– Он хочет меня убить. Пожалуйста, впустите меня. Позвольте мне посидеть у вас до утра.

Женщина давно повернулась к нему спиной. Математически выверенными шагами она перебирает обширный берег как четки. Налетевший ветер промокает розовую кляксу, плескавшуюся нагишом в холщовой белизне. Можно часами наблюдать за морем, и небом, и всем прочим, но ничего подобного этому цвету не найти. Ничего, что можно было бы увидеть.

Я собрался было спросить, кто хочет ее убить, но увидел, что она почти совсем закоченела и довольно сильно пьяна, поэтому впустил ее, заодно заметив у нее на руке браслет с крупными бриллиантами.

Приливы в здешних местах начинаются засветло. Незадолго до темноты.

– У меня холодно,– предупредил я ее.

Вода обступает человечка и его мольберт, поглощая их медленно, но верно. Оба невозмутимо стоят где стояли, словно миниатюрный остров или двуглавый утес.

– Все лучше, чем умереть на улице.

Плассон, художник.

Вот так мы оказались вдвоем в моей комнате. И что мне было с ней делать? Кровать у меня одна. Я не пью. Мне нельзя. Но я вспомнил о бутылке коньяка, которую подарил мне приятель, и о залежалом печенье. Коньяк придал ей сил.

Каждый вечер перед закатом за ним приплывает лодка. Вода уже доходит ему до сердца. Так хочет он сам. Он взбирается в лодку, затаскивает мольберт и возвращается домой.

– Мадам, вы живете в этом доме? – спросил я.

Часовой уходит. Он выполнил свой долг. Опасность миновала. Гаснет в закатных лучах образ, вновь не сумевший исполниться святости. И все из-за человечка и его кисточек. Теперь, когда он ушел, времени больше нет. Все обмирает с темнотой. А в темноте не может быть ничего настоящего.

– Нет,– ответила она.– На Уяздовском бульваре.

Я сразу понял, что она аристократка. Слово за слово, и я уже знал, что она графиня и вдова и что ее любовник живет в моем доме, необузданный человек, который вместо котенка завел себе маленького льва. Он тоже аристократ, только отвергнутый своим кругом. Один раз он уже сидел в тюрьме за попытку совершить убийство. К ней он приходить не мог, потому что она жила в доме свекрови, и она сама приходила к нему. В ту ночь он из ревности избил ее и приставил револьвер ей к виску. Короче говоря, она схватила манто и бежала из его квартиры. Сначала она стучала в двери к соседям, но никто ей не открыл, и она бросилась наверх.

2

– Мадам,– сказал я тогда,– ваш возлюбленный наверняка ищет вас. Не дай Бог, он вас найдет. Я уже давно не то, что называется «рыцарь».

…только изредка и так, что при встрече с ней иные перешептывались:

– Он не посмеет поднять шум,– сказала она.– Он освобожден под честное слово. А у меня с ним все. Пожалейте же меня, не выгоняйте посреди ночи на улицу.

— Это ее погубит; либо:

– Как вы завтра доберетесь до дому?

— Это ее погубит; а еще:

– Не знаю,– ответила она.– Мне наскучила моя жизнь, но я не желаю, чтобы он меня убил.

— Это ее погубит; и даже:

– Что ж, я больше все равно не засну, так что занимайте мою кровать, а я посижу в кресле.

— Это ее погубит.

– Нет. Так не годится. Вы не молоды да и выглядите не слишком хорошо. Пожалуйста, ложитесь вы, а я посижу.

Кругом одни холмы.

Мы очень долго препирались, а потом решили лечь оба.

Моя земля, думал барон Кервол.

– Вам нечего бояться,– успокоил я ее.– Мне уже столько лет, что я безопасен для женщин.

Это не совсем болезнь. Похоже на болезнь, но не болезнь. Это что-то полегче. Такое легкое, что назови его — оно и развеется.

Она совершенно доверилась мне.

— Однажды, когда она была еще маленькой, явился к нам один нищий.

О чем я говорил? А, да. Вот так я неожиданно для самого себя оказался в одной постели с графиней, чей любовник в любой момент мог выломать дверь. Я укрыл нас обоих двумя одеялами и совсем забыл завернуться в свое, как в кокон, потому что от усталости уже не чувствовал холода. Кроме того, я ощущал ее близость. От ее тела исходило странное тепло, какого я никогда не знал… Или забыл… Неужели мой соперник начал новую игру? Несколько лет он уже не докучал мне своими штучками.

Явился — и затянул колыбельную. Спугнула та колыбельная дрозда — вспорхнул дрозд…

Знаете, есть такие игры-шутки. Мне говорили, Нимцович любил всякие розыгрыши за шахматной доской. Когда-то Морфи тоже был известен шахматными проказами. «Отличный ход,– сказал я своему сопернику.– Блестяще!» И я понял, кто ее любовник. Я встречал его на лестнице. Великан с лицом убийцы. Ничего себе конец для Жака Кохна! Погибнуть от руки польского Отелло!

— …спугнула и горлицу — вспорхнула горлица, зашумела крыльями…

Я рассмеялся, и она тоже рассмеялась. Тогда я ее обнял. Она не отвергла меня. Случилось чудо! Я вновь стал мужчиной! Один раз я оказался в четверг вечером возле бойни в маленькой деревушке и видел, как совокуплялись бык и корова перед тем, как пойти под нож мясника для субботней трапезы. Почему она согласилась? Этого мне никогда не узнать. Наверное, хотела отомстить своему любовнику. Целуя меня, она шептала мне на ухо всякие нежности. А потом мы услыхали тяжелые шаги. Кто-то кулаком стучал в мою дверь. Девушка скатилась с кровати и улеглась на пол. Я уже было собрался прочитать предсмертную молитву, но мне стало стыдно Бога. Впрочем, не столько Бога, сколько моего насмешливого оппонента. Зачем доставлять ему лишнее удовольствие? Даже мелодрама имеет свои пределы.

— …шорох крыльев, фрр-фрр, как шепот листьев…

Невежа продолжал колотить в дверь, и я удивлялся, как она выдерживает. Потом он ударил в нее ногой. Она жалобно скрипнула, но не поддалась. Я был в ужасе и в то же время не мог удержаться от смеха. Наконец стук прекратился. Отелло покинул нас.

— …лет десять назад это было…

На другое утро я продал браслет графини и на полученные деньги купил моей даме платье, белье и ботинки. Платье ей не подошло, ботинки тоже, но ей всего-то нужно было поймать такси, если, конечно, любовник не ждал ее на лестнице. Забавно, но этот человек тогда же исчез и больше не появлялся.

— …пролетела горлица за ее окошком — только горлицу и видели; а наша-то вскинула глазки от кукол, сама ни жива ни мертва от страху, прямо с лица спала; сердце у нее захолонуло, того и гляди, душа вон…

Прежде чем уйти, она поцеловала меня и настойчиво попросила ей позвонить, но я же не дурак. Правильно в Талмуде сказано. Чудо не свершается каждый день.

— …шорох крыльев, фрр-фрр…

Думаю, вы знаете, что Кафка в юности мучился от тех же запретов, которые заполнили мою старость. Они преследовали его повсюду. В любви и в литературе тоже. Он жаждал влюбиться и бежал от женщин. Он писал предложение и тут же его зачеркивал. Отто Вайнингер был таким же – гением и сумасшедшим. Я встречался с ним в Вене. Он просто сыпал афоризмами и парадоксами. Одна из его фраз навсегда осталась у меня в памяти: «Клопов создал не Всевышний». Надо знать Вену, чтобы понять это. Но если не Всевышний, то кто создал клопов?

— …того и гляди, душа вон…

А вот и Бамберг. Вы бы только посмотрели, как он ковыляет на своих коротеньких ножках, ну, прямо труп, не желающий лежать в могиле. А что, неплохая идея – основать клуб для неугомонных трупов? Чего он бродит всю ночь напролет? На что ему сдались кабаре? Врачи приговорили его уже много лет назад, когда мы были еще в Берлине. Однако это не мешало ему просиживать до четырех утра в Романском кафе с проститутками. Один раз актер Гранат объявил, что устраивает вечеринку у себя дома, настоящую оргию, и пригласил Бамберга. Он всех предупредил, чтобы пришли с дамами, а у Бамберга не было ни жены, ни любовницы. Ну, так он заплатил шлюхе, чтобы она сопровождала его. Пришлось ему купить для нее вечернее платье. Все приглашенные были писателями, профессорами, философами и интеллектуальными прихлебателями. И они все поступили, как Бамберг. Наняли проституток. Я там был с одной актрисой из Праги, с которой мы дружили много лет. Вы слышали о Гранате? Дикарь. Коньяк пил, как содовую, и омлет съедал не меньше чем из десяти яиц. Когда гости собрались, он разделся догола и принялся плясать с проститутками, чтобы произвести впечатление на высоколобых. Поначалу интеллектуалы сидели в креслах. Потом они начали обсуждать вопросы секса. Шопенгауэр сказал так… Ницше говорил этак… Тот, кто сам не видел, даже не может вообразить, до чего эти гении бывают несуразные. А посреди вечеринки Бамбергу стало плохо. Он позеленел, как трава, и весь покрылся испариной.

— …хотите верьте, хотите нет…

– Жак,– сказал он мне,– это конец. Неплохое местечко я выбрал, а?

Верили: вырастет — обмогнется. А до поры до времени разостлали по всему дому ковры. И то сказать: она боялась даже звука собственных шагов.

У него случились колики, то ли печеночные, то ли почечные. Я вытащил его на улицу и отвез в больницу. Кстати, у вас не найдется для меня один злотый?

Ковры сплошь белые. Безвредные. Глухие шаги, глухие цвета.

– Два.

Парковые дорожки шли кругами, с единственным вызывающим исключением в виде четы извилистых аллей, петлявших на размеренно-плавных, как псалмы, поворотах; так было даже разумнее, ведь при известной чувствительности нетрудно догадаться, что любой тупик грозит обернуться западней, а перекресток — идеальным геометрическим насилием, способным устрашить всякого, кто находится во власти подлинной чувствительности, и уж тем паче ее, не то чтобы обладавшую чувствительной душой, а именно что одержимую неуправляемой душевной чувствительностью, раз и навсегда взорвавшейся в неведомо какой момент ее тайной жизни — маленькой, неискушенной жизни, — а затем дошедшей невидимыми путями до самого сердца, и до глаз, и до рук, и до всего состава ее, словно болезнь, хотя вовсе и не болезнь, а что-то полегче, такое легкое, что назови его — оно и развеется.

– Два? Вы ограбили Польский банк?

В общем, парковые дорожки шли кругами.

– Я продал рассказ.

– Поздравляю. Давайте вместе поужинаем. Я приглашаю.

Не следует забывать и о случае с Эделем Тратом. По шелкоткацкой части ему не было равных во всем крае. И вот как-то раз призывает его к себе барон. А на дворе зима, снегу навалило — ребятишек с головой укрывает; морозы стоят лютые; доехать до барона— сущий ад: лошадь запарилась, копыта в снегу тонут, сани вязнут; эдак и окочуриться недолго, не будь я Эделем Тратом; самое обидное, что даже не узнаешь, на кой черт барону приспичило меня видеть…

Когда мы ужинали, к нам подошел Бамберг. Это был маленький, тощий, даже истощенный человечек, весь согнутый и с кривыми ногами, но в лаковых туфлях. На пятнистом черепе лежали несколько волосков. Один глаз был больше другого. Красный, выпуклый, он словно испугался самого себя. Бамберг оперся костлявыми ручками на наш стол и прокудахтал:

— Что ты видишь, Эдель?

– Жак, я вчера прочитал «Замок» твоего Кафки. Интересно, очень интересно, но что он хотел сказать? Слишком длинно для грезы. Аллегории должны быть короткими.

Барон стоит в детской, против длинной глухой стены, и говорит тихим, по старинке вкрадчивым голосом:

Жак Кохн торопливо проглотил кусок.

— Что ты видишь?

Добротная бургундская ткань, обычный пейзаж, отменная работа.

– Присаживайся,– пригласил он Бамберга.– Мастер никогда не следует общепринятым правилам.

— Пейзаж не совсем обычный. По крайности, для моей дочери.

– Есть такие правила, которым даже мастер должен следовать. Нельзя писать роман длиннее, чем «Война и мир». В нем тоже слишком много страниц. Если бы Библия состояла из восемнадцати томов, ее давно забыли бы.

Его дочери.

– В Талмуде тридцать шесть томов, а евреи его не забывают.

Тут какая-то тайна. Чтобы раскрыть ее, нужно дать волю фантазии, позабыв о том, что нам известно. И тогда воображение вырвется на свободу и проникнет в самую суть вещей и станет ясно, что душа — не все алмаз, а часто шелковая вуаль, — о, я это понимаю, — представь себе прозрачную шелковую вуаль: ее ничего не стоит повредить, достаточно нечаянного взгляда или руки, женской руки — да-да, — рука медленно тянется к вуали, сжимает ее, напрасное усилие: вуаль вспорхнет, как при порыве ветра, и пальцы скомкают ее так, словно это и не пальцы… словно это и не пальцы, а… мысли. Вот эта комната — что та рука, а дочка — что подбитая ветром шелковая вуаль.

– Евреи вообще слишком много всего помнят. В этом наша беда. Уже две тысячи лет прошло, как нас вышвырнули со Священной земли, а теперь мы хотим вернуться обратно. Разве это не безумие? Если бы наша литература отражала это безумие, она была бы великой. А наша литература до ужаса разумна. Ладно, хватит об этом.

Да, теперь я понял.

Бамберг выпрямился, скривившись от боли, и мелкими шажками поковылял прочь от стола. Он подошел к граммофону и поставил танцевальную пластинку. В писательском клубе все знали, что он не написал ни слова за долгие годы. Под влиянием своего друга, философа доктора Мицкина, автора «Энтропии разума», он в старости начал учиться танцевать, потому что доктор Мицкин пытался доказать в своей книге, будто человеческий разум обанкротился и настоящая мудрость постигается чувством.

— Не водопад мне нужен, Эдель, а безмятежное озеро, не дубы, а березы; те горы в глубине должны стать холмами, день — закатом, вихрь — ветерком, город — деревенькой, замки — садами. И уж если не обойтись без ястребов, пускай себе парят где-нибудь в вышине.

Жак Кохн покачал головой.

Да, я понял. А как быть с людьми?

– Полпинтовый Гамлет. Кафка очень боялся стать Бамбергом, вот почему он покончил с собой.

Барон молчит. Он обводит взглядом всех действующих лиц огромной гобеленной мастерской, одного за другим, словно испрашивая их совета. Он переходит от стены к стене, но не слышит ответа. Так и должно было быть.

– А графиня приходила к вам снова?

— Эдель, а как бы сотворить таких людей, которые не причиняют зла?

Жак Кохн вытащил из кармана монокль и водрузил его на место.

Верно, и Господь Бог задавался в свое время подобным вопросом.

– А что, если да? В моей жизни все оборачивается словами. И разговорами, разговорами. Философия доктора Мицкина гласит, что человек в конце концов превратится в словесную машину. Он будет есть слова, пить слова, жениться на словах, травиться словами. Кстати, доктор Мицкин тоже присутствовал на оргии Граната. Он пришел, дабы реально воплотить то, что он проповедовал, но он мог с тем же успехом дописывать свою «Энтропию разума». А графиня навещает меня время от времени. Она тоже интеллектуалка, но без интеллекта. Должен сказать, женщины умеют показать свое тело, но они так же мало понимают в любви, как в интеллекте.

— Не знаю. Но попробую.

Например, мадам Тшиссик. Разве у нее было что-нибудь, кроме тела? Но не спрашивайте у нее, что такое тело. А сейчас она уродина. Я был ее партнером. Ни на грош таланта. Мы приехали в Прагу заработать немного денег, а нас ждал гений – Homo sapiens на высочайшем уровне самоедства. Кафка хотел быть евреем, но не знал, что это такое. Он хотел жить, но и этого он не умел. «Франц,– сказал я ему как-то,– вы же молоды. Делайте то, что все мы делаем».

Работа в мастерской Эделя Трата растянулась на долгие месяцы и нескончаемые версты шелковой нити, доставленной по распоряжению барона.

В Праге я знал один бордель и уговорил Кафку пойти со мной. Он все еще был девственником. Мне бы не хотелось говорить о девушке, с которой он обручился, ведь он по уши сидел в буржуазном болоте. Евреи его круга мечтали только об одном – стать неевреями, причем не чешскими неевреями, а немецкими неевреями. Короче говоря, я соблазнил его на приключение. Повел его на темную улицу в бывшем гетто. Мы поднялись по стертым ступенькам. Я открыл дверь. Труппа была на месте – проститутки, сводники, гости, мадам. Никогда не забуду той минуты. Кафка вдруг задрожал всем телом. Схватил меня за рукав. Потом он развернулся и бросился бежать по лестнице с такой скоростью, что я испугался, как бы он не сломал себе ногу. На улице его стошнило, как мальчишку. На обратном пути мы прошли мимо синагоги, и Кафка заговорил о големе. Он верил в него и в то, что будущее не обойдется без еще одного голема. Должны же существовать магические слова, превращающие кусок глины в живое существо. Разве Господь Бог, согласно каббале, не сотворил мир, произнеся священные слова? Вначале был Логос.

Ткали молча, ибо, как утверждал Эдель, тишина должна впитаться в самый уток.

Нить вроде бы не отличалась от всякой другой, только увидеть ее не было никакой возможности. Но нить была. Так и трудились — в полной тишине.

Да-да, все это не что иное, как партия в шахматы. Я всегда боялся смерти, а теперь, когда я на шаг от могилы, мне не страшно. Ясно, что мой соперник предпочитает долгую игру. Он идет шаг за шагом. Сначала отобрал у меня мою профессию актера и превратил в так называемого писателя, но прежде сковал по рукам и ногам, чтобы у меня ничего не получилось. Потом лишил меня мужской силы. И все же я знаю, что он пока не намерен поставить мне мат. Это придает мне сил. В комнате холодно – пусть будет холодно. Нет ужина – ничего, не умру от этого. Он ход – и я ход. Как-то я поздно возвращался домой. Мороз разыгрался не на шутку, и я вдруг с ужасом обнаружил, что потерял ключ. Пришлось разбудить привратника, но у него тоже не оказалось запасного ключа. От привратника несло водкой, его собака грызла мои ботинки, и еще несколько лет назад это ввергло бы меня в отчаяние, а на сей раз я только сказал моему врагу: «Хочешь, чтобы я заработал воспаление легких, пожалуйста, я готов». Выйдя из дома, я решил пойти на Венский вокзал. Ветер сбивал меня с ног. Три четверти часа мне пришлось ждать трамвая, ведь дело было ночью. Когда я проходил мимо союза художников, то увидал освещенное окно и подумал, почему бы не зайти. Может быть, мне повезет провести там ночь… На ступеньках что-то попало мне под ноги. Я услыхал звяканье металла и наклонился. Подняв ключ, я убедился, что это мой ключ! Шанс найти его на темной лестнице у меня был один на миллиард, но, наверное, он испугался, как бы я в самом деле не испустил дух, пока он еще не готов к этому. Называйте это фатализмом, если вам угодно.

Жак Кохн встал и, извинившись, ушел позвонить, а я сидел и смотрел, как Бамберг на подгибающихся ногах танцует с какой-то литературной дамой. Он закрыл глаза и положил голову ей на грудь, как на подушку. Он словно танцевал и спал в одно и то же время. Жака Кохна долго не было. Намного дольше, чем обычно. Когда он вернулся, монокль у него в глазу сверкал.

Долгие месяцы.

– Вы даже не представляете, кто сидит сейчас в соседнем зале. Мадам Тшиссик! Великая любовь Кафки.

И вот в один прекрасный день ко дворцу барона подъехала повозка. На ней воз лежал шедевр Эделя. Три гигантские штуки, увесистые, как пасхальные кресты. Штуки втащили по парадной лестнице, пронесли через вереницу коридоров и дверей — в самое сердце дворца, в поджидавшую их комнату.

– В самом деле?

Прежде чем их размотали, барон прошептал:

– Я ей рассказал о вас. Пойдемте, я вас представлю.

– Нет.

— А люди? Эдель усмехнулся.

– Почему нет? Женщина, которую любил Кафка, стоит того, чтобы с ней желали познакомиться.

— Уж если не обойтись без людей, пускай себе парят где-нибудь в вышине.

– Мне это неинтересно.

– Да вы просто-напросто робеете. Я прав? Кафка тоже робел. Робел, как ученик иешивы. А вот я никогда не робел, наверное, поэтому я ничего не добился. Мой дорогой друг, мне нужно еще двадцать грошей для привратников – десять для здешнего и десять для того, что у меня дома. Без денег я просто не могу там показаться.

Барон дождался закатного багрянца, взял дочку за руку и повел ее в новую комнату. Эдель говорит, что, войдя, она зарделась от изумления. На мгновение барон убоялся, что сюрприз окажет на нее чрезмерное воздействие.

Я вынул из кармана мелочь и, не считая, отдал ему.

Но только на мгновение. В комнате тотчас воцарилась неотразимая тишина шелкового мира, которого мирные пажити лучились тихой радостью, а крошечные человечки, повиснув в воздухе, неторопливо мерили пределы бледно-голубого неба.

– Так много? Все-таки вы сегодня ограбили банк. Сорок шесть грошей! Паф-паф! Если Бог есть, Он вас вознаградит. А если нет, то кто играет с Жаком Кохном?

Эдель говорит — и этого ему не забыть никогда, — что она долго осматривалась, а потом, обернувшись, просияла улыбкой.

Ее звали Элизевин.

У нее был дивный бархатный голос; выступала она — будто скользила по воздуху, и нельзя было отвести от нее глаз. Временами без видимой причины она начинала носиться по коридорам, по этим ужасным белым коврам, навстречу неведомо чему. Она уже не была всегдашней тенью и неслась, неслась… Но только изредка и так, что при встрече с ней иные перешептывались…

3

До таверны «Альмайер» можно было дойти пешком по тропинке, спускавшейся от часовни Святого Аманда; либо доехать в экипаже по дороге на Куартель; либо доплыть на барже вниз по реке. Профессор Бартльбум добрался до нее по воле случая.

— Это трактир «Согласие»?