— Э-э… Мариэлла, — выпалила она первое, что пришло в голову.

— Ага, просто Мариэлла. Ни фамилии, ни имени матери? Очень неформально. Думаешь, я обычная уличная девчонка? Поэтому ты не называешь мне свое имя?

— А как тебя зовут?

— Ишь ты! Чтобы ты побежала в полицию и доложила, что нашла Оранжевого художника? Скажи, что тебя послала Горячая Щель — им это имя знакомо! — И ее губы расплылись в красивую белозубую улыбку от уха до уха — хитрую и плутоватую. — Но ты… гм… Мариэлла… можешь называть меня мадам Миксиэлин Второе Заведение, дочь Эстер.

— То есть коротко Микси. — Ей было неловко подкалывать эту спокойную язвительную шлюху. На крыше дома шумно хлопали крыльями земляные горлицы.

— Но ты так и не сказала, какую услугу я могу тебе оказать, миссис Замужняя Дама.

— Я пришла спросить, что ты написала краской на стене фабрики.

— Знаешь, я изменяю свое первоначальное предположение. — Микси с важным видом погрозила ей пальцем: — Сюда приходят особого рода женщины, чтобы за деньги потрахаться с мужчинами, а ты не из таких.

— Но ты не отвечаешь на мой вопрос.

— Думаю, у тебя есть мужчина… о, извини, муж… мы привыкли, что к нам приходят сюда помиловаться с пусечками, а ты просто вынюхиваешь.

— Я? Нет… Что?

Улыбка Микси стала еще шире, еще нахальнее.

— Угу. Я же знала! И какой у него пенис? Если, конечно, ты еще не забыла, как он выглядит. Сюда джентльмены приходят толпами, потому что их жены воротят носы от их пенисов. — Микси радостно захихикала. — Нет, забудь, что я сказала! Ты — совсем другого сорта!

— Какого сорта?

— Тебе подавай инструкции! Ты пришла сюда узнать, к кому он ходит и что говорит. Ты хочешь посидеть с нами и выпить вина. А потом рассказать подругам, как ты целый час проболтала со шлюхой! — Микси стала раскачиваться в гамаке, хлопая в ладоши. — Ты хочешь, чтобы я научила тебя ублажить мужчину, да, Мариэлла? Это тебе будет стоить пары звонких монет.

— Да что вы такое говорите? — воскликнула она с нескрываемым гневом, чего с ней давно уже не случалось.

— Нечего стыдиться, если тебе нужно узнать, как это делается, моя дорогая. Может, ты ему наскучила, вот он тебя и не трахает. Это не значит, что он тебя больше не любит.

— Мне не нужны инструкции! — Анис почти кричала. И почему сегодня такая ужасная жарища, и почему эти проклятые горлицы на крыше и мыши в траве так расшумелись! — Мне не нужны… твои… инструкции!

— Знаешь, время идет. — Микси грациозно, словно мангуст, выскользнула из гамака — шшшух! Она все еще улыбалась и умоляюще сложила ладони перед своим лицом. — Все в порядке. Все просто чудесно. Можешь потрахаться.

— Я никогда не жаловалась! Я…

— Ты не должна мне ничего доказывать, миссис Мариэлла. Все отлично.

— Меня зовут не Мариэлла.

— Молчи! Я не хотела тебя расстроить. Если хочешь сделать пожертвование на покупку краски, оставь монетку вот здесь, на банке.

Прежде чем Анис смогла вымолвить хоть слово, Микси распахнула розовую дверь и, войдя в дом, захлопнула дверь за собой. Анис осталась одна, удивленно глядя вслед и вдруг осознав, что стоит с открытым ртом. Из открытого окна донесся певучий женский смех.

Ну нет, не думай, что ты захлопнула эту проклятую дверь прямо перед моим носом!

— Микси! — Она резко отворила дверь и заглянула внутрь. — Микси! Если ты не вернешься, клянусь, я позвоню на радио и сообщу, что ты разрисовала фабрику Интиасара!

В ответ откуда-то из глубины дома прозвенел смех.

Анис закрыла рот. У нее в ушах все еще гремел собственный голос.

Между стропилами крутились лопасти трех потолочных вентиляторов.

Она еще ни разу не бывала в публичном доме.

Она не увидела ни откровенных картин или скульптур, ни фотографий голых женщин, бесстыдно выставивших свои выпуклости: только новые бамбуковые кресла и пухлые синие подушки. Вокруг все сияло чистотой. Полы были недавно навощены. Витал запах полироля.

Где-то слева она услыхала шарканье ног и скрип лестничных ступеней.

— Микси?

Шарканье стихло. Она прислушалась к свистящему шуршанию вентиляторов. А где другие женщины? Может быть, у них выходные по случаю предстоящей свадьбы? А может быть, они работали только по ночам.

Она вошла в смежную комнату: там все было, как она и ожидала. Восемь бархатных шезлонгов, расставленных возле трех больших складных ширм с изысканными узорами. В окна виднелись вдалеке горы острова в знойном мареве. По склону одной из гор стекал красноватый ручей, петляя между деревьями; его русло покраснело из-за бокситов? Она дотронулась до ширмы. Затейливый узор был выдержан в пурпурных и синих оттенках: рыбки плавали в деревьях, птички сидели под землей, крылатые ящерицы ползали по траве. Она решила, что женщины прячутся за ширмами, и их предлагали на выбор, как конфеты в кондитерской лавке.

Ей не хватало секса.

До Тан-Тана у нее были серьезные отношения с тремя мужчинами. Она была хорошая любовница, что бы там ни говорила Микси: изобретательная, чувственная, даже умелая. Ее исцеляющие руки помогали мужчине замедлить темп движений, помогали особенно прытким, кончавшим слишком быстро. Ей нравились замысловатые ритуалы, предваряющие секс с самого первого шага. Это было не просто приятно или интимно, это было увлекательно!

Она скучала по телу мужа. Чем дольше она обходилась без него, тем меньше представляла себе, что бы с ним можно было сделать.

То, что она вот так ворвалась к Микси, было смешно. Эта внезапно обуявшая ее потребность доказать, что все эти чувства ей хорошо знакомы и она может все это проделывать, удивила ее.

«У тебя было вполне достаточно мужчин, прежде чем горькая скука не проникла в тебя до мозга костей».

Серьезные отношения с четырьмя мужчинами, если считать Завьера Лоуренса Редчуза.

Нет-нет, его она исключила.

Она остановилась, ощутив сомнения, потом заглянула за складную ширму. Она положила подбородок на деревянную раму, ища взглядом шезлонг, который ожидала встретить. Потом провела пальцем вниз по краю ширмы. Подумала, что сейчас на нее смотрят мужчины. Тан-Тан смотрит.

Завьер смотрит.

Его имя возникло у нее на губах. Произнесла его медленно: Завь-ер.

Она вильнула задом, присела на корточки, покрутила головой вправо-влево, улыбнулась воображаемым зрителям, с удовольствием наблюдавшим за ней, помахала им рукой. Потом качнулась на одной ноге, слегка потеряв равновесие, и, подняв руку, понюхала свою подмышку. Разумеется, она бы никогда не стала продавать свое тело. Кто бы мог назначить за него цену?

Она выпятила нижнюю губу и вздохнула.

Что, Тан-Тан ее так наказывал? Какой мужчина отказался бы от женского тела, распластавшегося перед ним в ожидании?

Ублюдок!

Прекрати!

Почему ты не злишься?

Неужели все шлюхи спят так тихо? Как младенцы в кроватке?

Этот бордель был весь какой-то чересчур аккуратный. И какой мужчина здесь мог бы облапить женщину, тискать ее и грубо трахать?

Анис скинула сандалии и, высунув лодыжку из-за ширмы, повертела ею в воздухе. Потом высунула руку и помахала ею.

— Приветствую тебя, радетель!

Она старалась вести себя терпеливо. Мужчина ведь не женщина. Но в конце концов она спросила Тан-Тана напрямик. Стоя в дверях комнаты, где он ткал, среди иголок и мягких ворохов ткани, валявшихся под его ногами.

— Я хочу спросить, что с нами происходит, Тан-Тан? Ты рассердился, что я сказала «нет»? Тебе плохо? Ты расстроен? Ты… больше не хочешь меня? Потому что я так долго не выдержу.

Он оторвал взгляд от ткацкого станка и спокойно взглянул на нее: в его глазах была бездонная пустота. Прошло три минуты, и он ни слова не произнес, а лишь смотрел сквозь ее голову, и эти минуты показались ей вечностью, — и она закричала и, дрожа всем телом, медленно ушла.

После того раза любой ее вопрос мог показаться мольбой. И теперь она бы ни за что в жизни не стала снова молить мужчину о сексе.



Она разглядела себя в одном из зеркал. В свои тридцать семь она выглядела очень неплохо. Чистая здоровая кожа, небольшие мешки под глазами.

— Значит, ты не думаешь, что он тебе изменяет.

— Да откуда мне знать, черт возьми?

— Но сама-то ты что думаешь?

— Это возможно.

— И если он ходит на сторону, ты готова с таким спать?

— Нет, если он ходит на сторону, я уйду…

Она состроила гримасу отражению в зеркале и высунула язык. Пусть Микси войдет прямо сейчас и увидит, как она кривляется, словно маленькая девочка. Отвернувшись от зеркала, она стала разглядывать лестницу и лестничную площадку наверху. Шагнула. И тут же услышала стук, как будто что-то упало.

Она взглянула себе под ноги и увидела, что из нее на пол выкатилась вагина.

— О, Иисус милостивый!

Потом, когда первый шок прошел, ее позабавило, что в минуту опасности она помянула папиного единственного бога.

— О боже, боже, помилосердствуй!

Итак, ее пуся выпала целиком, как увесистая батарейка вываливается из фонаря, когда разболтается запор. Компактное самодостаточное устройство. Ни кровотечения, ни фрагментов плоти. Просто округлый кусок ее тела лежит себе и едва заметно покачивается.

Анис закричала. Но потом, когда ничего не произошло, она перестала кричать. Склонилась и вгляделась, недоверчиво тряся головой.

— О боги! О боги мои! Боги!

Пуся пялилась на нее, словно мясистый ломоть пирога. Да, зрение ее не обманывало: кто-то влез в ее недра и вырезал вагину целиком. Анис смогла взять ее в пригоршню. Она вся была в веснушках. Анис даже не подозревала о себе такое.

— О боги, боги мои! Ну, сделайте же что-нибудь…

Завитки волос, зияющие отверстия и еще завитки — под таким углом зрения она напоминала странное лицо.

«Моя пуся смеется надо мной!»

«Проверь, не умерла ли ты!»

«Что?»

«Просто проверь!»

Она нащупала пульс на запястье, похлопала себя по щеке, дернула за волосы, ущипнула за руку, попрыгала. Все эти телодвижения сопровождались болевыми ощущениями.

— Значит, ты не умерла?

— Нет, дурочка!

Она не осмелилась ощупать себя между ляжками — мысль, что рука провалится в пустоту, ее ужаснула. Острые осколки тазовых костей, свисающие фаллопиевы трубы… Неужели она дотронется до своих внутренностей? Она сглотнула слюну, стараясь не паниковать. Надо что-то предпринять, но что?

— Разве тебя не называют целительницей? Исцели себя!

Голос в ее голове кричал уже просто истерически.

Даже если ей удастся вставить вагину обратно, будет ли она такой же, как прежде?

— О, Господь мой, будь милостивым! Кто знает, что станет с моей пуськой, если она будет бродить по свету сама по себе?

Анис сделала глубокий вдох, схватила с пола вагину, расставила колени, присела и вставила ее на место. Раздался громкий «чмок!», словно сомкнулась бездна. Или вход в космос. Ей стало щекотно, и она глупо захихикала.

Не больно.

Она стала медленно выпрямляться, медленно задрала юбку и взглянула себе между ног. Под таким углом вагина казалась безликой, и она не смогла разглядеть ни одной характерной детали. Любовнику все видно гораздо лучше. Она прикрыла ее рукой. Магический дар заструился по ее бедрам, отчего они затрепетали.

Не торопись! Не торопись!

Она опасливо встала во весь рост и расставила ноги пошире. Потрясла бедрами и подождала.

Вагина держалась крепко.

Она запрыгала на месте: если пуся выпадет хотя бы наполовину, она будет свисать между ног, как полный подгузник у ребенка. Ужасно… Она попрыгала еще. Вверх-вниз. На одной ноге, потом на другой.

Вроде все закреплено. Водворенная на место пуся завлекательно содрогалась.

И тут где-то в глубине дома раздался крик. Анис от испуга вздрогнула.

Ба-бах!

Проклятье!

Ее вагина опять выпала на сияющие половицы и лежала, покачиваясь из стороны в сторону.

Она нагнулась за ней, в нерешительности замерла и торопливо сунула в карман юбки.

Крик доносился сверху, наполняя весь арбузный дом и сотрясая его стены. Она помчалась к лестнице, остановилась, а потом взбежала наверх, перемахивая сразу через две ступеньки и сжимая мягкое содержимое кармана юбки, которое билось о ее бедро; краем глаза заметила Микси, бежавшую из другого конца дома, но слишком поздно — они столкнулись наверху, на лестничной площадке.

Обе едва не потеряли равновесие, Микси чуть не упала, но Анис подхватила ее за руки, и они, тяжело дыша, застыли как вкопанные. У Микси, по всей видимости, с детства была склонность к ангинам, а в подростковом возрасте ей досаждали угри.

Микси отдернула руку. Пронзительный крик продолжался.

— Что случилось? — спросила Анис.

Микси злобно на нее зыркнула.

— Я не знаю почему, но у меня только что вывалилась пуся! — Она замолчала, словно в ожидании, что от такого известия Анис упадет в обморок. — Я дважды пыталась засунуть ее обратно, но она вставала как-то косо. Какой у тебя дар, леди? Я у тебя даже не спросила. Ты что, принесла в мой дом дурные флюиды, а?

— Я? Ко мне это не имеет никакого отношения. Я — целительница.

Крик становился все громче и жалобнее.

Анис вцепилась в рукав Микси.

— А где… другие женщины? Если это случилось с нами, то могло произойти и с другими!

— Твоя тоже выпала? — Микси явно удовлетворило услышанное.

Крик на долю секунды прервался, но потом раздался с новой силой — так отшлепанный ребенок после приступа рева замолкает перед новой порцией воплей. Микси цокнула языком и бросилась к закрытой двери. Решительно настроенная Анис, выпрямив спину, двинулась следом. Ее руки до запястий были покрыты серебристой пленкой, словно она окунула их в серебряную краску.

12

Три минуты потребовалось Данду и Сонтейн на оживленный обмен любезностями и еще семь — чтобы незаметно забраться на чердак. Чумазые и улыбающиеся, они оказались в духоте, среди всякого хлама, — но там было самое подходящее место, чтобы подержаться за руки и поразмыслить о предстоящем им завтра Великом Событии.

Они. Поженятся.

После того как они подержались за руки, Данду нежно уткнулся носом в шею Сонтейн. Хихикая и ежась от щекотки, она села между старыми лампами и винными бочонками, удовлетворенно вздыхая, когда он осторожно раздвинул на ней платье. Эта часть доставила им особое удовольствие: он прикасался губами к ее соскам и поглядывал на ее лицо — удостовериться, что его язык делает ей приятно, он терся о нее и в последний момент отшатнулся, не желая запятнать ее платье. «Ты можешь это сделать, Данду, — сказала она ему месяца два назад тихим голоском, когда их любовная игра стала невыносимо мучительной. — Тебе же так больно!» Но он помотал головой; его ужасала сама мысль — взять то, что она еще не была готова ему отдать. Ему не хотелось уподобляться тем ужасным мужикам.

Да и в любом случае он не знал, что делать.

Он взглянул на нее. Пухлые губы, нежный доверчивый взгляд, легкая улыбка, которую на лице другой женщины можно было бы счесть насмешливой, но ее улыбка светилась любовью. Сегодня она и сама терлась о него, прижимаясь промежностью к его бедру. Это было что-то новенькое. Он любовался ее темным сияющим телом, уже не довольствуясь давно знакомыми ему чудесными грудями. И ему вдруг в этот последний момент нестерпимо захотелось чего-то большего. Можно ли ему потрогать ее немного иначе, чем ей нравилось? Можно ли ему хоть намеком получить подтверждение того, что он способен доставить ей наслаждение? Она же могла его чуть-чуть обнадежить.

Он слизал масло с ее кожи. Он целовал масло.

Ее глаза расширились.

Он втолкнул кончик языка ей в пупок и услышал, как крепко сдвинулись ее бедра. Он старался не заглядывать ей в глаза, опасаясь, как бы все не осложнить. Раньше он уже видел на ее лице такое выражение. Оно стоило ему многих ночных эрекций и являлось в кошмарных снах. Выражение панического ужаса на милом лице, когда его ласки грозили зайти слишком далеко.

— О, доверься мне, Сонте, — молил он.

Он скользнул языком по ее трепещущему животу вниз. Им обоим вдруг почудилось, что ветер за стенами дома стих, и сверчки умолкли, и даже ближняя гора затаила дыхание.

Решительным плавным и нежным движением — он будет помнить об этом всю жизнь! — Данду приподнял щиколотки Сонтейн и широко раздвинул ей ноги. Она шлепнула его ладонями по лицу. Это не было похоже ни на осмотр ведуний, ни на приставания других мужчин. Но он смотрел в нее, а она не могла наблюдать, как он смотрит. Она думала лишь об одном: что она лежит перед ним нагая, дурно пахнет, потому что у нее там все мокрое, и что он разочарован ее видом, и еще: будет ли ей больно?

Данду, нависнув над ней, целовал ее живот. Он терпеливо ждал. Ее позволения.

Медленно, медленно она разом выдохнула, слегка вздрогнув в конце. Он ждал, прижав губы к ее животу. Она сделала глубокий вдох, потом другой, а потом, раз он не предпринимал никаких пугающих действий и она ощущала на своем теле лишь его ласковые руки — не цепкие пальцы безумца, а спокойные и уверенные ладони, она успокоила себя: все в порядке.

Как только Данду почувствовал, что она расслабилась, его язык скользнул в нее.

Сонтейн обхватила его голову и, подняв высоко бедра, крепко прижала их к его лицу и затряслась, быстро ерзая вверх-вниз по его переносице, покуда у него не заболела шея и его язык не оказался зажатым в ней, а потом она перестала трястись, тяжело дыша и едва не расплакавшись от избытка переполнявших ее чувств.

Они разлепились, как два куска лейкопластыря, оба были в шоке.

У Сонтейн сердце бешено билось, до боли в груди. Она привстала на локтях, не обращая внимания на свою наготу, безмерно счастливая. Ей захотелось, чтобы он прижался к ней и обнял.

— Данду!

Он взглянул на нее, все еще лежа между ее ног. Его лицо было перекошено от ужаса.

— Сонте… это… так полагается… делать?

* * *

Вот почему отец заставил его поклясться, что он отнесется к ней с уважением.

«Не заставляй ее насильно, не пугай ее, Данду! Обращайся с ней подобающим образом. Она же дитя моего друга». Но откуда ему было знать, что его неповиновение обернется таким катастрофическим наказанием? Он ни разу в жизни о таком не слышал. Но в конце концов, ее грудь после многих месяцев любовных игр оставалась неоскверненной.

— О, нам не надо было так делать! — стонала Сонтейн. — Погляди, что я наделала, о боги!

Ее милая мягкая штучка лежала между стопкой старых газет и разбитой лампой, сохранившейся с тех давних времен, когда его мать их коллекционировала. Он протянул руку и неуверенно погладил выпавшую пусю.

Ладно. Ему надо ее поддержать.

— Я буду всегда с тобой, ты же это знаешь, правда?

— Но как же мы сможем завести… детей? — захныкала Сонтейн таким же жалобным тоном, как у ее матери. С того момента, как вагина из нее выпала, она не сводила с нее глаз.

— Вокруг полным-полно детей! — Он выпалил первое, что пришло ему на ум, потому что надо было что-то сказать. — Мы найдем себе ребенка.

Он старался ее успокоить. Она настояла, чтобы он забрал выпавшую вагину, потому что она не смела взять ее с собой. От этой мысли у нее стучали зубы. А если бы она выпала на дороге? Или кто-то бы ее украл? Она не могла припомнить никакого безопасного места, куда пусю можно было бы спрятать, особенно если учесть, какая до смешного любопытная мама и какую чистоту в доме постоянно наводила служанка. Эта шпионка обожала всюду совать нос, в этом Сонтейн не сомневалась.

Данду крепко сжал ее руки и попросил перечислять названия цветов, покуда она не успокоилась. Он взялся надежно спрятать ее пусю. И пообещал, что происшествие останется их тайной. Иногда они будут доставать пусю и любоваться ею, мечтая о другой совместной жизни, какая у них могла бы быть. Он этого ей не говорил, но сам усиленно размышлял: может быть, ему удастся найти человека, кто сможет им помочь тщательно изучить эту бесценную штуковину — и тогда удастся вставить ее на место. Но кому можно доверить пусю губернаторской дочки?

Они крадучись спустились с чердака, он помог ей вылезти в окно, потому что время поджимало и если бы их застукали вдвоем, да еще с выпавшей из Сонтейн вагиной, ситуация бы только усугубилась.

Ему следовало догадаться, что эти занятия сексом до добра не доведут. Это же просто грех и позор — его вопиющее неведение в таких делах.

— Боги, мамуля наверняка все узнает, — стонала Сонтейн, перелезая через подоконник. Она подобрала платье и зажала его между бедрами, словно хотела удержать на месте все, что там еще осталось. — Она всегда знает, когда я совершаю какую-нибудь глупость.

Данду фыркнул и поцеловал ее на прощанье. Он не был в восторге от матушки Интиасар.

После того как Сонтейн ушла, он завернул ее пусю в тряпицу и отправился с ней к речке — прогуляться и разглядеть ее получше. Речка была его излюбленным местом для размышлений. Журчание текущей воды всегда действовало на него успокаивающе, но не на этот раз. От волнения у него скрутило желудок. Он лелеял надежду, что Сонтейн не сбежит, как только у нее появится шанс хорошенько подумать о случившемся. Он еще никогда в жизни не слышал ничего такого впечатляющего, сложного и приятного, как тягучие стоны Сонтейн, когда он залез в нее языком, отчего пуся и вывалилась наружу.

Присев под деревом, Данду развернул ткань, чтобы еще разок посмотреть на нее. Красивая штучка. Он повернул ее к свету и залюбовался, едва веря, что держит ее в руке. Пуся, такая юная и такая скользкая, вырвалась из его ладони и плюхнулась в речку — и, несмотря на все его отчаянные попытки ее выловить, быстрый поток тотчас унес ее прочь.

* * *

Сонтейн, кусая губы, шагала по Притти-тауну. Ее пуся так часто пугалась и сжималась от страха, что когда сегодня она выпала из недр ее тела, девушка на мгновение почувствовала облегчение, словно кто-то излечил ее от хронической боли. Но теперь с каждым новым шагом решение доверить пусю другому казалось ей ужасной ошибкой. Было бы правильнее иметь ее при себе, как у всех. Какая же она дура!

Но что же привело к ее выпадению — неужели бешеная трясучка? Она никогда еще не испытывала такого странного ощущения. Хорошие девочки никогда не говорили о подобных вещах, хотя, конечно, шепотом все сплетничали о радостях занятий любовью. Но не о таком же! Она поежилась: ей было приятно, но в целом тревожно. Это Данду виноват в том, что раскрыл ее так широко? Что засунул в нее язык? Или она сама виновата?

Проходя под «Стихотворным древом» на вершине скалы, она задрала голову и взглянула на небо. Она частенько смотрела на ресторан Завьера, особенно когда волновалась или из-за чего-нибудь беспокоилась. С тех пор как ей исполнилось три года и она впервые услыхала про радетеля, «Стихотворное древо» в ее воображении рисовалось замком удовольствий, восхитительным воплощением легенд, слышанных перед сном. Завьер Редчуз грезился ей единственным заветным желанием, дарованным всем. Кто мог быть желаннее, великолепнее, чем мужчина, рожденный готовить еду так, как хотелось именно тебе? Он давал то, что нужно было одной лишь тебе, и не только еду: он даровал вдохновение. Все говорили, что блюда Завьера невозможно забыть, после них всякий мог следовать за своей мечтой с новой силой и видеть себя с неожиданной стороны: уверовать в недостижимое. Он был лучшим из лучших радетелей — эта мысль глубоко запала ей в душу.

Долгое время она надеялась набраться смелости, чтобы заняться любовью. И убедила себя в том, что это станет вполне возможным только после того, как Завьер Редчуз приготовит для нее особую еду.

Правда, теперь она не надеялась, что стряпня радетеля поможет ей вернуть на место расшалившуюся пуську.

* * *

Ха Женевьева Окейлиа Нейтан выдернула из ушей старенькие треснувшие наушники и кивнула инженеру. Он включил часовую музыкальную программу, и тогда она встала со стула, разогнув затекшую спину и повращав шеей. Она ему помахала. Он помахал ей в ответ. Ха вышла из кабинки и прогулялась вокруг небольшого здания радиостанции, чьи тяжелые антенны грозили продавить крышу.

Он ждал в ее крошечной комнатушке, сидя на полу у стены. Редеющие волосы окаймляли красивый высокий лоб, и от этого зрелища ее захлестнула волна нежности.

Она присела перед ним на полу и оказалась с ним нос к носу. Его тяжелая рука легла ей на колени. Она хотела попросить его убрать руку, как вдруг ее вагина скользнула по ноге и упала между ними, словно выброшенная на берег морская губка.

Запахло солью.

Айо вскочил на ноги и резким движением отстранил Ха за спину. Они молча стояли, уставившись на вагину, соблазнительно темневшую на белых половицах.

— Что за хрень! — воскликнула Ха.

— Ты в порядке? — спросил Айо.

— Не очень.

Некод Зингер

Неопубликованный рассказ Г.-К. Честертона

Айо поднял вагину с пола, и они вместе стали ее рассматривать. Припухлая в нужных местах, морщинистая, блестящая.

— Как будто керамическая, — заметил Айо.

Трудно себе представить погоду более отвратительную, чем та, что царила в Святом городе на протяжении всей рождественской недели. Пронизывающий сырой ветер и потоки дождя, сопровождаемые чудовищными раскатами грома и вспышками молний, которые следовали одна за другой с пунктуальностью адской машины, не давали разойтись по домам, несмотря на поздний час, компании, собравшейся в доме Бенина на улице Пророков. Половину этого большого дома напротив новой англиканской школы, в котором при турках располагалась резиденция паши, снимал начальник городской полиции полковник Энтони Хилл. В небольшой гостиной на втором этаже семь джентльменов и юная леди в трауре сидели, греясь грогом, сигарами и неровным теплом арабской жаровни, установленной в середине комнаты. Кроме большой медной люстры на три дюжины свечей, свисавшей по центру высокого сводчатого потолка и как две капли воды похожей на висячих многоруких монстров сёфардской синагоги в Лондоне, и большого, по крайней мере в восемь футов высотой, зеркала в гостиной не было ничего примечательного. Когда вспышка молнии выхватывала из темноты погруженный в абсолютный мрак город, в правое окно гостиной можно было разглядеть сад и черепичные крыши школы, расположенной на другой стороне улицы Пророков, а из левого окна открывался вид на застроенную рядом низкорослых уродливых домов Яффскую дорогу, на которую выводил обширный двор, некогда бывший великолепным садом, а ныне превращенный молодым Бенином в мощенную булыжником площадку для автомобилей. Эти нелепые металлические чудища, любимые чада хозяина дома, покупаемые со страстью безумного коллекционера в Германии, Франции и даже в Америке, числом не менее дюжины, почивали тут же, в углу площадки, под огромным брезентовым навесом.

— Не в обиду вам будь сказано, господин Бенин, вы, евреи, ничего не понимаете в садово-парковом деле, — скрипучим голосом произнес директор англиканской школы, преподобный Джереми Уилсон. — Такой сад загубить! Нужно иметь каменное сердце, сэр.

— Нет, намного сочнее. Как ананас с куста. — Айо ткнул ее локтем в бок. — Она живая. На, подержи.

Молодой хозяин дома нервно хихикнул и поднял к потолку свои большие миндалевидные глаза. С тех пор как скончался его отец, коммерсант из Адена, сделавший свое состояние на торговле слоновой костью, молодой Ханания Жак взял фамилию Бенин в память обогатившей семью африканской страны, переехал в Иерусалим и усердно вкладывал все свое несметное богатство в покупку «фордов» и «студебеккеров». Запах бензина был ему во сто крат милее благоухания цитрусовых деревьев.

Юная Дженифер вздрогнула. Одно упоминание евреев способно было довести ее до слез. Ее жених, лейтенант Томас Биллоу, исчез в канун Рождества, а вчера, спустя три дня после исчезновения, его обезображенный труп был найден в колодце одного из домов-каре на противоположной стороне Яффской дороги, в каких-нибудь двух сотнях ярдов отсюда. Блестящий молодой офицер, вместе с армией генерала Алленби освобождавший Иерусалим, Биллоу заканчивал этой зимой службу в Иерусалимском гарнизоне, и его невеста Дженифер Перри вместе с отцом, сэром Тимоти Перри, баронетом, специально приехала в Святую землю, мечтая совершить обряд венчания в Храме Спасителя, и остановилась в англиканской школе.

Она слегка хлопнула его по плечу и отшатнулась.

Старуха, жена портного, выйдя накануне утром набрать воды, обнаружила в поднятом из колодца ведре английскую военную фуражку. Полиции удалось извлечь тело лейтенанта Биллоу, и полицейский эксперт установил, что все раны нанесены большими ножницами и ими же обезображено лицо. Расследование, проведенное самим полковником Энтони Хиллом, было кратким. Старик портной Хаим Берл Швальб немедленно показал, что сионист, поэт и безбожник Велвл Кунц (по прозвищу Вовка), снимавший угол в их доме и подписывавший свои возмутительные стихи псевдонимом Баал Га-Лаатут, недавно взял у него большие портновские ножницы для неизвестных целей. Кунца немедленно арестовали, и при обыске у него были изъяты ножницы вместе с подстрекательскими стихами и чудовищными бунтарскими воззваниями на русском и древнееврейском языках. Он отпирался неистово и держал себя высокомерно, но его виновность не вызывала у полковника ни малейшего сомнения. Сегодня он сообщил сэру Тимоти и Дженифер, что злодей-убийца лейтенанта схвачен.

Вся картина преступления также была совершенно ясна. Напав на молодого офицера, мятежник заколол его портновскими ножницами, а затем постарался тем же отвратительным орудием изуродовать до неузнаваемости его лицо, после чего утопил труп в дворовом колодце, надеясь на полную безнаказанность своего злодеяния.

— Сам держи!

— Сознайтесь, святой отец, что не таким рисовался вам в воображении Иерусалим в рождественскую неделю. Вы у себя в мирном сельском приходе, вероятно, воображали это место в виде этакого безмятежного райского уголка, где все чинно, благопристойно, полно святости, и чистые возвышенные молитвы устремляются из человеческого сердца прямо к ясному звездному небу. Не правда ли, я угадал?

Сидевший прямо напротив зеркала толстенький католический священник с круглым бесцветным лицом, к которому была обращена эта тирада начальника полиции, виновато заморгал белесыми ресницами и каким-то нудным, невыразительным голосом робко возразил:

— Ты боишься своей пуси?

— Помилуйте, вы, право же, слишком лестного мнения о наших сельских приходах, полковник. Иногда нам приходится сталкиваться с очень, о-очень страшными преступлениями. А что касается Святого града, то у меня никогда не возникало сомнения, что здесь возможны злодейства, даже наиболее чудовищные злодейства.

— Да неужели? — изумился полковник Хилл.

— Вот именно, — продолжая нудить кругленький священник. — Описания некоторых из них, наиболее вопиющих, мне по роду службы постоянно приходится перечитывать в одной о-очень серьезной книге.

— Нет!

— В какой же книге, позвольте? — вновь изумился полковник.

— В Библии, сэр, — кратко ответил священник, и глаза его на миг утратили свое обычное сонное выражение.

— Тогда подержи ее.

Мустафа аль-Хаким, единственный мусульманин среди собравшихся, вежливо и сдержанно рассмеялся. Это был статный и благообразный араб лет пятидесяти, с умным, но, пожалуй, чрезмерно точеным лицом, что придавало ему сходство с бронзовой статуей. После поражения турок этот человек стал главным помощником иерусалимского муфтия по контактам с британскими властями. Его великолепный кембриджский английский заставил бы покраснеть многих из современных наших лекторов.

— Увы, господа, — заговорил он, — именно правительство Его Величества приняло решение способствовать затеям сионистов…

— Во всяком случае, любезный господин аль-Хаким, в мои обязанности входит охрана всеобщего порядка в этом городе, вне зависимости от каких бы то ни было политических веяний, — прервал его полковник. — Злодейское убийство лейтенанта Биллоу потрясло нас всех. Какие решения примет правительство Его Величества — мне неизвестно и нисколько меня не касается. Единственное, что я мог сделать, — сделано. Убийца арестован. Дальнейшее следствие установит, идет ли речь о некой преступной организации. Его же, безусловно, ждет виселица.

— Я боюсь.

— В недобрый час ступили мы на эту землю! — в отчаянии воскликнул сэр Тимоти. — Прошу простить нас, господа, но я чувствую, что Дженифер давно пора отдохнуть. За эти дни она слишком много перенесла.

— В таком случае я провожу вас, — откликнулся преподобный Джереми Уилсон. — Прослежу, чтобы Паркер устроил все как следует, и, если увижу, что свет еще горит, вернусь к вам, полковник.

Обоих разобрал хохот; они смеялись до колик в животе. Ни он, ни она даже не подумали, что не смогут вернуть выпавшую вагину обратно. Айо присел между ее ног. Ха задрала подол. Он аккуратно вставил вагину и подполз поближе — убедиться, что та вошла как надо и края не торчат.

На некоторое время в гостиной воцарилась напряженная тишина. При вспышке молнии в правом окне осветились неестественно белым светом и снова погасли три фигуры, переходящие на другую сторону улицы. Тоненькая в черном Дженифер держала отца за руку, высокий тощий директор пытался прикрыть их большим зонтиком, рвавшимся на волю из его длинных рук.

— Бедняжка, — вздохнул полковник, — Как она держится!..

— Айо? — произнесла Ха.

До сих пор молчавший директор Первого Палестинского банка, мистер Уолтер Снаут зажег новую сигару и, выпустив первую струйку дыма, задумчиво произнес:

— Удивительное все-таки стечение обстоятельств: лейтенант погиб в день их прибытия! Даже не успел встретить свою невесту. Они не виделись два года…

— Да? — Его губы чуть скривились.

— Лейтенант отправился в армию генерала Алленби сразу после помолвки, — подтвердил полковник Хилл. — Два года — за это время можно было бы совершенно забыть человека, если, конечно, сама любовь не сохраняет его образ свежим и неизменившимся. Увы, увы…

— Да… — вздохнул директор банка. — Все мы прекрасно знали лейтенанта. Это был высокообразованный и в высшей степени благородный молодой офицер.

— Прекрасный знаток современной техники, — с энтузиазмом вставил молодой Бенин.

— Думаю, раз уж ты там, то можешь туда войти.

— Он был одним из немногих, кто искренне интересовался нашей культурой и в совершенстве знал арабский язык, — добавил Мустафа аль-Хаким. — Одним из немногих англичан, знавшим толк в таких сложных для постороннего вещах, как мусульманские орнаменты и арабская каллиграфия. К тому же он был нашим искренним другом. Следует быть твердыми в горе и не предаваться отчаянию. Слава Аллаху, что хотя бы непосредственный убийца находится в руках правосудия.

— Ну, коли я ее вернул на место, — заметил Айо. — Уже там!

— Мне все время хотелось спросить вас, полковник Хилл, — раздался все такой же сонный, как и прежде, голос католического патера. — Неужели вы и вправду хоть на секунду поверили в виновность этого несчастного поэта?

Все изумленно воззрились на говорившего.

* * *

— Бог с вами, отец Браун! — воскликнул полковник. — Да это дело, по-моему, ясное как день. Все улики против него.

— Единственная улика, которая против него существует, — это ножницы, — возразил священник. — Но улика эта вызывает большие сомнения. Попробуйте-ка объяснить, каким образом щупленький человечек менее пяти футов ростом умудрился убить портновскими ножницами боевого офицера армии Его Величества?

На Дукуйайе, в определенной части острова, все двери были оснащены самозапирающимися замками, что послужило причиной четырех несчастных случаев, довело семнадцать детишек до слез, и они с трудом уснули, а одного мужчину заставило рассматривать выпиравшую из декольте грудь свояченицы. И когда он попытался ухватиться за грудь, свояченица врезала ему в челюсть. У него выпал зуб и закатился под кровать, где в одну минуту превратился в комок гнилья.

— Помилуйте, да ведь он же фанатик, — возразил полковник Хилл. — Вы его видели. А знаете, какого рода поэзией он занимается? Мне перевели всё до последней строчки. Вот, извольте! — Полковник водрузил на нос очки, достал из палки, лежавшей тут же, несколько листков и каменным голосом прочел:

— «Англия — тюрьма!», «Один хищник проглотил другого!». Или вот, пожалуйста: «Все преходяще, сатрапы сгниют в земле, лишь ты, о мой народ, неистребим». Как вам это нравится? Или вот еще, бог мой, ужас-то какой! «И будут короли няньками твоими, и королевы их — кормилицами твоими, лицом до земли кланяться станут тебе и пыль с твоих ног будут лизать!» Что это, по-вашему, святой отец?

— Исайя, глава сорок девятая, — невозмутимо ответил отец Браун. — Не знаю, насколько хорошо вы изучили сионистов, дорогой полковник, но должен заметить, что поэтов и безбожников вы понимаете весьма поверхностно. Ваш Велвл Кунц примеряет на себя одеяние ветхозаветного пророка, он брызжет горючей серой и посылает страшные проклятия в минуты наивысшего вдохновения, но он, смею вас уверить, никогда никого не убьет. Неважно, талантлив он или бездарен, но он существует и действует в мире, весьма далеком от таких реальных вещей, как настоящая кровь или, скажем, настоящий труп, только что бывший настоящим живым человеком. Добавим к этому одну большую странность. Не правда ли, необъяснима логика убийцы, который, приложив столько усилий, чтобы обезобразить труп и сделать его неузнаваемым, не только не снимает с него и не уничтожает его мундир, но и оставляет ему фуражку предмет, который вообще не пойдет на дно колодца, а будет плавать на поверхности воды, где его, скорее всего, сразу же подцепят ведром? В то же время ножницы, которые немедленно утонули бы, он преспокойно забирает с собой. Не кажется ли вам, что некоторая загадка в этом деле все-таки существует?

Полковник судорожно пытался ухватить суть сказанного.

— Вы полагаете, отец Браун, что убийца намеренно наводил нас на след, в то же время… позвольте, но ведь это абсолютно нелогично!

— Позвольте, господа, — взволнованно вмешался директор банка. — Я считаю необходимым в сложившейся ситуации сообщить об одном, скорее всего, новом для вас обстоятельстве. Я думаю, что вы будете несколько удивлены, узнав, что покойный… э-э-э… как бы это выразиться… играл. Да, господа, в отсутствие несчастной Дженифер Перри и ее отца я могу вам об этом сообщить. Считаю это своим печальным долгом, так как это, возможно, способно оказать какую-нибудь помощь расследованию…

13

— О чем вы, Снаут?! — вскричал изумленный полковник. — Какой бред!

— И однако лейтенант действительно играл, и играл по-крупному.

— Но откуда, Снаут, у вас такие странные сведения?

Завьер быстро шагал по пляжу Карнейдж и громко ругался. Он ощущал тяжело нависшее над ним небо, источавшее могучую неукротимую энергию. Влажный песок лип к щиколоткам.

— Дело в том, что покойный сам мне признался в этом. Трижды за последний месяц он обращался в наш банк с просьбой перевести крупные суммы денег во Французский Левантийский банк в Бейруте на имя некоего Уоллида Иммота. В последний раз я спросил его, помнится, какие драгоценности он приобретает на столь крупные суммы, на что лейтенант, смутившись, ответил, что он проиграл эти деньги. За месяц он потерял девять десятых своего состояния. Увы, господа, но это так… вот копии бланков, заполненных его рукой, полковник.

Мистер Снаут развернул извлеченные из кармана бумаги и протянул их полковнику Хиллу через сидевшего между ними католического священника. Полковник задержался на несколько секунд, привставая с кресла. Взгляд толстенького священника скользнул по этим листкам, метнулся к зеркалу, ожил на краткое мгновение и снова потух.

Вы его знаете, вы его знаете!

Полковник изумленно рассматривал копии бланков.

— Дьявол, что еще за Уоллид Иммот? Вам известен этот человек_; аль-Хаким?

Помощник муфтия спокойно склонил голову в знак согласия.

Да у кого, интересно, хватило дерзости, смелости, наглости петь про него по радио? Назвать его импотентом? И почему? Наверняка никто бы и слова не сказал, если бы он отправился на радиостанцию, стал бы колотить в их дверь и потребовал у Папика-Женолюба предъявить ему певца, музыкантов и автора песни. А заодно он бы и самого Папика взгрел.

— Это достойнейший молодой коммерсант из Бейрута. Два дня назад он покинул Британскую Палестину, завершив все свои дела. Вы можете справиться в полицейском управлении в Яффо, в которое он, безусловно, обращался, покидая зону действия британского мандата.

— Дьявол! — снова выругался полковник. — Почему вы столько времени ждали, Снаут?

Мужчина кто мягкотел. Тебе не нужен мужчина кто мягкотел.

— Видите ли, полковник, я дал лейтенанту Биллоу честное слово джентльмена и считал своим долгом… Ведь обстоятельства убийства казались такими ясными. Но, видя, что дело, кажется, обстоит несколько сложнее…

Проклятая песня весь день теперь будет вертеться в голове.

— Я вижу, что у вас есть своя версия, отец Браун, — заметил полковник Хилл, в упор глядя на сельского патера.

— Быть может, — вяло пробормотал тот. — Скорее всего, это лишь некоторые догадки.

Он дошел до небольшой бухточки, спрятавшейся под сенью разросшихся деревьев, и сел, громко отдуваясь. Пристань для лодок-маршруток осталась далеко позади, на той стороне залива, а здесь было пустынно — лишь заросли манцинеллы и морского винограда. Волны резво набегали на берег, плюясь пеной и шумно отфыркиваясь. На песке повсюду виднелись выброшенные морем сине-белые раковины морских ежей. Он вспомнил о мотыльке и полез за красным мешочком — сердце екнуло, когда он его не нащупал, но потом успокоился: мешочек так и висел на шее, просто немного сбился вбок. Он спрятал его под рубаху, вдруг устыдившись, что кто-то мог его заметить.

Он, покряхтывая, встал и подошел к окну.

— Дождь совсем перестал, — заметил он. — Это кстати. Вы оказали бы нам неоценимую услугу, господин директор банка, если бы смогли безотлагательно доставить сюда копии всех квитанций вашего отделения за последний месяц. Господин Бенин, не могли бы вы, кстати, подвезти господина Снаута на автомобиле? Вы чрезвычайно любезны!

Наверняка написали бы про него еще одну дурацкую песню.

Отец Браун медленно прошелся по комнате и, услышав, как внизу хлопнула дверь, заговорил снова:

— А теперь, господа, пока мы здесь втроем, нам надо спешить. Не знаю, какие решения вы, полковник, примете. Мне ясно лишь одно: невиновный ни в коем случае не должен пострадать. Если это условие будет соблюдено, все остальное меня не касается, я готов устраниться.

У него за спиной кто-то кашлянул.

— Вы что-то хотите сообщить, отец Браун? — напряженно спросил начальник полиции. — Вы хотите сказать, что вам известен настоящий убийца?

— Мне известно, что никакого убийцы вообще не существует, — ответил священник. — Поскольку лейтенант Биллоу жив-здоров и, вероятно, счастлив, если может быть счастлив вероотступник.

— Как вас понимать, сэр? — Мустафа аль-Хаким впился глазами в маленькую круглую фигурку священника, готовый, кажется, испепелить его взглядом.

Парнишка, который на пристани выключил радио, стоял в полутра метрах от него: черная коса, длинная и блестящая, переброшенная через плечо, голая грудь. Мятые штаны, грязные и мокрые от морской воды.

— Ваша беда, почтенный аль-Хаким, не в том, что вы помогаете человеку, пусть и не самому достойному, перейти в вашу веру. Ваша беда в том, что вы пользуетесь случаем, чтобы затеять опасную политическую интригу и оклеветать невинных людей, которых считаете своими врагами. И в этом администрация Его Величества, вероятно, вас не одобрит. Я почти уверен, что вам не удастся сохранить ваше нынешнее положение.

Неприкаянный.

— Вы хотите сказать, святой отец, — воскликнул полковник, — что Томас Биллоу жив?

— Я хочу сказать, что Томми Биллоу стал Уоллидом Иммотом, достойнейшим ливанским коммерсантом мусульманского вероисповедания. Мне ничего не известно о человеке, чей изуродованный ножницами труп нарядили в мундир английского лейтенанта. Скорее всего, это был какой-нибудь умерший от голода бродяга или напившийся до смерти русский паломник, но на этот вопрос вам лучше ответит наш общий друг аль-Хаким.

Паренек смотрел на него не мигая, и Завьер, приглядевшись, невольно вздрогнул. Глаза паренька были без белков. Он слышал, что у детей неприкаянных глаза становились такими спустя много лет после рождения, однако этот был еще слишком юн. Но его глаза отличались странной красотой.

— Но позвольте, я все-таки многого не понимаю! — воскликнул полковник.

— Что ж, — заметил отец Браун, — все существенное в этом деле можно объяснить в нескольких словах. Молодой британский офицер, более всего склонный к изучению восточных орнаментов и арабской каллиграфии, давно уже тяготится обстоятельствами и обязательствами своей внешней жизни. Он находится под влиянием Востока, увлекается исламом, и его новые друзья всячески способствуют этому его увлечению. Все же честь мундира не позволяет лейтенанту открыто перейти в ислам. В то же время готовящийся приезд невесты, к которой он уже давно охладел, и предстоящее венчание подталкивают его к решительным действиям. Приготовлены документы на имя Уоллида Иммота, он постепенно переводит деньги в Бейрут и скрывается вслед за своими деньгами. Но человек, помогавший британскому лейтенанту стать ливанским купцом, не останавливается на этом. Он находит подходящий по комплекции труп, а я уверен, что сам он никого не убивал, делает его неузнаваемым и, облачив в мундир исчезнувшего лейтенанта, подбрасывает его с таким расчетом, чтобы он был найден, признан трупом лейтенанта Биллоу и свидетельствовал бы против сиониста Велвла Кунца и, таким образом, против сионистов вообще. Я ни в чем не ошибся, почтенный аль-Хаким?

— Зачем ты идешь за мной, мальчик?

Помощник муфтия с каменным лицом смотрел в окно.

— И все-таки почему вам пришло в голову, что лейтенант Биллоу и этот… — полковник заглянул в банковский бланк, — Уоллид Иммот — одно и то же лицо?

— А ты знаешь, кто поет эту песню про твой пенис?

— Окончательно убедило меня ваше зеркало, полковник, — ответил отец Браун, — случайный взгляд, упавший на отражение. Посмотрите, — священник поднес бланк к самому стеклу, — wollid ymmot — это tommy billow в зеркальном отображении. У лейтенанта хватило ума для отвода глаз оставить на счету в Первом Палестинском банке какую-то небольшую часть своих денег, но увлечение орнаментами сыграло свою роль. Он не мог стать просто Али Ибн-Махмудом, для полного удовлетворения ему потребовалась оптическая игра… Но вот что, джентльмены. Я все-таки считаю, что Дженифер и сэру Тимоти вовсе ни к чему знать все это.

— Так-то оно так, отец Браун, — задумчиво произнес полковник. — Я хотел бы решить возникшие проблемы наилучшим образом, но эта задача представляется мне весьма сложной. Ответьте мне лишь на один вопрос. Почему Велвл Кунц наотрез отказался объяснить, зачем ему понадобились ножницы? Ведь он не мог не понимать всей тяжести обвинений. Даже ногти он ими не стриг, сразу было видно, что ногти он обгрызает.

— Нет! — рявкнул Завьер.

— Вы не обратили внимания на пять дюжин носовых платков, сэр, а ведь они указаны в протоколе обыска. Но поэт Баал Га-Лаатут не такой человек, чтобы даже под страхом смерти сознаться, что для того, чтобы заработать несколько грошей, он нанялся подрубать на дому носовые платочки. Должен вам заметить, полковник, что скоро, кажется, начнет светать, а бедняга до сих пор в тюрьме.

— Что ж, — заметил Мустафа аль-Хаким, устало проводя ладонью по глазам. — Моя партия проиграна. Я имел несчастье встретиться с вами, сэр. Надеюсь, что мы, по крайней мере, сможем прочесть по такому случаю новый рассказ господина Честертона?

— В этом я сомневаюсь, — промолвил отец Браун, медленно погружаясь в безмятежную дрему после тяжелой бессонной ночи. — Во всяком случае, в ближайшие лет восемьдесят этот рассказ вряд ли будет опубликован. Мистер Честертон, увы, не слишком жалует евреев.

Неприкаянный просиял. Возникшая на его лице радостная улыбка была такой непосредственной и заразительной, что Завьер невольно улыбнулся в ответ. Эта неподдельная радость придавала парнишке особую притягательность. Непросто ему было обрести такую улыбку.