиваться, зевать. Служка чиркнул спичкой, на мгновение осветив собственную рыжую бороду, затем подошел к столу и зажег керосиновую лампу.

И тут до Яши дошло, какой замок был в сейфе Заруского и как его надо было открывать…

9

Голь и рвань поодиночке куда-то исчезала. Потихоньку собирались прихожане. В свете раннего утра огонь керосиновой лампы сделался тусклым. Было не светло и не темно, а что-то вроде рассветной сутемени. Кто-то уже молился на передних скамьях, а кто-то еще слонялся взад-вперед. Неотчетливые силуэты перемещались туда-сюда, гудя каким-то потусторонним гуденьем, и напомнили Яше о покойниках, которые по ночам молятся в синагогах. «Кто эти люди? Почему так рано встают? — думал Яша. — Когда ложатся спать?» Он сидел точно человек, которого только что стукнули по голове и который понимает, что от этого смешались мысли. Яша не спал, но что-то внутри него спало глубоким ночным сном. Он отдыхал, вслушиваясь в происходившее в левой ноге. Там что-то дергало, что-то кололо, тянуло, и начиналось все возле большого пальца, отдаваясь в косточку и выше — в колено. Яша подумал о Магде. Что он скажет ей, когда вернется? За годы их сожительства он доставил ей кучу неприятностей, но на этот раз обида будет куда больше. Еще он понимал, что, если нога повреждена, выступать не придется, однако сейчас не хотел об этом думать, а глядел куда-то вверх, в сторону Ковчега Завета, угадывая на карнизе скрижали с десятью заповедями. Яша вспомнил, как вчера вечером (а может, это было еще сегодня?) сказал Герману, что он, Яша, не вор, а фокусник. И тут же отправился воровать… Он пребывал в оцепенении человека, переставшего понимать собственные мысли. Прихожане возлагали талесы, наворачивали ремешки тфилн и накрывали головы, а Яша с удивлением глядел на них, словно был иноверцем, прежде не видавшим ничего подобного. Первые десять человек уже начали молиться. Подхваченные поясами молодые люди с пейсами и в ермолках уселись за столы изучать Гемару. Они кивали головами, жестикулировали, гримасничали. На какое-то время среди молящихся установилась тишина. Все безмолвно читали Восемнадцать Славословий. Вскоре кантор затянул Славословия вслух. Каждое слово казалось Яше странно знакомым и странно чужим. «Благословен ты, Господь, Бог наш и Бог отцов наших, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова… Творит Он благое, владеет всем… Он питает жизнь благостью, в великой милости воскрешает мертвых, поддерживает падающих, исцеляет больных, вызволяет узников и сохраняет верность Свою почиющим во прахе…»

Яша переводил древнееврейские слова и спрашивал себя: «Разве так оно на самом деле? Разве Бог в самом деле добр?» Яша был слишком слаб, чтобы найти ответ. В какой-то момент он перестал слышать кантора и как бы задремал, хотя глаза его оставались открыты. Потом он словно проснулся и услышал возвещаемое кантором: «Возвратись с милостию в Иерусалим, город Твой, и пребывай в нем, как Ты говорил…» «Они твердят это уже две тысячи лег, — подумал Яша, — а Иерусалим все еще — пустыня. Они будут, наверно, повторять то же самое еще две тысячи или десять тысяч лет…»

К Яше подошел рыжебородый служка:

— Если желаете помолиться, я принесу вам талес и тфилн. Это стоит всего копейку.

Яша хотел было отказаться, однако сунул руку в карман и достал монету. Служка стал отсчитывать сдачу, но Яша сказал:

— Не надо.

— Благодарствую…

Ему захотелось, пока можно, сбежать. Он не наворачивал тфилн Бог знает с каких пор. Никогда не покрывался талесом. Но, едва он сделал движение подняться, служка протянул ему и талес и тфилн. Принес он еще и молитвенник.

— Желаете сказать Кадиш?

— Кадиш? Нет.

У Яши не было сил подняться. Они его словно оставили. Ко всему еще он боялся. Вдруг снаружи полиция? Мешочек с молитвенными принадлежностями лежал рядом на лавке. Яша в раздумье извлек талес. Ощутил завернутые в него тфилн. Ему показалось, что все на него глядят и ждут, что он станет делать. В навалившемся полусне Яше представилось, что все будет зависеть от того, как он этими принадлежностями воспользуется. Если не как положено, все поймут, что он прячется от полиции… Он взял талес. Поискал место, где надлежит быть атаре или особой полосе, метившей часть, которой покрывают голову, однако не нашел ни атары, ни полосы. Он запутался в кистях. Одна, словно нарочно, хлестнула его по глазу. Яшу охватили детское смятение и страх. Над ним уже наверняка смеялись. Все собравшиеся хихикали в кулак… Он как мог пристроил талес, но тот съехал с плеч. Яша достал тфилн, однако не сумел определить, какой из кубиков для головы, какой для руки. И какой привязывают первым? Он поискал указаний в молитвеннике, но перед глазами замелькали огненные точки. «Только бы не упасть в обморок!» — заклинал он себя. Во рту собралась безвкусная влага. Он стал умолять: «Отец Небесный, сжалься надо мной!.. Все что хочешь, только не это!..», превозмог дурноту, вытащил носовой платок и сплюнул в него. Искры по-прежнему плясали в глазах, взлетая и опускаясь точно на качелях. Они были белые, зеленые и голубые. В ушах гудело, словно звонили в колокола. Подошел какой-то старик и сказал:

— Давайте я помогу вам… Стяните рукав… С левой руки, не с правой…

«Какая рука левая?» — озадачился Яша. Он принялся стаскивать нужный рукав, и талес съехал снова. Вокруг собралась группка людей. «Видела бы это Эмилия!» — пронеслось в Яшиной голове. Он был сейчас не фокусником Яшей, а беспомощным мальчиком, которому, потешаясь, помогают старшие. «Вот и нашла меня кара Божья!» — в ужасе сказал себе Яша.

Его охватило чувство раскаяния и смирения. Только сейчас до него дошло, на что он пошел нынешней ночью и каким образом небеса до такого не допустили. Это было объяснение всему: не допустили свыше! В небесных сферах не захотели, чтобы он стал вором!.. Ему словно бы вдруг было откровение. Теперь он давал делать с собой все, как человек, что-то повредивший и позволивший себя перевязать. Старик обкручивал ремешком Яшину руку. При этом он говорил благословение, а Яша послушно вторил, как ученик в хедере. Затем старый человек велел Яше наклонить голову и возложил головной тфилн. После чего обвязал ремешком Яшины пальцы так, чтобы получилось «шаддай».

— Вы, мне кажется, давно не молились, — заметил какой-то молодой человек.

— Очень давно.

— Что ж, никогда не поздно…

И кучка евреев, взиравшая на него только что с высокомерием старших, теперь глядела с любопытством, благожелательностью и приязнью. Яша явственно ощущал эту исходившую от них приязнь. «Они евреи, мои братья, — говорил он себе. — Они знают, что я грешен, а все-таки прощают…» Его снова охватил стыд, но не от беспомощности, а потому, что он изменил этому чувству братства, пренебрег им, готов был его отвергнуть. «Как же это? Я ведь происхожу от благочестивых людей. Мой прадед погиб за веру…» Он вспомнил, что отец перед смертью подозвал его к своей постели и сказал:

— Обещай, что останешься евреем…

И взял Яшину руку и держал ее до смертной минуты…

«Как я мог это забыть?.. Как мог?..»

Собравшиеся вокруг разошлись. Яша в талесе и тфилн, держа в руке молитвенник, остался один. В левой ноге дергало и рвало, но Яша молился, открываясь смыслу древних слов: «Благословен Тот, по слову которого возник мир; благословен Он; благословен Тот, кто обещает и выполняет, благословен Тот, кто выносит приговор и приводит его в исполнение… благословен Тот, кто милостив к земле… благословен Тот, кто щедро вознаграждает боящихся Его». Странно, но сейчас он в эти слова верил: Бог создал мир. Он благорасположен к своим созданиям. Щедро воздает тем, кто его убоится.

Говоря молитву, Яша раздумывал надо всем, что стряслось с ним самим. Он годами обходил стороной синагогу. И вдруг за считанные дни дважды оказался в доме молитвы; первый раз в дороге после грозы и ливня, второй — вот сейчас. Годами он шутя открывал сложнейшие замки, теперь же как последний болван спасовал перед дурацким замком, с каким самый захудалый взломщик управился бы в минуту. Сотни раз он прыгал с большой высоты, никогда ничего себе не ломая и не вывихивая, а сейчас повредил ногу, прыгнув с высоты пустяковой. Вероятно, в небесах не пожелали, чтобы он стал вором, бросил Эстер, переменил веру. Быть может, это вмешались покойные родители? Быть может, ему помогли их святые души? Яша снова поднял глаза к карнизу Ковчега. Он преступил или намеревался преступить почти все заповеди! Еще бы немного — и он удушил старика Заруского! Он пожелал в сердце своем даже Галину, плел вокруг нее сеть… Он пал так низко, что ниже просто некуда. Как можно было до этого дойти? От природы мягкосердечный, он зимой рассыпал крошки птицам, редко когда проходил мимо нищего, не подав милостыню. Всей душой ненавидел прохвостов, шарлатанов, мошенников. Всегда гордился своей честностью и порядочностью…

Так он стоял с подогнувшимися коленками, потрясенный безмерностью своего падения и — более того — своей слепотой. Он годами думал и думал, но не додумался до сути. Он, который выводил на чистую воду других, не видел, — закрывал на это глаза! — как сам утопал в трясине. Он оказался на волосок от бездны… И вот силы, снисходительные к человеку, повели дело так, чтобы с молитвенником в руке он стоял сейчас в талесе и тфилн среди набожных евреев.

Яша сказал «Слушай, Израиль» и прикрыл рукой глаза. Вникая в каждое слово, произнес Восемнадцать Славословий. К нему вернулись забытое детское благочестие, вера, которой не нужны доказательства, страх перед Господом, стыд за собственные грехи. Что нашел он в мирских книгах? Что мир возник сам по себе. Что Солнце, Луна, Земля, животные и человек образовались из какой-то туманности. Но откуда взялась туманность? И как получился из туманности человек с легкими, сердцем, желудком, мозгом? Ученые высмеивали верующих, все приписывающих Богу, но сами приписывали всякую премудрость и могущество слепой природе, каковая сама не осознает собственного бытия… Яша чувствовал, как тфилн источают свет его голове, отворяют закрытые тайники, озаряют мрак, разузливают узлы и распутывают путаницу. Все молитвы утверждали одно: Господь есть сущий, который видит, слышит, милосерд к смертному, умеряет свой гнев, прощает грехи, хочет, чтобы человек покаялся, наказывает злые деяния, а добрые награждает на этом свете и — что гораздо важнее — на том… Да, иные миры существовали — Яша всегда это чувствовал. Почти видел их собственными глазами…

— Я должен стать евреем! — сказал он себе. — Таким, как эти!..

Глава 7

1

Когда Яша наконец вышел, Гнойная была полна солнца, фур, лошадей, подгородных купцов, посредников, торговцев и торговок вразнос разным товаром. Одни кричали: «Копченая селедка!» — другие: «Горячие бублики!», «Вареные яйца!», «Горошек с бобами!», «Пирожки с картошкой!» В подворотни въезжали возы с дровами и мукой, телеги с ящиками, бочками, накрытой рогожами поклажей, плахтами, мешками. В лавках торговали растительным маслом, уксусом, зеленым мылом, колесной мазью. Яша стоял у ворот и глядел. Евреи, только что истово молившиеся и возглашавшие: «Да будет вовеки благословенно великое Имя Его, аминь», сейчас разошлись по своим лавкам, фабричкам, мастерским. Одни были хозяевами, другие — слугами, одни — мастерами, другие — подмастерьями. Яше почему-то показалось, что улица и синагога взаимно исключают друг друга. Если в одной обретается истина, в другой должна присутствовать ложь… Он знал, что это нашептывает искуситель, но благодать, снизошедшая на него, когда в талесе и тфилн он стоял в доме молитвы, понемногу улетучивалась. Яша решил сегодня поститься, как в Йом Кипур (или вместо Йом Кипура), но тут же почувствовал такой голод, что не съесть хоть что-нибудь было нельзя. Нога болела. В голове стучало. Снова вернулись его всегдашние претензии к еврейской жизни и традиции. «С чего ты так расклеился? — вопрошал его некто. — Откуда известно, что существует Бог, внемлющий твоим молитвам? На свете было и есть множество вероучений, и каждое всегда противоречило каждому. Да, ты не смог отомкнуть сейф Заруского и вдобавок повредил ногу, но что из этого следует? Только одно — что ты взвинчен, переутомлен, легкомыслен…» Когда Яша молился, он многое для себя решил и дал суровые зароки, однако в те несколько минут, пока он тут стоял, они сильно поумерились. Ну разве мог он стать таким, каким был его отец? Разве мог жить без сцены, возлюбленной, газет, книг, щегольской одежды и сделаться лавочником или ремесленником?.. Обеты, данные им в синагоге, представлялись ему сейчас чрезмерными, как сбивчивые слова, которые шепчут женщине в минуту страсти и которые уходят вместе с семенем… Он поднял глаза к бледному небу и подумал: «Если хочешь, Господи, чтоб я Тебе служил, объявись, сотвори чудо, дай слышать Твой голос, яви знак…»

К Яше приближался перекошенный человечек со свернутой на сторону головой, которая, казалось, вот-вот оторвется от шеи; с искривленной рукой, то ли выворачивавшейся из сустава, то ли протягивавшейся за подаянием. Казалось, все члены этого калеки имели целью только одно — быть как можно кривей, как можно отдельней один от другого. Даже борода была свернута на сторону и словно пыталась удрать с лица. Каждый палец изгибался в свою сторону, как бы намереваясь зацепить из воздуха некий невидимый плод на незримом дереве, зацепить себя не дававшийся. Одну ногу калека выбрасывал в бок, другую за ней подволакивал, извиваясь при этом и вертясь в каком-то нелепом танце. Кривой язык, просунувшись сквозь кривые зубы, торчал из кривого рта, причем изо рта этого криво стекала слюна. Яша достал серебряную монетку и попытался вложить ее в руку нищему, но странные телодвижения больного человека мешали этому. «Еще один штукарь!» — то ли подумал, то ли пробормотал Яша. Он ощутил страх, отвращение и желание сбежать. Ему хотелось поскорей отдать монету, но человечек, похоже, затеял с ним игру: он отступал, подступал, прикасался, словно собираясь передать свое злосчастье. Огненные точечки, как если бы они никуда не девались и только ждали повода возникнуть, снова запрыгали у Яши в глазах. Он бросил монетку к ногам нищего и хотел улизнуть, однако собственная его нога затряслась и задергалась, словно бы передразнивая калеку…

Яша заметил какую-то харчевню и вошел. Пол был посыпан опилками. Несмотря на ранний час, посетители уже ели бульон с лапшой, вареники, кишку,[17] коржики, морковный цимес. От запахов у Яши засосало под ложечкой. «Не стоило бы такое есть с утра», — остерег он себя и оглянулся, готовый уйти, но дорогу ему преградила толстая еврейка.

— Не бегите, молодой человек, вас не укусят… Мясо у нас свежее, только что с убоя…

«Что может быть общего между Богом и убоем?» — подумал Яша. Женщина подвинула ему табурет, и он сел. Отдельных столов не было — был один длинный, за которым сидели еще и другие посетители. Женщина спросила:

— Булку и рюмку водки? Или рубленую печенку с белым хлебом? Бульон с лапшой? Бульон с гречкой?

— Все равно.

— Понятно! Не бойтесь, неположенным мы вас не накормим.

Она поставила бутылку сивухи, стаканчик и корзинку со сдобными булками. Яша взял бутылку, но рука у него дрогнула, и он пролил водку на скатерть. Соседи по столу, евреи из провинции в залатанных лапсердаках и расстегнутых выцветших рубахах, негодующе и насмешливо загалдели. Один был с черной росшей до глаз бородой, у другого борода была огненная и узкая, как петушиный хвост. Поодаль сидел человек в ермолке и талес-котне. Он очень был похож на меламеда, у которого Яша когда-то начинал изучать Писание. «Неужели это и правда он? — удивился Яша. — Нет, наверняка тот давно умер… Может быть, его сын…» Насколько Яше было хорошо в синагоге среди старозаветных евреев, настолько теперь было неуютно среди этих. «Говорится ли над водкой благословение?» — подумал Яша и на всякий случай пошевелил губами. Он отпил из стаканчика и ощутил терпкость и горечь. В глазах потемнело. В горле запершило. Он коснулся булки, но пальцы не слушались, и ему никак не удавалось отломить ни кусочка. «Что со мной? Заболеваю я, что ли?» Он словно стеснялся присутствующих и испытывал к ним неприязнь. Когда хозяйка принесла печенку и белый хлеб, Яша вспомнил, что полагается совершить омовение рук и сказать благословение, однако не понимал, где можно это сделать, и не увидел необходимой для этого утвари. Он было откусил хлеб, и тогда еврей в талес-котне спросил:

— А что будет с омовением?

— Он уже умытый, — подал голос человек с черной бородой.

Яша молчал, чувствуя, как его недавний душевный порыв обращается гневом, гордыней и стремлением обособиться. Он перестал глядеть на соседей, и те сразу заговорили о своем. Они всё смешивали в одно: торговлю, хасидизм, чудеса, совершаемые святыми людьми. «Столько чудес, и при этом столько болезней, горя, эпидемий!» — съязвил кто-то внутри Яши. Отгоняя мух, Яша хлебал бульон с гречкой. В ноге дергало. Он ел и чувствовал, как наполняется желудок. «Что же делать? — спрашивал он себя. — Идти к доктору? Но чем поможет доктор? У них одно средство — гипс. Йодом я могу намазаться и сам. А если не поможет? С такой ногой сальто на проволоке не крутят…» Чем больше Яша думал о своем положении, тем безысходнее оно ему представлялось. Денег у него нет, нога повреждена, возможностей заработать никаких. Что он скажет Эмилии? Наверно, она с ума сходит из-за того, что он вчера не появился. И что сказать Магде? Как объяснить, где он провел ночь? Чего вообще стоит человек, если все зависит от ноги, даже любовь?.. Самый бы раз покончить с собой…

Он расплатился и вышел на улицу. И снова увидел калеку. Тот по-прежнему изламывался и дергался, словно пытаясь пробить головой незримую степу. «Он что — не устает? — подумал Яша. — Но это же ад? Как может Всевышний в своем милосердии допустить, чтобы человек так мучился?» Яшу снова потянуло к Эмилии. Он ужасно по ней скучал. Ему хотелось с ней поговорить. Но идти в таком виде: грязным, небритым, с брючными манжетами в навозе — Яша не мог. Он крикнул извозчика и сказал ехать домой на Фрета. Прислонясь виском к поднятому верху, Яша пытался на ходу задремать. «Представим, что я умер и это мои похороны», — говорил он себе. Сквозь сомкнутые веки то проникал сияющий и розовый свет солнца, то ощущалась прохладная тень. Он слышал уличный шум и вдыхал дворовые запахи, держась при этом обеими руками за сиденье, чтобы не сползти. «Надо покаяться. Это не жизнь! — говорил он себе. — У меня же не бывает спокойной минуты… Пора бросить фокусы и женщин. Один Бог, одна жена, как у других… Иначе я долго не протяну…»

Время от времени Яша приоткрывал веки, чтобы видеть где находится. Извозчик проезжал Банковую площадь. Возле банка, где вчера было тихо и темно, сейчас толпились военные и штатские. Въехала бронированная повозка с деньгами. Снаружи на ней сидела вооруженная охрана. Когда Яша снова приотворил веки, он увидел новую синагогу на Тломацком, где молились «немцы», а раввины произносили проповеди по-польски. «Они тоже верующие, — думал Яша, — но человека бедного сюда молиться не пустят…» Открыв глаза в очередной раз, он увидел старый польский арсенал, превращенный русскими в тюрьму. Там сидели такие, как он.

На Фрета он вылез и стал подниматься в квартиру. Только сейчас Яша понял, как сильно ушибся. Он ставил сперва на ступеньку ногу здоровую, а больную подтаскивал. Всякий раз, когда он ее от ступеньки отрывал, начинало колоть и дергать возле пятки. Яша постучался, но Магда не отворила. Он постучал сильней. Неужели так обозлилась? А может быть, наложила на себя руки? Он ударил кулаком и подождал. Ключа с собой у Яши не было. Он приложил ухо к двери и услыхал скрипучий голос попугая. Яша вспомнил про отмычку. Она наверняка все еще в кармане. Однако сейчас он испытывал отвращение к этой железке, доставившей ему нынче ночью столько неприятностей… Тем не менее он ее достал и сразу дверь отпер. В квартире никого не оказалось. Кровати в спальне были застелены, но было не понять, остались ли они так со вчера или Магда застелила их сегодня утром. Сперва Яша заглянул в каморку к попугаю, вороне и обезьянке. Вся троица казалась встревоженной и взбудораженной, при этом каждый пытался ему словно бы что-то сказать. Голодны или не напоены они не были — в клетках было достаточно корма и воды. В открытое окошко шел свежий воздух. «Яша! Яша! Яша!» — заскрежетал попугай, после чего приоткрыл кривой клюв и с какой-то птичьей обидой искоса уставился на Яшу, причем Яше показалось, что попугай собирается сказать: «Ты вредишь себе, а не мне… Я-то всегда заработаю свои пару зерен…» Обезьянка прыгала взад-вперед. На маленькой с морщинками вокруг карих глаз плосконосой ее рожице застыли опечаленность и встревоженность старичка, которого неким заклятьем превратили в карлика, в ребенка, в зверушку, но который, несмотря на это, не утратил своей былой значительности. Она, казалось, вопрошала: «Ты что, все еще не понял про суету сует?» Ворона хотела что-то изречь, но у нее выходило какое-то очеловеченное карканье и словно бы передразнивание. Яше показалось, что она насмехается, укоряет и поучает… «Ну, и что с вами станет? — сказал Яша. — Зачем я вас впутал в такие неприятности?» Он вспомнил про лошадей. Те стояли в конюшне. За ними ходил дворник Антоний. Яша вдруг заскучал по Вороной и Сивой — Персти и Пыли. Они тоже узнали от него кривду — в такой денек им бы пастись на зеленой травке, а не задыхаться в стойле…

Яша вернулся в спальню и в чем был улегся на постель. Он собирался сперва разуться и приложить холодный компресс, но почувствовал себя слишком усталым, чтобы что-то делать. Закрыв глаза, он лежал в оцепенении.

2

Как тяжело он спал, Яша понял, когда проснулся. Он открыл глаза, но не мог сообразить, кто он, где находится и что вообще произошло. В наружную дверь стучались, и, хотя Яша прекрасно стук слышал, ему не приходило в голову пойти открыть. Нога сильно болела, однако это он тоже не сознавал. Все в нем словно бы одеревенело, но он тем не менее знал, что сейчас все припомнит, и, удивляясь собственной неподвижности, словно бы отдыхал. В дверь застучали снова, и до него вдруг дошло, что надо идти отпирать. Он сразу все вспомнил. Но кто это? Магда? У Магды есть ключ… Какое-то время он еще лежал. Наконец, собравшись с силами, встал и пошел к двери. Шагнуть левой ногой не получалось. Она, как видно, распухла, поскольку ботинок стал тесен, а ступня горела. За дверью стоял Вольский в светлом костюме, белых штиблетах и соломенной шляпе. Он был какой-то желтый, встревоженный и невыспавшийся. Черные семитские глаза взирали на Яшу с дружелюбной насмешкой, как будто Вольский знал, чем тот занимался ночью и что ему приключилось. Яша сразу вспылил:

— В чем дело? Чему вы улыбаетесь?

— Я не улыбаюсь. У меня депеша из Екатеринослава.

И достал телеграфный листок. Яша почему-то обратил внимание, что пальцы и ногти Вольского желты от табака. Он взял телеграмму. Екатеринославский театр предлагал двенадцать выступлений на неплохих условиях. Директор просил незамедлительно ответить. Яша с Вольским перешли в комнату, причем Яша изо всех сил старался не подволакивать ногу.

— Где Магда?

— Ушла за покупками.

— С чего это вы вдруг одеты?

— Разве обязательно ходить голым?

— Но с утра вы не бываете в костюме и при галстуке. А кто порвал ваши брюки?

Яша вздрогнул.

— Где?

— Вот. К тому же вы перемазались. Подрались с кем-нибудь, что ли?

Яша только сейчас заметил, что брюки на левой ноге у колена порваны и перепачканы известью. Он мгновение молчал.

— На меня напали хулиганы.

— Когда? Где?

— Вчера ночью. На Гусиной.

— А что вы там в это время делали?

— Навещал знакомых.

— Откуда вдруг хулиганы? Каким образом они порвали ваши брюки?

— Хотели ограбить.

— В котором часу?

— В час ночи.

— Вы обещали рано ложиться, а сами шатаетесь допоздна и деретесь со всяким сбродом. Сделайте одолжение, покажите, как вы ходите.

Яша обозлился:

— Вы мне не отец и не воспитатель.

— Верно. Но у вас есть имя и репутация. Я вложил в вас не меньше, чем отец. Когда вы открыли дверь, я сразу заметил, что вы хромаете. Подверните-ка штанину или лучше даже снимите брюки. Вы ничего не добьетесь, пытаясь меня обмануть.

— Я вообще больше не хочу ничего добиваться.

— Вероятно, вы были пьяны.