Когда стало ясно, что того и гляди здание начнут брать штурмом, Торвальд, совершенно оправданно не рассчитывая на поддержку со стороны полицейских-«псипов», взял из зала боевых искусств несколько нейропарализаторов, насадил их на рукоятки от швабр и вооружил ими несколько наиболее продвинутых в плане техники людей. Он велел им пользоваться нейропарализаторами только для отпугивания демонстрантов.

Кинувшись к чуму, есаул, узнав беглецов, взвел курок револьвера и выстрелил, никого, к счастью, не задев.

Но чукчи проснулись. Несколько человек выскочили на улицу с копьями наперевес.

— В качестве импровизированного оружия для разгона хулиганов лучше ничего и придумать было нельзя, — отметил майор. — Вот только мерзавцев было слишком много. Нечего было и надеяться выстоять против такой толпищи и удержать здание. В Центр ворвалось не менее тысячи человек. А ведь вы не крепость строили, как я понимаю, и оружия в достаточном количестве у ваших товарищей не имелось для того, чтобы сдержать натиск. Я бы лично вряд ли выдержал осаду, если бы при мне не было до зубов вооруженного полка.

«Ладно, — взял себя в руки офицер, — не хватает только, чтобы эти дикари набросились на меня! Слава Богу, у нас есть чем их умаслить!» И, обращаясь к чукчам, закричал:

Толпа прокатилась по шеренге полицейских, как газонокосилка. Четверо «псипов» погибли, несколько были тяжело ранены. Двери рухнули под напором толпы.

— Дети мои, послушайте…

Торвальд и еще несколько ребят покрепче пытались удержать винтовую лестницу, которая вела к башне и шпилю. Это, пожалуй, было единственное более или менее узкое пространство в Центре, которое можно было оборонять.

Догадываясь, какие опасения могли возникнуть у местных жителей с приходом солдат, он решил объяснить им, что явились казаки сюда не за податью, а, напротив, с дарами, среди коих — огненная вода и даже деньги. Чтобы они сами убедились в правдивости его слов, есаул подбежал к одним из сопровождавших его отряд саням, вытащил какие-то безделушки, явно заинтересовавшие хозяев, откупорил бутыль водки и вынул из кармана горсть медных монет, из которых здесь любят делать украшения и амулеты.

— Его угробили камнем, — сказал майор, опустив глаза и уставившись в пол. Наверное, он боялся того, как я восприму эту новость. Я и сам этого боялся. — Правда, он сам успел уложить нейропарализатором шестерых. Ей-богу, для желторотого парнишки это совсем даже неплохо. Ваши сородичи небось сказали бы: «Que enseingnamen», а мои — просто: «обделаться можно», но и те, и другие имели бы в виду одно: уму непостижимо, как он это сделал. Но в конце концов у него больше не осталось сил держаться, да и кто бы столько мог продержаться? В него швырнули здоровенным бульником, он упал, а потом… потом его, видимо, забили насмерть выломанными ножками стульев и набросились на второго парнишку… как его, бишь… Питерборо. Он сейчас в больнице. Он бы тоже на тот свет отправился, но тут, на счастье, аквитанцы подоспели.

— Это все ваше, дети мои! Подарки от белого царя, сына солнца!

Чукчи не верили ни ушам своим, ни глазам: неожиданная щедрость этого загадочного человека явно привела их в замешательство.

За счет весьма вольной трактовки инструкций Шэну все-таки удалось объявить Центр под протекцией Посольства. Скорее всего он добился этого, объявив, что в здании находятся мои личные вещи и люди, которые работают на меня… впрочем, это теперь не имело никакого значения. Скорее всего Гуманитарный Совет пост-фактум одобрил действия посла, поэтому он мог со спокойной совестью заявить, что все, что он предпринял, он предпринял потому, что ему показалось, что так будет лучше.

— Да-да, все это вам, но при одном условии. Вы немедленно — слышите, немедленно! — должны приготовить мне шесть нарт с оленями и отправиться вместе со мной.

К этому времени Шэн уже успел ангажировать несколько подразделений армии Торбурга, включая аквитанский легион. В составе войска было всего шесть рот, но они были превосходно подготовлены к сражениям в условиях города, но что самое главное — их амуниция выглядела поистине устрашающе. Они были в полной боеготовности, когда Шэн обратился с просьбой о помощи, и буквально через несколько минут в кабине посольского спрингера появился вертолет с войском и несколькими переносными спрингерами. Военные быстро установили винты и полетели к зданию Центра. Аквитанские воины гурьбой выскочили из кабин портативных спрингеров и тоже помчались к Центру…

Чукчей собиралось все больше. Обсуждали сказанное русским начальником, взвешивали его обещания и выдвинутые им условия. И при этом никакой нервозности. Прямота, с какой казак обратился к ним, и предложенные подарки расположили чукчей в его пользу.

Где обнаружили обезумевшую толпу, которая уже забила насмерть одного из смельчаков-защитников и теперь занималась тем, что без разбора громила и рвала все, что попадалось на глаза, — гобелены, картины, мебель, видеокассеты, музыкальные инструменты.

Бывший исправник сообщил обитателям чумов, что они приютили у себя очень опасных, совершивших немало злодеяний людей, и что преступников надо догнать, дабы подвергнуть их заслуженному наказанию. Это обращение рассеяло последние сомнения, тем более что внезапный отъезд путешественников в известной мере подтверждал правоту этого человека.

Впоследствии я узнал о том, что в отчете Гуманитарного Совета о происшествии было написано о том, что аквитанские войска к участию в разгоне толпы привлекать все-таки не следовало.

Чтобы окончательно склонить чукчей на свою сторону, офицер не мешкая начал распределять подарки — в виде своего рода задатка — и добился обещания, что сани быстро тронутся в путь.

Минут через десять дисциплина военных рухнула. В последующих сообщениях все происходящее было названо «полицейским бунтом» — древним, как мир, термином, который на самом деле означал, что силы правопорядка обезумели и со всей жестокостью обрушились на гражданское население.

Обычно чукчи медлительны в принятии решений, но, если что-нибудь задумали, ничто их не остановит — ни холод, ни голод, ни расстояния, ни усталость: они все преодолеют ради достижения цели. Есаул так преуспел в переговорах с чукчами, что два часа спустя после поспешного бегства преследуемой троицы шесть нарт с тремя оленями в каждых уже стояли у сарая, послужившего опочивальней для в стельку пьяных солдат.

— Ну а теперь пора и за голубчиков моих приниматься! — пробормотал командир себе в усы. — Пробуждение у этих обожравшихся свиней будет не столь приятным, как сон!

В итоге те обитатели Центра, которые успели забаррикадироваться в башне, уцелели, и их быстро вывели из здания. Разбушевавшихся аквитанцев привели в чувство торбургские офицеры и восстановили порядок.

По его знаку чукчи осторожно подняли казаков, завернули в меха и уложили их, негнувшихся, как поленья, в нарты.

Погибли восемьдесят человек из тех, что пошли штурмом на Центр. Здание спасти не удалось. Учиненный мятежниками пожар оказался слишком силен.

«Ну и отлично! — подумалось есаулу. — У варнаков — только два часа форы. Не позже чем через сутки я нагоню их. Конечно, они попытаются сопротивляться. Ну что ж, бой так бой! Тем лучше! Солдаты-пьянчуги будут драться с превеликим усердием, чтобы хоть как-то искупить свою вину!.. Итак, в дорогу!»

Правда это было или нет, но согласно слухам, на штурм здания Центра утилитопианцев подбили агитаторы Сальтини. Еще через два часа, когда еще не истекла немыслимо долгая Тьма, не меньше половины городских полицейских-«псипов» начали открытое вооруженное сопротивление, и на их сторону перешли муниципальные полицейские, которые еще мало что соображали в происходящем после переворота. Вооруженные стычки вспыхивали по всему городу, и Сальтини издал несколько указов: распорядился насчет уничтожения диссидентских псипиксов, отправил верные ему подразделения «псипов» атаковать здание Посольства и выставил кордон в потенциально мятежном прибрежном районе. Видимо, он планировал взять в осаду этот район столицы.

Нарты с беглецами вот уже третий час неслись со скоростью метеорита, как вдруг олени, не подававшие никаких признаков усталости, резко остановились, хотя команды такой никто не давал. Для Алексея в этом не было ничего неожиданного, но французы, впервые ехавшие в оленьих нартах, удивились.

Именно такого развития события и ждал Шэн уже много дней. Гуманитарный Совет не выдержал, и в городе было объявлено чрезвычайное положение. Хартия независимости была ликвидирована, Совет Рационализаторов распущен. Через несколько дней отец Аймерика должен был сформировать правительство и стать президентом Каледонии и главой государства. Ни для кого уже не было тайной то, что Аймерик должен был стать первым в истории премьер-министром Каледонии.

— Что случилось? — спросил Жюльен.

Выслушав все это, я долго лежал на кровати, уставившись в потолок. Время от времени ко мне заходили врачи, подсоединяли к каким-то приборам или давали таблетки. Я послушно выполнял все их распоряжения. Как только доктора разрешали, мы с Маргарет выходили прогуляться в больничный дворик и сидели там, обнявшись, под яркими лучами желтого солнца. Когда могли, плакали.

— Обычное дело! — ответил русский. — Олени способны выжимать в течение нескольких дней предельную скорость, но при том условии, что регулярно, через определенные промежутки времени, будут останавливаться, чтобы поесть. Больше трех часов подряд они не бегут. Сделав сами себе передышку, они вырывают из-под снега мох или ягель. Чтобы отдохнуть и подкрепиться, животным достаточно часа, после чего они тянут сани еще три часа.

— А нельзя ли заставить их пропустить хотя бы одну остановку?

Насколько я догадываюсь, тела Торвальда и Анны опустили в бак регенератора под пение многосотенного хора. Люди пели сочиненный Торвальдом вариант «Canso de Fis de Jovent».

— Это невозможно: если пришло время подкормиться, то — хоть убей — с места они не сдвинутся. Впрочем, не волнуйтесь. Эти замечательные создания еще выносливее собак и, как правило, восемнадцать часов из двадцати четырех находятся в пути. Вы устанете быстрее, чем они.

— Благодаря находчивости Шолема нам удалось удрать от исправника, но опасность снова встретиться с ним по-прежнему велика. Интересно, где мы сейчас? И через сколько времени достигнем Берингова пролива?

Вряд ли он был бы недоволен. Хотя наверняка я этого, конечно, никогда не узнаю.

— Если подсчеты верны, стойбище, которое мы покинули, расположено в пятистах пятидесяти километрах от Восточного мыса.

— Черт возьми, это так далеко!

Часть четвертая

— Но олени — надежные помощники. Если считать, что они бегут со средней скоростью четырнадцать километров в час, то мы преодолеем это расстояние за сорок шесть часов, включая время на остановки.

M\'ES VIS, COMPANHO

— Нестись быстрой рысью два дня и две ночи, да еще когда есаул следует по пятам, а ты не имеешь возможности подпалить ему усы, — довольно противно!

— Не преувеличивайте его возможностей. Ведь у нас, учитывая состояние, в каком оставил Шолем служилый люд, несколько часов форы. Но если даже и предположить, что отряд быстро отправится в погоню, ему все равно придется следовать за нами на оленях и, значит, и останавливаться время от времени ровно на столько, на сколько делаем это и мы.

Глава 1

— А нельзя ли ехать быстрее, а не по четырнадцать километров в час?

Поставленный мне диагноз гласил «гипертрофированная тоска». Специалистку по этому заболеванию выписали из Внутренней Сферы планет — доктора Агескис, высокую, стройную, молчаливую блондинку. То время вспоминается мне смутно. Я спал по двадцать шесть — двадцать семь часов подряд, и мне снились жуткие кошмары. То мы с Торвальдом боролись, дико вопя, то ко мне приставал как банный лист Рембо и изводил меня, требуя сострадания к собственной персоне, то Анна заявляла со сцены, что я никогда не понимал ее поэзии… в общем, всякая такая чепуха. Раз сто, не меньше, мне снилось, как падает в пропасть вездеход или как Торвальд выбирается из регенератора как раз в то время, как усаживаемся завтракать, и голова его так же обезображена, как голова погибшей Бетси. Я плакал, вскрикивал во сне, потом меня будили, чтобы я поел и размялся, а потом я снова засыпал и снова видел кошмары.

— Можно, но тогда наши олени выдохнутся на полдороге.

Но мало-помалу страшные сны отступили. Нейрозонды постепенно формировали у меня трезвое, пусть и не лишенное печали, отношение к постигшим меня утратам, снимали приступы злости и предотвращали их соединение с воспоминаниями, отыскивали моменты безумия и вычитали их из естественного чувства потери. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем меня стали держать подключенным к аппаратуре всего два часа в день, но к этому времени во время процедур я уже спал вполне сносно. Прошло еще несколько дней, и к аппаратам меня стали подключать только в целях наблюдения.

— Да, кстати, наше оружие, провизия… Я вспомнил, что в момент отъезда вы воскликнули, что это не наши сани.

Видимо, результаты наблюдения медиков удовлетворяли, как и результаты наблюдения за Маргарет, но они решили выждать еще несколько дней — для страховки.

— Так оно и есть. То ли каюры не поняли Шолема, то ли они не нашли наши нарты, но, так или иначе, вместо них они запрягли другие.

— Выходит, все наше снаряжение…

Я как раз успел заскучать от пребывания в больнице и начать интересоваться деятельностью Аймерика на посту премьер-министра (под его крыло постепенно перебирались даже некоторые «несгибаемые», поскольку он не покладая рук трудился на ниве создания каледонской автономии), как вдруг в больнице поприбавилось посетителей. Все они были с других планет и прибывали в Посольство — ученые самых разных специальностей. Разговаривать они желали исключительно о тех руинах, которые мы с Сюзанной и Робертом обнаружили в Пессималях. Вопросы так и сыпались, так и сыпались… Не мог ли, на мой взгляд, прорезанный в скалах проход быть моложе, чем сами руины? А может быть — наоборот, он был еще более древним? Какой высоты, хотя бы приблизительно, двери в домах? Не валялись ли на земле около жилищ какие-либо предметы? Лгал ли я или говорил правду, утверждая, что входил в одно из жилищ? Правду ли я говорил, утверждая, что не лгу? Ученые являлись один за другим, и все задавали одни и те же вопросы, как будто между собой они не общались.

— Осталось в деревне. Шолем только что проверил наши припасы. Их немного. Нет ни чая, ни сахара, ни консервов, ни водки, ни печенья.

— Скоро начнем голодать?

В первый день после выписки из больницы Гуманитарный Совет поселил нас с Маргарет в одной из лучших гостиниц. В то время, когда мы отправились в экспедицию, этого здания еще не существовало — его выстроила какая-то гедонская гостиничная компания, и пока здесь еще ощутимо пахло строительной пылью. На ту пору это было самое высокое здание в Утилитопии, но по старой гостиничной традиции оно представляло собой правильный параллелепипед и казалось деталью из детского строительного конструктора, водруженной посередине города.

— Ну не совсем. В моих санях сорок килограммов тюленьего мяса и несколько мешков снадобья, которое чукчи едят вместо хлеба[146]. Так что не пропадем! Хотя, конечно, мороженая тюленина не столь аппетитна, как барашек.

А вот номер оказался очень удобным. В этом смысле гедонисты были верны себе. В нем стояла немыслимых размеров кровать с пультом, с помощью которого можно было регулировать температуру и мягкость постели, имелись две ванные с душем и еще уйма всяческих удобств. Не успели мы посвятить осмотру номера и нескольких минут, как в дверь позвонили. Открыв ее, я обнаружил, что к нам с визитом пожаловал Аймерик.

— И наши карабины остались там.

— Неужто премьер-министру больше и заняться нечем, как шастать по дорогущим отелям? — шутливо поинтересовался я. — А налогоплательщики в курсе?

— Увы, из оружия у нас только револьверы… Но хватит об этом, в дорогу, друзья! Олени уже позавтракали, так что не будем терять времени. Позднее, когда и мы захотим есть, отведаем мясца.

Он усмехнулся.

Животные понесли еще быстрее, чем раньше. Подкрепив свои силы и к тому же довольно легко нагруженные, они весело бежали, подбадриваемые возгласами каюров, которые, как и русские ямщики, дают оленям ласковые птичьи имена, только на свой, суровый манер.

— Мало того — премьер-министр еще приволок дорогущего вина. — Он выразительно потряс бутылкой, и мне стало ясно, что винцо — из личных запасов Брюса. — И заказал роскошную трапезу, которую сейчас сюда доставят. Коррупция, друзья мои, — этому я успел научиться у моего старика. Так вы позволите мне войти или мне одному придется все это слопать и выпить в коридоре?

Несмотря на неплохую скорость передвижения, часы для путешественников тянулись удручающе медленно. Особенно тяготило одиночество общительных французов: Жюльен и Жак ехали теперь каждый отдельно, только с каюром-якутом, и не могли ни с кем даже словом перемолвиться.

Заказанный Аймериком обед доставили почти сразу же, поэтому сначала мы в основном выпивали и закусывали и говорили мало. Но наконец Аймерик сказал:

Прошло уже двадцать шесть часов пути, но олени не только не замедляли бег, но, наоборот, вроде бы ускоряли его.

— Вам, наверное, кажется довольно странным то, что премьер-министр — даже премьер-министр страны, которой в данное время правит Гуманитарный Совет — располагает таким количеством свободного времени. Первая новость, которую я вам намерен сообщить, заключается в разъяснении этого факта. Она также позволит мне подготовить вас к главной новости. Никакого «контактного» кризиса в Каледонии не будет. Точнее говоря, он уже миновал. — Дав нам с полминуты на то, чтобы переварить эту новость, он продолжал:

Не будем останавливаться на трудностях, которые приходилось переносить нашим друзьям в течение этого времени. Тут и пощипывание мороза, и затекшие ноги, которые надо было разминать пробежкой, и непривычные для европейцев кусочки мороженой тюленины, соскальзывавшие в пищевод, по образному выражению Жака, как обжаренные на снегу ледышки. Впрочем, в силу обстоятельств, желудку пришлось все же умерить свои претензии и довольствоваться тем, что ему давали.

— Произошло это потому, что сюда валом валит наличность с других планет, а уж это происходит потому, что тысяч, наверное, восемь ученых уже заняты обследованием тех развалин, которые вы обнаружили в Пессималях, Жиро.

Беглецы даже не заметили, как пересекли последние реки Азиатского континента — Амгуэму и Нутепсим, замершие под снежным саваном. По их расчетам, они находились неподалеку от Колючинскои губы, чуть южнее того места, где этот залив пересекает Полярный круг.

— В это число входят те две тысячи, которые навещали меня в больнице и задавали одни и те же вопросы?

К несчастью, вот уже несколько часов, как тундру укутал густой туман, и Шолем не видел больше вехи, которые расставляют чукчи, размечая дорогу. И тогда на помощь развитой у сына природы интуиции пришел компас.

Время от времени раздавался звонкий треск, словно пушки стреляли в тумане.

Аймерик хихикнул.

Жюльен, хотя и замерз он не знаю как, и желудок его бунтовал от голода, попытался шутить.

— Эй, Жак, — крикнул он другу, — позволь мне все-таки послать проклятье твоей морской болезни: если бы мы сели на пароход первого октября, то уже четыре месяца нежились бы на фазенде Жаккари-Мирим, в рубашках с коротким рукавом, в гамаках и с непременным веером.

— Что угодно, но только не морская качка! — послышалось в ответ сквозь мелодичный звон ледышек, покрывших бороду Жака.

— Понимаю, тебе, наверное, это жутко надоело. Но это было нарочно. Они должны были удостовериться в том, что ты говоришь правду. Между прочим, я выразил официальный протест от твоего имени — заявил, что подобное умственное истязание мешает твоей неврологической реабилитации.

Жюльен хотел уже бросить новую шутку, как вдруг с уст Алексея, ехавшего, как всегда, в первых нартах, сорвался возглас удивления. Пелена тумана разорвалась, и в сотне метров от путешественников возникли внезапно очертания великолепной трехмачтовой шхуны, темный корпус которой четко выделялся на белом фоне.

Я смутно помнил о том, что пару раз мне снились руины в горах.

— Корабль! Друзья мои, корабль! — воскликнул Алексей.

— Ну, значит, теперь они убедились в том, что я не врал.

— Корабль! Мы спасены! — обезумев от радости, закричали что есть силы французы.

Это радует.

Олени остановились у судна, закованного во льды. Нетрудно представить, с каким восторгом прочитали наши беглецы выведенное на борту золотыми буквами слово «Вега»!

— Жиро, я-то знаю, что ты бы врать не стал, как знает любой, кто с тобой знаком, но дело слишком важное для того, чтобы Гуманитарный Совет поверил на слово. К счастью, столь же правдивыми оказались рассказы Сюзанны и Роберта, а не то эти въедливые ученые мужи еще долго трепали бы тебе нервы, выясняя, а вдруг кто-нибудь из вас троих все-таки привирает. Для них было главным узнать о том, что руины — не самоделка. Нет-нет, я нисколько не преувеличиваю. Это оказалось намного важнее, чем отношения Каледонии с Гуманитарным Советом.

ГЛАВА 20

Теперь ученые удостоверились в том, что все вы не лжете, и завтра ты отправишься на прогулку по руинам — прости, но это приказ. Если понадобится, меня поддержит Шэн. Побываешь там, посмотришь — освежишь воспоминания. Ученые настаивают на том, чтобы ты немедленно отправился туда, боятся, как бы ты не наслушался всякой досужей болтовни — а болтают по этому поводу, уж ты мне поверь, предостаточно. Так что я очень надеюсь, что у вас сегодня нет никаких планов на вечер…

Маргарет хитро усмехнулась и притворно хрипловатым голосом проговорила:

Профессор Норденшельд[147]. —В поисках Северо-восточного прохода из Атлантического океана в Тихий. —Экспедиция 1878 — 1879 годов. —Гостеприимство шведского ученого. —Взбунтовавшийся компас. —Отклонение от маршрута. —Спешное отправление. — Компенсация потерянного времени. — Берингов пролив. —Казаки. —Оленья трапеза. — Своенравие животных. —Пешком по льду. —Нормандский говор. —Канадские охотники. —Смерть от холода. —Последняя сотня метров первого этапа путешествия из Парижа в Бразилию по суше.

— Ты видишь, какой у нас огромный номер? Нам бы успеть тут везде полежать.

Имя выдающегося шведского ученого, сумевшего осуществить то, чего не удалось добиться ни английским, ни голландским его предшественникам, популярно во всех без исключения цивилизованных странах. Поскольку у нас, во Франции, все знают профессора Норденшельда, прославившегося своими арктическими исследованиями, мы ограничимся лишь кратким, необходимым для ясности нашего повествования рассказом о последней его экспедиции, совершенной в 1878 — 1879 годах на парусно-паровой шхуне «Вега».

Аймерик скорчил гримасу. Он почему-то воспринял это высказывание Маргарет всерьез. Немного выждав, но так и не дождавшись, что он поймет, что это была шутка, я осведомился:

— Ну хорошо. У какого спрингера я обязан завтра появиться и в какое время?

Целью этого отважного предприятия было обогнуть сибирское побережье Северного Ледовитого океана и достичь через Берингов пролив Японии и Китая, освоив тем самым северо-восточный участок североморского пути из Атлантического океана в Тихий. Ученый-путешественник считал, что во вторую половину августа вполне возможно пройти по морю вдоль северного берега Сибири, по крайней мере, до мыса Челюскин на полуострове Таймыр. Теплые потоки воды, приносимые Обью, Енисеем и Иртышом, уверял он, освобождают ото льдов побережье даже за мысом Челюскин, а встречное течение, подгоняемое ветрами, дующими здесь в августе, относит льды к восточному берегу Новой Земли, где они и тают в конце указанного месяца.

Аймерик сказал мне, где и когда я должен быть. Я немного удивился тому, что стартовать надо было так поздно — под вечер, но потом уразумел, что мне предстояло преодолеть два часовых пояса к западу. Даже по прошествии времени из-за того, что Пессимали были так хорошо видны из Содомской котловины, я думал о них как о «близких», а ведь на самом деле видны оттуда были только самые высокие пики.

Это предположение, казалось, подтверждалось данными, которые были собраны русскими исследователями побережья Северного Ледовитого океана. Двадцать пятого августа 1843 года путешественник А. Ф. Миддендорф[148] с холмов, расположенных на побережье Таймыра, видел, насколько хватало глаз, чистое ото льда море. А за девяносто лет до этого лейтенант Прутищев, выйдя из устья Лены, смог достичь бухты Оленек и, перезимовав здесь, первого сентября добрался почти до мыса Челюскин. Второго сентября 1736 года экспедиция лейтенанта Харитона Лаптева[149], не встретив нигде льда, если не считать устья реки Хатанга, дошла до мыса, находившегося в девяноста километрах от мыса Челюскин.

Потом говорить было почти не о чем, но мы с Аймериком были аквитанцами, поэтому еще с час говорили ни о чем.

Для той части океана, которая заключена между дельтой Лены и Беринговым проливом, давно уже были составлены довольно точные карты. Отважные китобои ходили в этих водах еще в середине XVII века. В 1648 году русский казак Дежнев[150] проплыл морем от Колымы до Анадыря. В 1735 году лейтенант Лассениус[151], отправившись от устья Лены к Берингову проливу, сразу же застрял во льдах и во время зимовки вместе с пятьюдесятью двумя своими спутниками погиб от цинги. На следующий год не повезло и Дмитрию Лаптеву. Но в 1739 году он смог перезимовать в устье реки Индигирка, а в 1740 году добраться до мыса Баранова. Частичная или полная неудача этих экспедиций объяснялась несовершенством кораблей.

После того как он ушел, мы с Маргарет усладили друг друга ласковым массажем и любовью, еще перекусили и наконец сладко уснули, как влюбленные, у которых нет никаких забот.

Это было чудесно. В ту ночь мне приснились Торвальд и Рембо, и проснулся я грустным, но сон сам по себе был приятным. Открыв глаза, я сказал:

Среди отважных мореплавателей, внесших свой вклад в изучение этого региона, мы находим и имя капитана Кука[152], который достиг сто восьмидесятого градуса восточной долготы, если вести отсчет от Гринвичского меридиана. Наконец, в 1855 году американский капитан Роджерс добрался до сто семьдесят шестого градуса восточной долготы, а в 1856 году английский китобой Лонг, пройдя дальше, чем его предшественники, вышел к Чаунской губе, у сто семьдесят восьмого градуса восточной долготы.

— Я люблю тебя, — и сам не понял, кому я это сказал, но от звука моего голоса проснулась Маргарет, и я еще раз повторил эти слова, чтобы она не сомневалась в том, что они были предназначены ей.

Профессор Норденшельд первую половину 1878 года посвятил подготовке экспедиции, снаряженной на щедрые пожертвования друзей науки: одну треть всех расходов взял на себя король Швеции, а остававшиеся две трети — Сибиряков[153] и Оскар Диксон[154], вольный купец из Гетеборга[155] уже оплативший ранее шесть арктических экспедиций.

Экспедиция под общим руководством Норденшельда отправилась на четырех кораблях. Профессор находился на флагмане — «Веге». Это построенное специально для арктических плаваний трехмачтовое судно водоизмещением в триста пятьдесят тонн под парусом могло идти со скоростью девять-десять узлов[156] и при паровом двигателе мощностью шестьдесят лошадиных сил — шесть-семь. Вел шхуну ветеран полярных походов лейтенант Паландр. В состав экипажа входили девятнадцать первоклассных моряков королевского флота и три матроса-китобоя.

* * *

Другие суда назывались «Лена», «Экспресс» и «Фрейзер». Первое, под командой лейтенанта Христиана Йохансена, должно было прокладывать «Веге» путь до устья Лены, а оттуда подняться по реке до Якутска. Остальные два, с товарами для Сибири, собирались пройти по Енисею и вернуться в Европу с зерном. Так что найти Северовосточный проход «Веге» предстояло одной.

Нашим гидом был пожилой мужчина по имени Аль-Кениль, из колонии под названием Новоисламская Палестина, с планеты Стреземан. Человеком он оказался приятным, типичным ученым, из тех, что не большие любители отвечать на вопросы. Однако, как ни странно, задав ему несколько вопросов, я понял, что он отвечает на них с превеликой охотой.

Флотилия вышла из порта Тромсе[157] двадцать первого июля. Двадцать девятого июля увидели берег Новой Земли, первого августа прошли Югорский пролив к югу от острова Вайгач, благополучно пересекли Карское море, обогнули северный мыс полуострова Самоедов и к десятому августа прибыли в порт Диксон, расположенный к востоку от устья Енисея. Здесь «Экспресс» и «Фрейзер» покинули «Вегу», сопровождаемую отныне только «Леной».

Скорее всего ему просто до смерти хотелось поговорить о руинах хоть с кем-нибудь, кто еще не знал их так хорошо, как он сам. Но, видимо, ему были даны распоряжения не давать мне такой информации, какая могла бы мне потом послужить подсказкой при ответах на его вопросы.

Девятнадцатого августа оба корабля салютовали артиллерийскими залпами мысу Челюскин, на котором матросы обоих экипажей в память о своем пребывании сложили из камней пирамиду. А в ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое августа недалеко от устья Лены капитан Иохансен распрощался с «Вегой» и направился к своей цели.

Первого сентября «Вега» прошла неподалеку от устья Индигирки, свернула на юго-восток и седьмого сентября, чуть ли не вплотную подойдя к берегу, остановилась среди крупных льдин. Члены экипажа в первый раз лицезрели чукчей, а те — корабль.

А сам он задавал мне вопросы, стоило нам пройти очередные три метра. Все следы, которые вблизи от древнего поселения оставили мы со Сьюзен и Торвальдом, были старательно помечены. Сначала Аль-Кениль провел меня вдоль них, но ничего нового я не увидел. Находясь здесь в тот день, когда мы обнаружили развалины, я всеми силами старался уговорить Сьюзен вернуться в машину, чтобы ехать дальше. Сейчас было светлее, чем в тот день, и я намного лучше рассмотрел фонтан, и он показался мне еще более похожим на фонтан — вот, собственно, и все. Я понятия не имел о том, что каменная кладка фонтана и домов скреплена с помощью лазера. Но в свете того, что отверстие в скалах также было вырезано с помощью лазера, эта новость меня не очень удивила.

Двадцать восьмого сентября у восточного берега Колючинской губы судно окончательно зажали льды, и достичь цели, до которой оставалось уже совсем немного, удалось только следующим летом — восемнадцатого июля 1879 года.

Удивило меня другое. Высота дверей не превышала полутора метров, ненамного больше была и высота потолков в комнатах, куда вели двери. Во всех дверных проемах имелись дырки одного размера и одной формы, словно некогда в них монтировались идентичные, стандартные двери. Аль-Кениль сообщил, что археологи обнаружили следы меди и цинка во всех этих углублениях. По всей вероятности, двери висели на бронзовых петлях.

Нетрудно представить себе волнение французов при виде корабля, вызвавшего у общественности столь большой интерес и покинувшего Европу за два месяца до их отъезда из Парижа.

В одной из более просторных комнат стены были украшены резьбой, покрытой слоем копоти.

— «Вега»! — прокричал Жюльен. — Мы спасены!

— Вероятно, здесь сжигали жертвоприношения в более позднее время, но кто знает? А может быть, пользовались масляными светильниками. Но мы обследовали стены рентгеновскими лучами, и хвала Аллаху за то, что они покрыты копотью.

— «Вега»! — подхватил Жак. — Оазис из дерева и металла в ледовой пустыне! Прощай, мороженая тюленина! Прощай, полярная снедь! Прощай, есаул с казаками!

Он вытащил из кармана пачку снимков и продемонстрировал резьбу, обнаруженную с помощью рентгеновского исследования стен.

— Подождите, друзья, — прервал их Алексей. — Поосторожнее и поскромнее. Не забывайте, что мы пока что — нарушители закона, а «Вега» хоть и под шведским флагом, но находится в русских водах.

— Да, это действительно так, — согласился Жюльен.

— Я не сомневаюсь, конечно, в благородстве всемирно известного шведского ученого: гений всегда великодушен. Однако мы не имеем права ставить знаменитого исследователя в щекотливое положение, воспользовавшись его гостеприимством.

— Вот это — видите? — похоже на периодическую таблицу химических элементов, вот только составлена она в обратном порядке. А это скорее всего цифровая система. Знак, похожий на тройную стрелку, по-видимому, является эквивалентом знака «Е» в нашей системе счисления — им обозначают погрешность. Большую часть других рисунков мы пока не понимаем, но они явно содержат какие-то ключи.

— Вы правы, но мы ничего не скажем ему о наших приключениях, попросим только провизии. На это у нас уйдет всего лишь час, а там — прямо в Америку!

— Вы сказали, что копоть, покрывавшая резьбу…

Экипаж корабля видел приближавшиеся сани, но, приняв путешественников за местных жителей, не проявил к ним никакого интереса. Й тем больше удивились на шхуне, когда Алексей обратился к мореплавателям по-немецки, а Жак и ЖюЛьен — по-французски. Друзьям оказали теплую встречу. В кают-компании[158] им радостно жали руки и громко приветствовали возгласами «Добро пожаловать!». Господин Норденшельд, всячески выказывая радушие, представил гостям свой синклит[159], состоявший из известных ученых и путешественников. Затем — что не менее важно! — их вкусно накормили. Во время трапезы друзья удовлетворяли, насколько это было возможно, любопытство своих чудесным образом встреченных хозяев.

— А теперь, господа, поскольку вы подкрепились, я распоряжусь приготовить вам каюты: ведь вы наверняка нуждаетесь в отдыхе! — любезно предложил глава арктической экспедиции. — Чувствуйте себя как дома.

— Я сказал: хвала Аллаху, что она образовалась. Микроскопические исследования показали, что она формировалась год за годом, слой за слоем, и никто не пытался ее стирать. На протяжении по меньшей мере двух нансенских тысячелетий жители этого города жгли в этом помещении какой-то животный жир, хотя за последние три столетия слои копоти стали тоньше, и это позволяет предположить, что что-то пошло не так. Нансенский год, как вы, вероятно, знаете, составляет три целых две десятые стандартного года, следовательно, мы можем смело говорить о том, что в течение шести тысяч лет здесь существовало постоянное поселение.

— Господин профессор, — почтительно произнес Жюльен, — мы выражаем вам нашу искреннюю признательность, но позвольте отклонить столь лестное предложение и попрощаться.

— Как, уже? — удивился ученый. — Но это же невозможно!

— Deu! — воскликнул я, потрясенный до глубины души. — Так ведь это значит, что они жили здесь во время древнего лета…

Аль-Кениль покачал головой.

— Представьте себе, будто перед вами — англичане, заключившие пари на определенный срок, за который они обязаны совершить кругосветное путешествие. Или предположите, что мы, руководствуясь высшими интересами, не можем больше задерживаться здесь… Наконец, нельзя исключить и того, что нам просто не хочется, чтобы кто-то опередил нас, и поэтому, невзирая на смертельные опасности, мы устремляемся дальше… Простите нас за то, что так торопимся. Поверьте, мы сами глубоко огорчены тем, что обстоятельства не позволяют воспользоваться вашим высоко ценимым нами гостеприимством. Но, перед тем как покинуть вас, позвольте обратиться с просьбой, во-первых, сообщить точно, на какой широте и долготе мы находимся, во-вторых, указать точное направление на Восточный мыс и, в-третьих, снабдить нас оружием и провиантом.

— Нет, к тому времени здесь уже никто не жил. Кем бы они ни были, что бы собой ни представляли, углеродная датировка последнего слоя копоти показывает, что он образовался примерно двадцать тысячелетий назад — приблизительно в семнадцатом тысячелетии до нашей эры.

— Охотно, господа! Но мы расстроены тем, что ваша просьба столь скромна. Вот карта местности, где вы найдете все необходимые топографические указатели.

— Но как же… Ведь эта планета не настолько древняя, а здесь была только одноклеточная жизнь, и…

Жюльен со знанием дела пробежал глазами этот великолепный подробный план и не мог сдержать удивления:

Я запнулся. Я даже не мог осмелиться подумать о том, что это может означать.

Аль-Кениль снова покачал головой.

— Как? Мы на шестьдесят километров севернее Полярного круга?! Шли на северо-восток, а выходим к северу от бухты Коцебу!

— Если вы направлялись к Восточному мысу, то, значит, слишком резко брали влево, — заметил Норденшельд.

— Мне здорово нагорит за то, что я вам все это рассказываю, но для меня нестерпима мысль о том, чтобы держать в неведении человека, обнаружившего такую важную находку. Понимаете… Из-за того, что на Нансене была обнаружена жизнь, и из-за того, что Каледония и Земля Святого Михаила отказались от терраформирования, здесь вообще не были проведены многие из стандартных исследований, а какие-то, наоборот, были проведены. Существуют записи, но их никто никогда не анализировал. Теперь, когда мы знаем, что надо искать и где искать, при анализе старых записей мы обнаружили на дне морей кораллы, нашли серии воронок от взрывов, с помощью которых древние обитатели планеты пытались изменять русла рек. Есть надежда, что нам удастся обнаружить древнюю технику этого народа в туманности Оорт или на астероидах. Нансен был терфомирован, хотя и не очень успешно, задолго до того, как об этом задумалась наша цивилизация. И теперь встает вопрос о том, что же мы такое обнаружили: цивилизацию сходного с нашей уровня, опоздав на двадцать тысячелетий, или, вероятно — всего лишь вероятно, — свидетельство существования ранее неизвестной высокоразвитой цивилизации, которая по какой-то причине погибла до наступления на Земле последнего ледникового периода.

— Никак не могу объяснить себе эту ошибку. Мы двигались в течение четырех часов в плотном тумане, но точно по компасу… Разве только стрелка отклонилась…

«Наверное, — подумал я, — у себя на родине Аль-Кениль — прекрасный университетский преподаватель».

— Вполне вероятно. Во время северного сияния намагниченная стрелка подвержена негативным воздействиям, и чувствительность ее теряется. Этот феномен достаточно распространен, так что в вашем случае могло произойти то же самое.

Он взмахнул длинными изящными руками, плавно обвел ими круг, как бы пытаясь обнять древнее поселение, и сказал:

Жюльен вынул компас из кармана и сверил его с судовым компасом, укрепленным в футляре возле стола кают-компании. Профессор не ошибся: ручной компас словно взбесился.

— Теперь, когда мы знаем, что руины истинные, что это — не подделка, встает вопрос о том, какая из цивилизаций, поисками которых так долго занималось человечество, оставила нам этот подарок: марсиане или атланты?

Теперь, когда известна причина отклонения магнитной стрелки, легко представить себе, какие могли бы быть трагические последствия, если бы не чудесная встреча со шхуной, заточенной в ледовой гавани.

* * *

Маршрут с поправками нанесли на карту, и Жюльен, получив новый компас, поднялся, чтобы попрощаться. Видя, что все трое твердо решили продолжить свой путь, глава экспедиции не стал больше их задерживать.

После возвращения у меня состоялась долгая беседа с Шэном. Он хотел взять меня на постоянную работу в Гуманитарный Совет, и это показалось мне очень странным, если учесть, сколько всяких несчастий случилось вокруг меня. Шэн говорил о том, что на моем месте вряд ли у кого-либо получилось лучше, и о том, как много бы я потерял, если бы не попал на Нансен.

— Ну что ж, — сказал он, дружески пожимая им руки, — больше я ничего не могу для вас сделать… Старшина-артиллерист приготовит для вас оружие и боеприпасы, а кладовщик — продукты. Хоть это избавит вас от материальных забот. Повторяю, мне хотелось бы вам помочь гораздо больше. И последнее: есть ли у вас новости из Европы?

Даже не знаю, почему я так упорно отказывался от его предложения — может быть, потому, что хотел получить больше времени на раздумья. В итоге Шэн сообщил мне о том, что за все трудности, которые мне довелось пережить, и за полученные психологические травмы мне предоставляется особый отпуск и бесплатная транспортировка на спрингере с Нансена и обратно. Поэтому я мог смотаться в Нупето на несколько недель и, при желании, вернуться. Более того: если бы я официально объявил Маргарет моей невестой, она могла отправиться со мной. Это предложение показалось мне заманчивым, тем более что Маргарет очень хотела побывать в Новой Аквитании.

— Нет, как будто ничего, что могло бы вас заинтересовать, хотя мы отбыли через два месяца после вас.

— А у меня есть для вас новость, — вмешался Алексей, который до этого молчал. — Рад сообщить, что ваш коллега, отважный капитан «Лены», благополучно прибыл в порт Якутска, осуществив тем самым подвиг, доселе еще не виданный. Его успех — предвестник удачного завершения вашего проекта, к которому прикованы взоры всего света.

Глава 2

— Ах, господа, лучшей вести вы не могли мне сообщить! Сколь же должен я быть благодарен случаю, сведшему нас! Я говорю вам не «прощайте», а «до свидания»! Позвольте же от всего сердца пожелать вам успехов в ваших деяниях!

У выхода из кабины спрингера нас встретила Гарсенда и крепко обняла нас обоих.

— До свидания, господа! — ответил Жюльен. — Мы искренне вам благодарны и никогда не забудем ученых «Веги» и знаменитого руководителя экспедиции!

— Ты надела подаренную мной одежду! — воскликнула она, окинув взглядом Маргарет.

Трое путешественников, поддержанные как морально, так и материально, разместились в нартах и помчались по ледовым просторам, оставив за спиной быстро растаявший вдали темный корпус и ажурные снасти «Веги».

— Яп. Только в ней я более или менее сносно выгляжу для торжественных случаев. Нам ведь, наверное, предстоит побывать при Дворе?

Путь, предложенный Норденшельдом, вел в отличие от предполагавшегося ранее не к Восточному мысу, а к самому крупному из островов Диомида, расположенных в центре Берингова пролива, и завершался непосредственно у мыса Принца Уэльского. Этот маршрут был на тридцать километров короче прежнего, протяженностью в двести двадцать четыре километра, что с лихвой окупало часы, проведенные на борту «Веги».

— О конечно, — кивнула Гарсенда. — Не сказать, чтобы принц-консорт в восторге от этой идеи, но для него слишком важна встреча с важными персонами с другой планеты, тем более что одна из этих персон — Жиро, которого здесь у нас считают героем, как ни крути. Мы могли бы сразу же отправиться спрингером во Дворец, но прием там начнется не раньше чем через час, и поэтому я предлагаю прогуляться по Нупето.

Правда, оставались еще опасения, как бы отклонение от маршрута из-за тумана не было бы слишком большим и не дало преимущества их врагу есаулу, если он все еще гонится за ними.

Я был очень благодарен Гарсенде за то, что она встретила нас. Пока мы шли пешком от Посольства до Дворца, они с Маргарет болтали, как закадычные подружки, а у меня было время предаться собственным размышлениям. Арктур, по обыкновению, испускал красноватое сияние, цвета и тени были яркими и глубокими, но до сих пор я никогда не замечал, что на самом деле на Уилсоне существовало всего три цвета — черный в тени, темно-красный на камнях и почве и довольно странное сочетание голубого с серым — там, где росли живые растения. Проведя столько времени на Нансене и глядя теперь на родной город, я отмечал, конечно, определенное разнообразие, но проявлялось оно большей частью в оттенках цвета. Если бы я не вырос здесь, я бы счел здешний пейзаж почти монохромным.

Друзья радовались, видя, как быстро неслись по смерзшемуся снегу подгоняемые якутами олени. Напружинив мышцы, энергично отталкиваясь ногами, вбирая воздух раздутыми ноздрями, эти красавцы, соперники лани, словно понимая, какую надежду возлагали на них беглецы, пробегали в среднем шестнадцать километров в час и затрачивали на еду и отдых совсем немного времени.

Уже пролетели двенадцать часов, отведенные на новый маршрут, и по чуть заметному наклону заснеженного поля друзья наконец определили, что земли проклятого полуострова остались позади.

По улицам ходили люди, но Гарсенда отгоняла немногих встреченных нами знакомых свирепым взглядом. Ну хотя бы аквитанская merce еще не совсем погибла. Многие женщины были одеты примерно так же, как Маргарет, — в модифицированные варианты каледонского костюма. Видимо, это были представительницы новой ветви движения межзвездников, про которую рассказывала Гарсенда. Краем уха я расслышал, как она рассказывала Маргарет о том, что неотъемлемой деталью новых нарядов стали потайные карманы, в которых удобно было носить маленькие раскладные нейропарализаторы. Только теперь я понял, что в костюме Маргарет было предусмотрено как минимум семь таких карманов.

Оглушительным «ура!» приветствовали путешественники льды Берингова пролива, по которым плавно скользили их нарты. Жак Арно, бросивший вызов морской болезни, готов был повторить в десятый раз, что лучше всего океан неподвижный, как вдруг Шолем, оглянувшись, испустил яростный вопль:

Я вынужден был признаться в том, что, хотя «а-ля каледонская» мода мне не очень была по душе, здесь она многим явно приглянулась. Теперь на улицах стало меньше ослепительных красоток, на которых пялили глаза мужчины, и стало намного больше женщин, на которых никто не обращал внимания.

— Казаки!

И в тот же миг запыхавшиеся олени резко остановились. Грациозно повернув к каюрам свои головы, животные напомнили, что им нужна еда, которой они на льдах пролива не видят. Пока якуты доставали из саней предусмотрительно запасенный для оленей корм, друзья в вынужденном бездействии смотрели туда, где на расстоянии двух километров выделялся черной полосой на белом снегу санный поезд.

Когда мы шли по Молодежному Кварталу, я не заметил ни одного человека в «старорежимной» одежде и из-за этого почувствовал себя персонажем из доисторических времен. На самом деле та одежда, которую я носил до отбытия в Каледонию, уже пару лет как начала выходить из моды, но я никак не ожидал, что она напрочь исчезнет за такое короткое время.

— Вот мерзавцы! — проворчал Жюльен. — Достанет ли у них наглости преследовать нас на американской земле?

— Да что значит для них переход границы в этом пустынном месте и без свидетелей? — заметил Алексей. — К тому же мы еще не на американском берегу.

Но не так-то сильно я из-за этого переживал. После приема во Дворце надо было пройтись по магазинам и приобрести такую одежду, чтобы не ошарашивать прохожих своей немодностью.

— А разве те скалы, приблизительно в двух километрах отсюда, которые образуют острова Диомида, — не владения Соединенных Штатов? — спросил Жак.

При Дворе я бывал неоднократно — с отцом, когда был помладше. Поэтому ритуал королевских приемов мне был знаком, но теперь мне бросились в глаза кое-какие мелочи, на которые, будучи ребенком, я внимания не обращал: скучающие физиономии придворных, излишняя вычурность унылого декора арок, безнадежно устаревшие фанфары. Словом, все это теперь напоминало мне дешевые декорации для детского спектакля.

— Я точно не знаю, — сказал Жюльен. — Но Алексей правильно говорит: какое до этого дело таким охотникам за людьми!

Еще более удручающее впечатление производила Исо. Нет, одета она была, спору нет, неплохо. Платье подчеркивало ее широкие бедра, а чересчур маленький подбородок не так бросался в глаза за счет пышного гофрированного воротника. Придворные портные постарались на славу. Но при этом Исо как бы не понимала, на каком она свете. Она казалась такой рассеянной, словно все вокруг нее происходит во сне.

— Эй, Шолем, — прокричал Алексей, — что они сейчас делают?

— Тоже остановились: олени едят, — ответил якут, обладавший такой остротой зрения, что ему не нужен был никакой бинокль.

Гарсенда наклонилась и прошептала мне на ухо:

— Но трудно все-таки надеяться, что мы сохраним эту дистанцию, — предостерег Алексей. — Им так не терпится схватить нас, что они готовы бросить оленей и устремиться к нам бегом. И посему, думаю я, самое разумное — приготовиться к бою.

— Ходят слухи, будто бы он бьет ее и запугивает, чтобы удержать за собой место консорта.

— Вы говорите, самое разумное, — по-моему же, это единственное, что остается нам делать, — произнес Жюльен.

Уж не знаю насчет Исо, но во время церемонии я обнаружил, что многие другие при Дворе были весьма навеселе, в том числе — и сам Маркабру. Так что впечатление скуки и невнимательности вполне могло проистекать их того, что у некоторых придворных косили глаза.

— Ну что ж, борьба по всей линии фронта! — воскликнул Алексей. — Поспешим же добраться до ближайших скал, чтобы было где укрыться.

Отчасти на все это я обращал внимание потому, что помнил, каким великолепным казался мне Дворец в детстве. А вот Маргарет потом говорила мне, что была просто очарована. Да и потом, она так старательно исполняла все поклоны и реверансы, что, кроме блеска и роскоши, ничего не заметила.

— А олени пойдут?

Я порадовался за нее — тем более что в своем примодненном каледонском наряде она выглядела… нет, не то чтобы хорошенькой или красивой, но вполне достойной. Никто не осмелился бы посмеяться над ней.

— Попробуем.

— Хозяин, казаки двинулись! — прервал друзей Шолем, не спускавший глаз с противника.

Наконец церемония завершилась и нам позволили удалиться через одни из южных ворот. Я знал, что мне нужно будет встретиться с Маркабру наедине, поскольку Аймерика, которого я планировал избрать моим секундантом, не было, и бросить ему вызов, но с этим можно было подождать. А сразу же после приема мы с Маргарет и Гарсендой собирались поужинать в «Синей свинье», моем излюбленном заведении на окраине Молодежного Квартала, которое, как утверждали в последних письмах Гарсенда и мой отец, нисколечко не изменилось.

Один из оленей в первой упряжке, улегшись на снег, отказался подняться. Проводник ударом ножа перерубил ремень, связывавший его с нартами. Остальные животные лениво, очень недовольные, встали и побежали трусцой, время от времени оборачиваясь к оставшимся сзади охапкам ягеля.

Однако этому не суждено было случиться. Когда мы вышли из Дворца и оказались во Дворе Миндального Деревца, выяснилось, что там нас поджидал Маркабру и десяток его прихвостней в старорежимных костюмах. Разглядев их получше, я увидел, что у всех имеется нашивка «Patz». Ну что ж — хотя бы Маркабру решил драться со мной один на один.

Казаки приближались довольно быстро.

Я завел руку за спину. Там никого не было. Краем глаза я увидел, как Гарсенда ведет Маргарет к скамье и уговаривает ее шепотом:

— Гром и молния! — крикнул Жюльен. — Так мы никогда не доберемся до островов! Готовьте ружья!

— Сиди смирно, не отвлекай его. Все будет в порядке.

— Проклятие! — сильно побледнев, проговорил Жак в отчаянии. — Они же вместе с боеприпасами в ящиках с двойными стенами, завинченными болтами! Чтобы открыть их, нужен специальный ключ!

— Разбей топором один из ящиков.

Удостоверившись в том, что donzelhas, находящиеся под моей защитой, в безопасности, я полностью переключился на решение назревшего вопроса. Покачался с носка на пятку, убедился в том, что позади — ровная стена, на пути к которой нет никаких препятствий, и заговорил с Маркабру по-аквитански:

— Но от удара все взлетит на воздух.

— Ах как это приятно — вернуться домой и увидеть принца-консорта в блеске славы. Знаешь ли, Маркабру, дружище, я так и не успел поблагодарить тебя за то письмо, в котором ты в красках описал пародии межзвездников на твое безвкусное тряпье… ведь ты же помнишь то письмо и те насмешки, о которых я говорю, — громадные фаллосы, свисающие между ягодиц? Знаешь, я хохотал целый день, прочитав то письмо.

Внезапно олениха в первой упряжке, где оставалось только двое животных, жалобно закричала, когда на нее опустился кнут каюра. Через сотню метров остановились и вторые нарты. Наконец олени, впряженные в третьи нарты, заразившись примером своих сородичей, тоже улеглись, проявляя упрямство и своенравие. Всего пятьсот метров отделяли беглецов от островов — единственной надежды на спасение.

Ведь если бы они знали о том, как когда-то мы вшестером или всемером заводили тебя в спальню дома твоего отца и пользовали как женщину и как ты тогда плакал и канючил, потому что тебе казалось, что нас мало…

К счастью, у казаков происходило то же самое: обессиленные олени падали один за другим. Преследователи, выскочив из саней, кинулись в сторону скал, выступавших изо льдов. Впереди, злобно вопя, с карабином в руках и без шубы, которую он сбросил, чтобы легче было бежать, несся есаул, и весьма скоро он был уже у саней, брошенных беглецами. Сами же друзья, тяжело дыша, укрывшись за крутыми скалистыми выступами, приготовились отражать атаку из револьверов.

На самом деле все эти оскорбления были ни к чему — : ведь я уже вызвал его на бой без правил в письме, но сердце мое распалилось безмерно от забытой жажды славной драки, и потому меня посетило небывалое вдохновение. Проще всего было обрушить мой творческий порыв на маниакальную гетеросексуальность Маркабру. Именно эта его склонность делала его предметом постоянных насмешек в Молодежном Квартале.

— Как бы этот проклятый не воспользовался нашими нартами! — закричал Жюльен. — Честное слово, так и есть! Олени пошли!.. Послушайте, Алексей, попросите у Шолема топор. Я решил во что бы то ни стало открыть ящик с оружием, даже если и подорвусь. Хочется все-таки доставить себе удовольствие разрядить обойму в этого идиота!

— А знаешь, мой самый старый из самых старых друзей, обладатель самой жирной задницы на свете, пожалуй, что в постели ты будешь поинтереснее, чем твоя королева-тупица. Поэтому тебя и поимело такое число мужчин, что и представить трудно.

— Если старик канадец может вам чем-то помочь, не стесняйтесь. Я к вашим услугам, — прозвучал рядом спокойный голос, растягивавший слога на манер крестьян из Нижней Нормандии.

Тут он не выдержал и со звоном выхватил шпагу. Тень стены падала на его лицо. Он одарил меня испепеляющим взглядом и процедил сквозь зубы на терстадском:

Путешественники, удивленные не меньше, чем если бы они услышали, как белый медведь запел «Боже, храни королеву!»[160], резко обернулись и увидели огромного роста мужчину с добродушным выражением лица и широко открытым в улыбке ртом.

— Твоя сучонка жутко уродлива, а за час до вашего прибытия я трахал Гарсенду.

— Разрешите представиться, перед вами Жозеф Перро, родом из Квебека, в Канаде. Я к вашим услугам — вместе с моими братьями Эсташом и Малышом Андре… Эй, ребятки, сюда… Эсташ! Малыш Андре!

— О, какая речь, — насмешливо отозвался я. — Как поэтично звучит твой аквитанский, que merce, старый друг.

Тотчас подкатили на лыжах два богатыря, в меховых одеждах, с винтовками за плечами.

Я не стал переходить на терстадский — нарочно, поскольку знал, что с аквитанским у Маркабру всегда были проблемы. Все, чем я мог его уязвить, работало на меня. Я понимал, что и так могу одолеть его, но мне нужно было добиться того, чтобы победа досталась мне как бы без особых усилий. Он шагнул ко мне, но я успел выхватить свой нейропарализатор, и Маркабру на миг замер. Я воспользовался этим моментом для того, чтобы еще сильнее разозлить его.

— Мы просто охотники, — пояснил Жозеф. — Когда я услышал, что вы разговариваете на нашем языке, у меня заныло под ложечкой.

Шестеро мужчин крепко пожали друг другу руки.

— Другой мужчина на твоем месте сочинил бы какую-нибудь умную фразу, хотя бы для виду, но наш принц-консорт показывает нам, что он умеет составлять простые утвердительные предложения. Более того, он даже способен соединить два простых предложения союзом. Que merce, — не устаю повторять я, — que merce! Видно, ты потратил кое-что из того, что Исо собирает на панели, на занятия с репетитором, мой умненький, мой миленький, моя самая любимая шлюшка из всех моих дружков!

— Спасибо, друзья! — поблагодарил Жюльен. — Охотно принимаем вашу помощь! Вшестером мы побольше доставим хлопот мерзавцам-казакам.

Я добился того, чего хотел. Охваченный яростью, Маркабру бросился на меня, забыв о какой бы то ни было хитрости и стратегии ведения боя. Как многие пьяницы, он переоценивал свои силы. Загубленная алкоголем нервная система плохо регулировала его рефлексы. Да, он сильно напрягал мышцы, но когда работаешь шпагой, мышечная сила мало что значит, а ловкость и скорость значат все. Именно ловкость и скорость принадлежали сегодня мне, моему здоровому, натренированному телу.

— Казакам? — переспросил Жозеф спокойным голосом. — Уж не собираются ли они запугать настоящих французов? Мы им сейчас такое устроим, этим ненасытным кровопийцам!..

Я встретил его удар, как встречает разъяренного быка тореро, отбросил его руку в сторону и, не дав ему закрыться, полоснул острием по щеке.

Олени, тащившие нарты с есаулом, трусили медленной рысцой. Офицер, не шелохнувшись, сидел в гордом одиночестве и даже перестал покрикивать на животных. За ним, поотстав на пятьсот метров, следовали пешком солдаты.

Взвыв от злости, Маркабру размахнулся снова, да с такой силой, что моя шпага, сдерживая его натиск, согнулась чуть ли не пополам, но затем я ловко провел ею по лезвию его шпаги и поранил вторую его щеку.

Перро поднялся во весь рост, зарядил карабин и, стоя на фоне белой от снега скалы, оглушительно закричал:

— Эй, ты!.. Эй, человек!

Маркабру весьма картинно отпрыгнул назад — пытался показать, что он якобы не ранен, но мышцы лица выдали его. Наверное, ему казалось, что щеки его действительно рассечены.

Сани продолжали двигаться.

— Стой! — приказал великан. В ответ — молчание.

Я медленно пошел на него, решив не дать ему окончательно обрести равновесие.

— Стой! Не то я пристрелю тебя, как боровую дичь!

Когда же, когда он вдруг начал казаться мне отвратительным? Наверное, это случилось из-за того, что раньше мы с ним и наши былые соперники всегда бывали примерно в таком же состоянии, как он сейчас.

Есаул был по-прежнему недвижим, как статуя. Канадец опустил ружье и заключил:

На какое-то мгновение зрение мое обрело исключительную ясность. Черная тень Маркабру лежала на камнях мостовой, я видел его искривленное злобной пьяной гримасой лицо, его налитые кровью поросячьи глазки, вперившиеся в меня, глубокие складки его старомодного костюма. На миг все происходящее показалось мне сценой из романтической пьесы двухсотлетней давности, полной чисто аквитанского изящества и трагичности…

— Раз ни рукой, ни ногой не шевелит, значит, он скорее всего мертв…

Маркабру сделал выпад. На этот раз я довольно тонко парировал удар и аккуратно надсек мышцы запястья на той руке, в которой он сжимал шпагу. Шпага Маркабру со звоном упала на камни, и он, мгновение спустя осознав, что в руке его более нет оружия, отступил. Я небрежно ранил его в грудь, дабы заставить попятиться еще сильнее, и наступил на выроненную им шпагу. Он был безоружен, ранен и беспомощен.

Олени, подойдя к людям, остановились, но есаул так и не сменил своей позы.

Жюльен, держа револьвер наготове, приблизился к нартам, взял офицера за руку и сразу же в ужасе отступил. Глаза бывшего томского исправника побелели, лицо, все в мелких морщинах, застыло, как камень, на облупленных губах запеклась кровавая пена, пальцы, за которые ухватился француз своей рукой в меховой рукавице, не имели кожного покрова, словно их обварили кипятком. Было ясно: убил есаула холод.

Следовало отдать ему должное. Хоть он и являл собой жалкое зрелище, какая-то толика enseingnamen у него все-таки сохранилась. Он сделал еще шаг назад, сцепил руки за спиной, вздернул подбородок и расставил ноги. Поскольку уговор был насчет поединка безо всяких ограничений, теперь он вправе был ожидать, что я стану его пытать или унижать, либо займусь тем и другим сразу, но он решил избежать хотя бы такого унижения, как мольба о пощаде.

— Зачем же он сбросил шубу? В ней мороз не загрыз бы его, — прокомментировал Жозеф эту страшную внезапную смерть.

Тут уж я заговорил по-терстадски.

Казаки, увидев, что их командир попал к противнику в руки и что беглецы уже не одни, благоразумно повернули назад, чем несказанно обрадовали стоявших у скалы шестерых мужчин, которые на это и не надеялись.

— Ты требовал от меня такого, чего не вправе был требовать. Ты обвинял меня в том, что я не такой, каким ты хотел бы меня видеть. Если я оскорблял тебя, то я делал это потому, что в противном случае ты бы вообще не стал меня слушать. Если я вообще обратился к тебе, то только для того, чтобы ты встретился со мной лицом к лицу — с таким мной, каков я есть, и прекратил требовать, чтобы я носил маску, которую для меня подобрал. Я желаю, чтобы наш поединок был non que malvolensa, que per ilh tensa sola. Поэтому я предлагаю тебе честный вариант: либо ты честно сдаешься, либо честно погибнешь — выбирай сам, но сначала мы обменяемся рукопожатием в знак того, что не имеем друг к другу претензий.

Тело есаула положили в расщелину, и канадцы, вкатив огромный камень, закрыли ее. Затем, достав из нарт провизию, друзья с охотниками оказали честь продуктам, подаренным профессором Норденшельдом.

По аквитанским меркам такое предложение с моей стороны было поистине невероятно благородным, но благородство мое было просчитанным до мелочей. Если бы он принял мое предложение, я бы намного превзошел его в тегсе, а если бы отказался, меня бы все равно прославляли за тегсе еще много лет, хотя Маркабру бы в этом случае проявил великое enseingnamen. Пожалуй, еще ни разу в жизни я столь цинично не ковал собственную карьеру.

— Ну а теперь, господа, — начал Жак, с удовольствием кусая печенье, размоченное в горячем чае, — я предложил бы отложить доверительные рассказы о наших странствиях. Надо побыстрее добраться до Аляски: ведь предположительно здесь все еще как бы продолжается территория Сибири. Вздохнем же мы свободно лишь после того, как преодолеем оставшуюся сотню метров, завершающую первый этап нашего путешествия из Парижа в Бразилию по суше.

— Ages atz infemam, — решительно ответил Маркабру.

Часть вторая

— Per que voletz.

ПО СЕВЕРНОЙ АМЕРИКЕ

Я шагнул к нему, вытащил из-за пояса шнурок и связал его руки, унизив его тем, что как бы усомнился в том, что он сам не станет держать их за спиной.

А потом, под паническое аханье зевак, я сорвал с него штаны, швырнул его на скамью и так отшлепал по голой заднице, чтобы потом у него остались внушительные синяки.

ГЛАВА 1

Затем, поскольку даже по аквитанским меркам я зашел слишком далеко, я преспокойно удалился, не удостоив Маркабру coup de merce, и тем самым лишил его возможности поваляться несколько дней в больнице для оживления. «Пусть теперь поднимется, натянет портки и отправится восвояси, — мстительно думал я. — И пусть дает вечерние аудиенции, будучи униженным до предела».

Форт Нулато. —Противостояние зимы и весны. —Безрассудное намерение Жака Арно. —Ледоход на Юконе. — Утонувшие сани. —Рассуждение о слове «невозможно». —«Пушная компания» из Сент-Луиса. —Фактория. —Гостеприимство хозяина. —Различия в климате Сибири и Америки. —Шар капитана Андерсона.

Потом, когда мы все-таки зашли поужинать, Маргарет рассеянно смотрела в тарелку и ела с полной отрешенностью. Я понимал, как выглядела наша драка с Маркабру для нее. Мы почти не разговаривали. Ближе к концу ужина Гарсенда предложила Маргарет пройтись по магазинам, и я дал моей бывшей entendedora еще одно призовое очко. А я направился прямой дорожкой в заведение Пертца, где теперь вовсю тусовались межзвездники, но по дороге приобрел напрочь консервативную уличную одежду. Теперь, когда я был одет совсем не так, как на старых видюшках, меня никто не узнал, кроме Пертца, конечно. Мы с ним премило поболтали.

— Итак, господа, разве я был не прав, когда твердил весь прошлый месяц: «Вам не уехать отсюда ни завтра, ни через неделю, ни через две»?

— Вы были абсолютно правы, капитан!

Большей частью он рассказывал мне про тех, кто повесил свои шпаги на стену и уехал из Молодежного Квартала.