Хотя Фрэнсис и не удалось побывать в Англии, сейчас перед ней открывалась прекрасная возможность показать себя в свете. Генриетта попросила ее стать одной из фрейлин в новом доме в Сен-Клу, и несмотря на то, что их матери считали Фрэнсис слишком юной для этой роли, в конце концов ей было разрешено всюду сопровождать супругу Филиппа Орлеанского. Она принимала участие в охоте, катаниях на лодках, в fetes champêtres[26] и официальных приемах.

Однако наибольший успех выпадал на ее долю во время маскарадов, ибо Филипп обожал переодевание и позирование, к тому же мало кто танцевал так прелестно, как его юная жена и Фрэнсис Стюарт.

Поскольку обе они выросли под сильным домашним гнетом, новый образ жизни – относительная свобода и внимание мужчин пьянили их. Они были совсем юными и истосковались по беззаботному веселью, поэтому с радостью предавались любым развлечениям и тем удовольствиям, которые они приносили, и в то время, как юная герцогиня Орлеанская приобретала все большую известность, новая испанская королева заметно скучнела, а Двор ее тускнел, потому что она была enceinte.[27]

Тем временем Генриетта, девическая привлекательность которой уступила место женской красоте, прекрасно и со вкусом одетая, очаровала парижан. Сам король Людовик старался проводить в ее обществе как можно больше времени, и Фрэнсис, которая всегда боялась его внимания, вздохнула с облегчением. Однако очень быстро стало заметно, что Филипп, имевший репутацию ревнивого человека, перестал обращать внимание на свою юную жену.

– Как вы можете быть такой веселой и счастливой, если совсем не любите своего мужа? – неоднократно спрашивала ее Фрэнсис, которая пыталась понять перемены, произошедшие в Генриетте, ее переход от сдержанности к возбужденно-оживленному настроению, и которая считала, что эти столь очевидные перемены есть нечто иное, как маска, которая должна была скрыть разочарование неудачным замужеством.

– Потому что я не требую и не жду невозможного, – отвечала ей Генриетта со вздохом. – К тому же, у нас обеих есть прекрасный опыт, и мы можем оценить предел наших возможностей.

В той новой жизни, которую они обе теперь вели, им редко удавалось посидеть и поговорить вдвоем, как раньше. Кроме того, высокое положение, которое занимала Генриетта, лишило их отношения былой сердечности.

Однако сейчас, после отъезда мадам де Мотвилл, которая приезжала по просьбе вдовствующей королевы, считавшей, что ее дочери следует вести себя более скромно и сдержанно, Генриетта присела на террасу, чтобы отдохнуть в обществе своей кузины.

– Теперь, когда ваши гости уехали, я надеюсь, что мы наверстаем упущенное, – сказала Фрэнсис, глядя в сад, где среди цветущих роз Филипп прогуливался под руку с очень красивым кавалером. – Однако; хоть вы и замужем всего несколько недель, ваш супруг редко бывает у вас. Но даже когда он и появляется, непременно присутствует и этот отвратительный шевалье де Лорран. Их взгляды встретились, и Фрэнсис поняла, что без обычного оживления и блеска в глазах Генриетта выглядела гораздо старше своих семнадцати лет.

– Да, – тихо сказала она, прежде чем выйти к очередной группе гостей, – всегда здесь будет шевалье де Лорран.

Фрэнсис не поняла, что имела в виду Генриетта. Она инстинктивно не любила этого молодого человека, но не потому, что он не обращал на нее никакого внимания, а потому что именно из-за него Филипп бывал груб с Генриеттой. Ей хотелось бы побольше узнать о нем, но камергер, низко поклонившись, уже пропустил вперед несколько человек из числа приглашенных гостей, известных своими непринужденными манерами и легкомысленным поведением, которые должны были помочь Фрэнсис устроить танцы. Среди них было несколько личных друзей Генриетты, и, поскольку все они были молоды, Фрэнсис чувствовала себя с ними достаточно свободно, и скоро они уже разговаривали и смеялись все вместе. И, конечно, они не смогли обойти молчанием такую тему, как предстоящая женитьба Карла на португальской принцессе Екатерине.

– Так это уже окончательно решено? – спросил граф де Гиш, пробираясь сквозь толпу гостей к Генриетте, и успокоился только тогда, когда подошел и встал возле ее кресла. – У графини Д\'Арблей вчера во время игры в карты спорили, что он женится на принцессе Оранской. Его так гостеприимно встретили в Голландии…

– Им следовало бы знать его получше, – заметила Генриетта. – Принцесса Луиза отказала ему, когда он был изгнанником без единого пени в кармане. Как же он может жениться на ней сейчас?

– Что вы знаете про эту португальскую инфанту? Какая она? – спросила Фрэнсис, которая всегда интересовалась разными людьми.

Однако оказалось, что про Екатерину никто ничего не знает.

– Маленького роста и темноволосая, – неуверенно сказал кто-то.

– И очень набожная. Ведь она выросла в одном из лиссабонских монастырей, – добавил другой голос.

– Карл Стюарт очень быстро перевоспитает ее, – усмехнулся граф де Гиш, прикрыв рот рукой.

И молодые люди рассмеялись, вполне согласные с ним.

– Наша мать одобряет этот выбор, – укоризненно заметила Генриетта.

– Потому что инфанта – католичка, – ответила ей миссис Стюарт, которая приехала, чтобы забрать свою старшую дочь обратно в Коломб. – Знаете ли вы, мадам, когда принцессу Екатерину Брагансу привезут в Англию? Когда намечена свадьба?

– Говорят, весной, дорогая миссис Стюарт.

– А кто будет приглашен к ее Двору? – одновременно спросили несколько голосов.

– Она привезет из Лиссабона своих собственных фрейлин, – напомнила им Генриетта.

– Бедняжка, – прошептала Фрэнсис, – ведь она даже не знает английского!

Она почти не слышала комплиментов, которые говорил ей месье Батист, умный флорентинец, который ставил для короля в Фонтенбло все классические балеты и хотел, чтобы Фрэнсис исполняла роль Венеры.

– Но эти фрейлины не останутся здесь. Они только помогут принцессе на первых порах. Королева Англии должна иметь английский Двор, – объяснила присутствующим Генриетта.

– А это означает, что жены и дочери министров вашего брата получают новые прекрасные возможности, – заметил граф де Гиш, предлагая Генриетте руку и приглашая ее на прогулку.

– Особенно те из них, кто был с ним в годы изгнания, – не преминула вставить свое слово миссис Стюарт.

После того, как красивая пара удалилась в сторону пруда, оставшиеся продолжили начатый разговор, и Фрэнсис жадно ловила все, что говорили гости, не обращая никакого внимания на любезности месье Батиста, которыми при других обстоятельствах не стала бы пренебрегать в надежде, что они ей когда-нибудь пригодятся.

– Наша королева не просто должна быть окружена англичанками-фрейлинами, горничными и тому подобное.

Они все должны быть молодыми, – заметила одна из девиц, которая явно уже видела себя при Дворе Екатерины. – Ведь и королева сама молода.

– Король Карл и восхитительный герцог Букингем – с ними никогда не будет скучно при Дворе, – ответила ей другая, предвкушая предстоящие развлечения и удовольствия.

– Оказаться около королевы – это было бы восхитительно!

– Если у королевы хороший характер и ей нетрудно угодить, – вставила Фрэнсис, повернувшись к ним через плечо. – Мы знаем только то, что она воспитывалась в большой строгости. Вдруг она окажется мегерой?

– Мегера из Лиссабона, – прошептал флорентинец, стараясь привлечь внимание Фрэнсис попытками прикоснуться к ней. Однако она постаралась отделаться от него, сославшись на то, что за ней приехала мать, и карета королевы уже ждет их во дворе.

Когда Фрэнсис покинула общество гостей, и до нее перестали долетать звуки их голосов, она сразу же забыла о желаниях и намерениях разных девиц. Но собственные устремления заговорили вполне отчетливо, и она без труда поняла их. Слуга принес ей пальто в безлюдную прихожую.

– Екатерина Браганса, – тихо повторяла Фрэнсис, пока слуга в умопомрачительной орлеанской ливрее прощался с ней почтительным поклоном. – Какое красивое имя! Она непременно должна быть доброй!

Фрэнсис надела капюшон так, чтобы он как можно лучше и привлекательнее выглядел на ее красивых волосах. Было заметно, что она сознательно не торопится. Мысль о жизни при Дворе, где она снова будет лишена всех радостей и удовольствий, испугала Фрэнсис, но поскольку она сама выросла в суровых условиях, хоть, конечно, и не в монастыре, ей показалось, что она смогла бы поладить с будущей королевой. И поскольку она была в прихожей одна, Фрэнсис позволила себе немного постоять перед зеркалом.

– И миссис Фрэнсис Тереза Стюарт, – торжественно произнесла она свое полное имя в пустой комнате так, словно сообщала о прибытии знатной гостьи. – Фрейлина Ее Величества королевы Великобритании Екатерины!

Пока их карета катила по парижским улицам, Фрэнсис и миссис Стюарт напряженно молчали. Не подозревая об этом, они думали об одном и том же. Фрэнсис мечтала оказаться там, где жизнь бьет ключом. Лишившись мужа, миссис Стюарт была озабочена более надежными гарантиями благополучия своих детей. Никто из них не говорил о своих надеждах, чтобы не быть осмеянным.

Однако спустя весьма непродолжительное время миссис Стюарт нашла возможным поговорить о том, что ее волновало, с королевой Генриеттой-Марией. Она подбиралась к этому очень деликатно, издалека, тактично говоря о том, что их обеих волнуют судьбы дочерей, нравственность которых подвергается при Дворе суровым испытаниям.

– Скорее следует говорить о добром имени, чем о нравственности, – поправила ее королева Генриетта-Мария, сохраняя достоинство. – Злые языки сплетников таковы, что им нельзя давать ни малейшего повода. Именно поэтому я и просила мадам де Мотвилл поговорить с герцогиней и предупредить ее.

– Ваше Величество имеет в виду короля? Ужас в том, что вы почти ничего не можете сделать. Совсем недавно я просила у вас разрешения отправить своих детей в Шотландию.

– До свадьбы Людовика? Когда он уделял Фрэнсис слишком много внимания?

– Да. И когда Его Величество узнал об этом, он намекнул мне, что не имеет никаких дурных намерений. – Миссис Стюарт улыбнулась, вспоминая что-то. – Но я совсем не такая легковерная.

И Генриетта-Мария улыбнулась ей в ответ.

– Без сомнения, он не привык к подобным проявлениям шотландского благоразумия. И должна признаться вам, что ваша дочь вела себя не по годам мудро.

– Это правда. Она всегда старалась не оставаться с ним наедине. Мне кажется, мадам, Фрэнсис почувствовала огромное облегчение, когда Людовик, очарованный необыкновенным шармом вашей дочери, неожиданно заинтересовался ею.

– «Неожиданно» – это не совсем так, дорогая Софи. Как только у нее появилась возможность есть досыта и прилично одеваться! При том, что раньше, он не проявлял к ней никакого интереса и говорил, что не понимает своего брата, который готов жениться на мощах святой девы!

– Он так говорил?! О нашей дорогой принцессе?

– Милорд Сент-Олбанс случайно услышал эти слова. При том, что, несмотря на все трудности, для бедной девочки делалось все возможное. Она действительно была очень худенькая. И невинна, я надеюсь.

– Сейчас они живут в такой роскоши, что мы боимся за их неокрепшие души. Чтобы эта роскошь не разрушила их. – Рассчитывая на определенный эффект, миссис Стюарт глубоко вздохнула. – Я не уверена, правильно ли я поступлю, если попрошу Ваше Величество разрешить мне сейчас отвезти Фрэнсис в Англию. Может быть, каким-нибудь чудесным образом для нее найдется хоть самое скромное местечко при Дворе новой королевы?

Начиная понимать истинную причину всего этого сочувственного и проникновенного разговора, вдовствующая королева быстро встала и положила руку на плечо своей преданной подруги.

– Не волнуйтесь, дорогая Софи. Как бы сильно я ни нуждалась в вашем присутствии, я не стану вам мешать, – сказала она.

Генриетта-Мария пересекла комнату и, подойдя к бюро, взяла лежавшее на нем письмо.

– Если бы вы дали мне возможность прочитать письма из Уайтхолла от лорда Чемберлена, я бы сама очень скоро все вам сказала. Мне уже известно, что вашу Фрэнсис одной из первых выбрали в придворные дамы для будущей невестки.

Забыв обо всех условностях, миссис Стюарт в изнеможении опустилась в дубовое кресло, стоявшее возле одного из высоких окон.

– Уже выбрана… Одной из первых, – прошептала она.

– Она станет одной из четырех фрейлин.

– Потому, что она Стюарт? Или потому, что она весела и красива?

– Разумеется, она самая прекрасная девушка в мире, – великодушно призналась мать Генриетты.

Опустившись на одно колено, миссис Стюарт поцеловала руку стареющей королевы.

– И Ваше Величество позволит нам уехать?

– Я не только разрешу вам уехать, но и оставлю здесь вашу младшую дочь, чтобы она научилась помогать мне.

Хотя благодарность и переполняла сердце миссис Стюарт, она прекрасно понимала, что не может терять ни минуты.

– Если бы вы, Ваше Величество, могли бы написать рекомендательное письмо королю Карлу… Порекомендовать Фрэнсис…

Однако Генриетта-Мария не зря была Медичи. Ее изощренность в подобных делах превосходила даже шотландскую практичность миссис Стюарт.

– Вам не следует просить об этом меня. Попросите мою дочь, – весьма решительно ответила она. – Письмо от его ненаглядной кошечки принесет Фрэнсис гораздо больше пользы.

После того, как закончились рождественские праздники и все было готово к свадьбе Карла, со слезами на глазах Генриетта писала брату:

«Не могу не воспользоваться возможностью передать Вам письмо с мадам Стюарт, которая отправляется в Англию с дочерью – одной из фрейлин Вашей будущей жены. Если бы не это, я никогда не согласилась бы расстаться с ней, потому что она прелестна и, как никто другой, может украсить любой Двор…» И, поддавшись чувству надвигающегося одиночества, добавила: «Самое желанное для меня – вновь увидеть Ваше Величество…»

– Вы будете очень скучать по Фрэнсис. Столько лет вы были вместе, – сочувственно сказала герцогине мадам де Борд, стоя возле ее письменного стола с маленьким золотым подносом, на котором лежал сургуч.

– Да. Но все-таки разница в возрасте постепенно становится все заметнее, – ответила ей Генриетта, глядя на сложенное письмо.

– Конечно, мадам, но это вполне естественно… Теперь, когда вы замужем…

– Разумеется, дорогая Борбор, – согласилась с ней Генриетта, неожиданно вспоминая прозвище, которое дала своей горничной, будучи ребенком. – Но, помимо этого, моя кузина такое странное, непредсказуемое существо! Иногда она поражает меня своими суждениями, но в последнее время я все чаще и чаще раздражаюсь от того, что она никак не может повзрослеть!

Овдовевшая мадам де Борд с пониманием смотрела на свою юную хозяйку.

– Никто из нас не взрослеет до тех пор, пока не доведется пострадать…

– Фрэнсис немало страдала и из-за отца, и из-за их дома…

– Это не совсем то… Ей еще не приходилось преодолевать ежедневные трудности, – ответила мадам де Борд, которой было прекрасно известно обо всех страданиях, которые принесло Генриетте замужество.

– Вы думаете о шевалье де Лорране и о том, что кажущееся спокойствие, с которым я все это воспринимаю, состарило меня…

Генриетта говорила очень медленно о том, о чем никогда ни с кем не разговаривала, даже с матерью, которая, казалось, была очень довольна ее замужеством.

– Если бы я была настоящей Медичи, я бы, наверное, отравила его, – добавила она, с силой вдавливая свою печать в горячий сургуч. – Но поскольку во мне течет и более чувствительная шотландская кровь, я вынуждена сносить постоянные унижения от присутствия Лоррана, защищаясь от всего напускной веселостью… Что больше всего огорчает меня в поведении Фрэнсис, – добавила она без всякой связи с тем, о чем только что говорила, – так это не ее отъезд, а то, что она сама хочет уехать.

Мадам де Борд позвонила в маленький колокольчик, чтобы принесли одежду герцогини.

– Ваше Высочество уже не станет так сильно скучать по ней, когда родится ребенок… через несколько месяцев, – успокоила она Генриетту.

– Молю Бога, чтобы это был мальчик! Особенно теперь, когда у королевы уже есть сын, – с жаром воскликнула Генриетта, прекрасно знающая, что ее супруг способен отравить всем жизнь своей яростью и ревностью. – Если родится девочка, мне, наверное, придется выбросить ее в Сену.

Мадам де Борд, которая помнила, как много и тяжело болела Генриетта, и знала, насколько мучительными были для нее интимные отношения с супругом, была готова простить ей эти слова.

– Если у вашего брата родится дочь, – сказала она, – он все равно будет обожать ненаглядную крошку, хоть ему и очень нужен сын.

– Я уверена в этом, – согласилась Генриетта и встала, чтобы поцеловать мадам де Борд. – Но все-таки давайте надеяться, что Екатерина Браганса подарит ему целый выводок сыновей таких же высоких, сильных и выносливых, как он сам!

Глава 6

«Дворец здесь, в Гемптон Курт, старый и очень красивый, – писала Фрэнсис матери, которая, оставив свою дочь при Дворе, уехала к родственникам в Шотландию. – Сады и парки содержатся в большом порядке, а все фрейлины прекрасно устроены. У нас здесь не очень роскошно, потому что, кажется, ни король, ни королева этого не любят. Королева очень добра и вежлива со мной, она уже два раза спрашивала, не скучаю ли я по Франции, и выразила надежду, что нет, не скучаю. Мне кажется, что и она, и король – очень счастливы…»

На этом месте Фрэнсис, которая никогда не умела грамотно писать и которая, хоть и владела двумя языками, гораздо лучше и легче писала по-французски, чем по-английски, прервала свое послание и перечитала его от начала до конца. Оно показалось ей достаточно длинным и содержательным даже с точки зрения миссис Стюарт, которая интересовалась всеми подробностями новой жизни дочери. Как могла мать рассчитывать на то, что она сможет разобраться во всех новых впечатлениях и своих мыслях настолько хорошо, чтобы описать их? Это просто невозможно, решила Фрэнсис. Придется отложить более подробную исповедь до следующей встречи, поскольку осенью миссис Стюарт с младшими детьми собиралась переехать в Лондон. У них еще есть время до того, как Софи подрастет и сможет быть полезной королеве Генриетте-Марии.

Фрэнсис торопливо приписала сердечный привет своей сестре и малышу-Вальтеру и подписалась: «Твоя послушная долгу и любящая дочь. Ф.Т.Стюарт».

Мечтательно рассматривая свою подпись, Фрэнсис задумалась о том, сколько пройдет времени, прежде чем она станет называться по-другому, и этот ход мыслей был вполне оправдан здесь, в Гемптон Курт, где королевская чета проводила свой медовый месяц, и где, казалось, сам воздух был пропитан мыслями о любви и замужестве.

Он действительно обожает ее, думала Фрэнсис, и она тоже влюблена без памяти. В этом нет ничего удивительного, он так очарователен, кроме того в нем есть какая-то особая привлекательность, которая бывает у некрасивых людей. Но она… Она совсем не красавица, в ней нет ничего, кроме огромных глаз, улыбки и черных локонов… Она такая крошечная… и эти маленькие тоненькие ручки… Неужели это правда, что мужчины обожают миниатюрных женщин?

Ее любимая Генриетта тоже была очень миниатюрной, и, когда она выходила замуж, казалось, что Филипп Орлеанский был влюблен в нее… Правда, все скоро кончилось… И те, кто его хорошо знали, этому не удивились.

Здесь Гемптон Курт, медовый месяц длился уже несколько недель, и не было никаких признаков того, что Карлу наскучила его португальская жена. Когда ему приходилось отлучаться в Лондон по государственным делам, он не скрывал, что разлука с нею очень тяжела, и расставался с Екатериной очень неохотно.

Поскольку любовь и чувствительность весьма заразительны, дамы и кавалеры во дворце смотрели на эти встречи и прощания, сочувственно вздыхая и улыбаясь.

Фрэнсис благородно считала, что это положение никогда не изменится. Хотя ей не было еще и шестнадцати лет, она, живя в разлуке с матерью и став важной придворной дамой, иногда чувствовала себя совсем взрослой и считала, что король, которому было уже более тридцати, явно должен стремиться к спокойной семейной жизни. Любовные интриги, которые злые языки часто приписывали ему, казалось, остались в прошлом, и он был рад иметь жену, которая, хоть и не отличалась особенной красотой, была необыкновенно женственной в туалетах из шелка и кружев.

Неожиданно усомнившись в собственной привлекательности, как это часто случалось в последнее время, Фрэнсис быстро повернулась к зеркалу. Миссис Стюарт позаботилась о том, чтобы ее дочь была одета в полном соответствии с тем новым положением, которое ей предстояло занять, и сейчас на ней было платье из бледно-желтого дамасского шелка, которое ей очень шло.

Проведя много недель при французском Дворе, где все восхищались ею и баловали ее, Фрэнсис не сомневалась в том, что красива, но сейчас впервые ей показалось, что она проигрывает в сравнении с Екатериной Браганса и, видимо, лишена тех достоинств, которые имеет юная королева. Может быть, все дело в росте? Может быть, высокий рост и длинные ноги – недостаток? Несмотря на свой небольшой рост, королева была безупречно женственна и грациозна…

Однако Екатерине было двадцать два, а ей, Фрэнсис, не исполнилось еще и шестнадцати. Когда мне будет столько лет, сколько ей, я тоже буду вести себя более сдержанно, подумала она, и неожиданно очень обрадовалась тому, что так молода: она могла и пошалить и стать заводилой в разных детских играх, для которых коридоры Гемптон Курт были идеальным местом, – в прятки или в жмурки, при этом более взрослые придворные смотрели на нее, снисходительно улыбаясь.

Поскольку письмо матери было уже написано и приготовлено к отправке через курьера, ей казалось напрасной тратой времени оставаться в комнате, когда стояла такая чудная погода. Очевидно, Карл придерживался того же мнения, потому что из всех возможных развлечений выбрал прогулку по реке вдвоем с королевой в маленькой лодке, которой к тому же сам управлял. Менее часа назад из своего окна Фрэнсис видела, как они сели в лодку, а увидев, как Карл снял парик, камзол и шляпу и закатал рукава рубашки, она не могла сдержать смех. Королева сперва в смятении наблюдала за мужем, а потом так же искренне рассмеялась, как и Фрэнсис, которая исподтишка наблюдала за ними.

Королевской чете удалось без лишних хлопот избежать присутствия на берегу придворных, ибо в эти жаркие послеполуденные часы большинство из них предавались сладостной дремоте в своих апартаментах, а Фрэнсис в очередной раз показалось, что король – обыкновенный нескладный, длинноногий юноша, каким он и был, когда навещал сестру и мать в Коломбе.

Те дни казались ей теперь очень далекими, и тогдашняя убогая жизнь уже утратила в ее восприятии черты реальности. Как это ни странно, но Фрэнсис чувствовала себя очень защищенной и уверенной при экзотическом и роскошном французском Дворе, потому что Король-Солнце прежде, чем заинтересоваться Генриеттой-Анной, уделял ей так много внимания, что другие кавалеры просто вынуждены были держаться на расстоянии.

Здесь же, при Дворе английского короля, пока она не нашла защиты под крылышком у королевы, не было никого, кто мог бы позаботиться о ней, а королева, несмотря на всю свою доброту, была, по мнению Фрэнсис, очень скучной компанией или, во всяком случае, была слишком поглощена двумя страстями – религией и своим молодым супругом.

Фрэнсис уже успела понять, что безобидно флиртовать с английскими поклонниками не так-то легко: они предполагали, что их преданность достойна более щедрой награды, чем веселое дружеское расположение, которое только и могла предложить им она.

Поскольку ни одна из фрейлин не казалась ей достаточно умной, Фрэнсис нередко чувствовала себя одинокой, и ей очень не хватало общения с женщинами, особенно она скучала по Генриетте, но было совершенно очевидно, что юной герцогине не удастся уезжать из Франции, потому что необузданная ревность ее нелюбимого мужа в первую очередь была обращена на ее братьев.

Выйдя в сад из холодного полумрака дворца, Фрэнсис сразу же была ослеплена ярким солнечным светом. Она подумала, что до сих пор еще не обошла парк, который восхитил ее, – тут Фрэнсис употребила английское слово, которое стала часто вспоминать после возвращения в Англию. Она уже успела немало узнать из истории старого дворца и с удивлением думала о том, что и Анна Болейн, и Джейн Сэймур, и бедняжка Кэтрин Говард гуляли когда-то по тем же самым аллеям, по которым сейчас шла она сама. Все вокруг выглядело величественным и торжественным: дворец из красного кирпича с бесчисленными высокими башнями и куполами, увенчанными флюгерами, и фантастический, сказочный замок.

Как повезло Карлу, что он стал хозяином этого романтического дома и множества других прекрасных домов! Значат ли они для него так же много, как значили бы для нее, его маленькой никому не известной кузины?

Когда я надумаю выходить замуж, мечтала Фрэнсис, это непременно будет благородный человек с не менее прекрасным домом или с таким, который можно сделать столь же красивым! Конечно, это великолепно – иметь возможность построить дом по собственному вкусу, и это обязательно будет его вкус. Он должен быть красивым и добрым… и богатым, да, очень богатым! Как кардинал Уолси, который построил этот дворец. Я соглашусь только на совершенство!

Эти мечты так увлекли ее, что она не заметила, как произнесла последнюю фразу вслух, и была очень удивлена, когда рядом раздался довольно громкий смех. Фрэнсис остановилась, едва не столкнувшись лицом к лицу с молодой женщиной, такой же высокой, как она сама, и нарядной, которая шла ей навстречу.

– Еще секунда, и вы, без сомнения, прошли бы сквозь меня, как сквозь привидение. А я пока еще отнюдь не привидение, хотя совсем недавно вполне могла бы им стать, – услышала Фрэнсис удивленный, мелодичный голос.

Она мгновенно поняла, что перед ней какая-то знатная дама, и принялась смущенно извиняться и оправдываться тем, что задумалась.

– А почему бы и нет? Гемптон Курт, особенно при такой погоде, как сегодня, – прекрасное место для того, чтобы помечтать. Вы недавно появились при Дворе? Здесь много новых лиц. Для меня. Я была больна в течение нескольких последних недель и только-только начинаю выходить.

Они внимательно осматривали друг друга, и хотя Фрэнсис и не подозревала об этом, зависть испытывала не только она. Она решила, что никогда раньше не видела никого, кого можно было бы сравнить с этой красавицей. Роскошные рыжие с золотым отливом волосы, прекрасные черты лица, огромные серые глаза с длинными ресницами, восхитительная улыбка, а грация…

Возможно, это совершенное создание было слишком хрупким, но не исключено, что эта худоба была следствием недавней болезни. Какое прелестное платье из светло-зеленой тафты с серебристыми бантами, цвет которого менялся при каждом ее движении! А какое жемчужное ожерелье украшало прелестную шейку! Каким жалким показалось Фрэнсис ожерелье, которое отдала ей мать, – свадебный подарок ее отца!

Красавица в свою очередь рассматривала стоявшую перед ней девушку, которая выглядела совсем юной. Спокойные, ясные голубые глаза смотрели на нее с нескрываемым восхищением, красивые локоны обрамляли белый лоб, нежный рот был слегка открыт, демонстрируя жемчужные зубы.

– Как вас зовут? – спросила она. – Вы кто? Одна из фрейлин новой королевы? Мне говорили, что они все черные, худые, как галки, и одеты в какие-то странные платья, которые держатся на проволоке.

Фрэнсис расхохоталась.

– Юбки с фижмами! К ним невозможно приблизиться более, чем на ярд. Но эти дамы все уже уехали обратно в Португалию. И теперь королева носит прелестные платья, которые король выбирает по собственному вкусу. Меня зовут Фрэнсис Стюарт. Я из Франции, и вдовствующая королева рекомендовала меня Ее Величеству в качестве фрейлины, вернее – Его Величеству в качестве одной из фрейлин королевы Екатерины.

– Не слишком ли опрометчиво с ее стороны? Никто не знает, как сложится этот брак. Мне кажется, что вам с вашей внешностью ничего не стоит вскружить голову самому влюбленному жениху или молодому супругу. Луиза Браганса проявила большую мудрость, когда окружила свою дочь черными воронами, которые при всем желании не могли бы привлечь внимание ни одного мужчины.

– Король встретил меня очень приветливо, когда я приехала, но с тех пор ни разу не взглянул на меня, – чистосердечно призналась Фрэнсис. – Все считают, что он полностью поглощен королевой.

– Правда?

Дама снова рассмеялась, но на этот раз ее смех звучал уже не так приятно.

– Это очень большая редкость – Карл, полностью поглощенный какой-нибудь одной женщиной.

Пораженная этим признанием, Фрэнсис вопросительно смотрела на свою собеседницу, но та молчала.

– Меня зовут Барбара Палмер.

Она представилась как бы небрежно, однако с видимым достоинством.

– Бар… Леди Каслмейн?

Фрэнсис не произнесла, а скорее выдохнула это имя, глядя на свою собеседницу с нескрываемым любопытством.

– Именно. Она самая. Значит, даже вы, новенькая, тоже слышали про меня?

– Кто же не слышал про вас? Ваша красота известна всем.

– Вполне достойный ответ. Однако, коль скоро вы – Стюарт и родственница короля, вы тоже ждете комплимента.

– Я всего лишь дальняя родственница Его Величества, – скромно ответила Фрэнсис.

– У короля много таких родственниц, – безразлично сказала Барбара, и это безразличие скорее напоминало пренебрежение. – Может быть, мы присядем где-нибудь поблизости, – предложила она. – Я немного устала… Прошло всего лишь две недели…

Она не стала договаривать, но Фрэнсис смогла бы закончить фразу сама, поскольку при Дворе было немало разговоров о том, что совсем недавно леди Каслмейн родила второго сына, отцом которого все считали Карла. Возможно, что единственный человек при Дворе, который не догадывался об этом, была королева.

Фрэнсис была в смятении, испытывая одновременно и возбуждение от этого знакомства, и дурные предчувствия. Ей никогда и в голову не приходило, что у нее могут возникнуть какие-нибудь отношения со знаменитой леди Каслмейн, имя которой было запрещено упоминать при королеве. И вот они рядом, и Барбара держит ее под руку, и они идут к каменной скамье, которая стоит в тени под липой.

Они сели, и Барбара улыбнулась ей.

– Какое у вас спокойное, ясное лицо! Вы еще слишком молоды, чтобы волноваться, – сказала она.

Это было правдой, но Фрэнсис поспешила объясниться.

– Я не… Я просто не ожидала… Это было так неожиданно!

– Да, мы вполне могли бы разминуться, – согласилась Барбара.

Фрэнсис кивнула, моментально лишившись дара речи. Если бы ее мать была здесь, она настояла бы на том, чтобы Фрэнсис поступила именно так. Мельком взглянув на прекрасное лицо леди Каслмейн, Фрэнсис не могла заставить себя поверить в то, что слышала про эту женщину, про ее нахальство и жадность, невероятную вспыльчивость и безнравственность, которая проявлялась и в неверности любовнику-королю.

– Я прекрасно знаю все, что обо мне говорят, – вздохнула Барбара. – Могу только молить Бога о том, чтобы злые языки пощадили вас, но вряд ли вам удастся избежать сплетен: вы такая же красивая, как когда-то была я.

– Как вы когда-то были! – повторила Фрэнсис, как эхо. – Вы и сейчас очень хороши! Когда мы… когда я увидела вас, еще не зная, кто вы такая, у меня просто дыхание перехватило от восторга!

– Вы очень великодушны. – Фрэнсис почувствовала, как изящная ручка сжала ей ладонь. – Все-таки рождение детей убивает красоту, по крайней мере, на время. Но я еще молода, мне не больше лет, чем королеве. Расскажите мне о ней. Ведь я ее еще не видела. Мне говорили, что она не очень красивая.

Совсем не красивая, подумала Фрэнсис, особенно в сравнении с Барбарой Каслмейн, но вполне лояльно сказала, что королева очень мила, женственна и грациозна и что у нее замечательные глаза.

– К тому же она очень добродетельна, – добавила Барбара и снова вздохнула. – Я не сомневаюсь в том, что поддерживаемая всеми этими дамами, она никогда не простит меня, хотя я искренне раскаиваюсь и сожалею обо всем так же, как и сам Карл.

Сказав это, Барбара замолчала, глядя на свои руки, украшенные многочисленными кольцами.

Фрэнсис промолчала, но после небольшой паузы Барбара заговорила снова:

– Было бы нелепо и бессмысленно отрицать то, что мы были любовниками, но теперь все кончено. С того самого момента, как он женился. И теперь, если Карл и уделяет мне внимание, то только потому, что я – мать его детей и многим пожертвовала ради него. Если бы он приблизил меня к королеве, разве это не было бы доказательством того, что между нами все кончено? Если он действительно уважает свою жену и заботится о ней, как же он может хотеть, чтобы она принимала меня, если сейчас я нахожусь в таком бедственном и униженном положении?

Кто-то более мудрый и опытный, чем Фрэнсис, наверняка усомнился бы в искренности этого патетического монолога, но Фрэнсис уже почти поверила в то, что, по крайней мере, половина обвинений в адрес Барбары – несостоятельна. Став любовницей короля, она, возможно, и совершила ошибку, но, по мнению Фрэнсис, в этом не было ничего ужасного. Да и как могло быть иначе, если за годы, проведенные при королеве Генриетте-Марии, под ее гнетом, Фрэнсис немало узнала о подобных отношениях и прекрасно усвоила, что осторожность важнее добродетели.

Девушка, думала Фрэнсис, должна обладать очень сильным характером, чтобы оказать сопротивление королю, только что пришедшему к власти, конечно, если они любят друг друга. Ни Барбара, ни король не сделали Екатерине ничего дурного, поскольку все, что было между ними, произошло задолго до того, как Карл впервые увидел свою будущую жену. Правда, существовал еще муж Барбары…

И, словно прочитав мысли Фрэнсис, Барбара заговорила вновь:

– Мой муж мало думает обо мне. Он добрый человек, образованный, но женщины не играют никакой роли в его жизни. Наша свадьба была устроена родителями – его и моими, когда мне не было и семнадцати лет. Бедняга Роджер, он ни в чем не виноват, но он… да, существуют мужчины, которые не могут любить, и это, Фрэнсис Стюарт, истинная правда. Роджер только почувствовал облегчение, когда я влюбилась в Карла, который так отличается от него! Я развязала Роджеру руки, и он вообще перестал обращать на меня внимание. Он оставил меня на эти несколько недель, уехал во Францию и там собирается уйти в монастырь.

– Но это же будет ужасно для него? – вставила Фрэнсис.

– Разумеется. И для меня это тоже было бы весьма печальным событием, потому что еще до встречи с Карлом я приложила немало усилий, чтобы понять Роджера. Теперь, – несравненная Барбара Каслмейн закончила свой монолог с очаровательной, хоть и горестной улыбкой, – вы, Фрэнсис, знаете то, что я никогда никому не говорила.

Фрэнсис почувствовала себя весьма польщенной, однако, благодаря присущему ей здравому смыслу, приводившему в замешательство не одного поклонника, не могла понять причину подобной откровенности. Наверняка существовало немало других людей, более подходящих для этой роли и для того, чтобы выслушивать признания maitresse en titre[28] короля.

– Почему же вы рассказали мне? – с искренним удивлением спросила Фрэнсис.

Если этот вопрос и удивил Барбару, она не позволила своей собеседнице понять это.

– У меня на то были две причины. Первая – и самая важная – заключается в том, что вы понравились мне, и я прониклась доверием к вам, как только вас увидела. Вторая же причина заключается в том, что вы так молоды и красивы, что, я уверена в этом, королева не может не любить вас. Вот я и подумала, что, возможно, если вы услышите мою историю от меня самой, вы сможете доброжелательно поговорить с ней обо мне.

– Теперь мне понятно.

Вторая причина, о которой упомянула Барбара, показалась Фрэнсис вполне правдоподобной.

– Королева действительно очень расположена ко мне, и я вижу ее довольно часто, потому что я неплохо говорю по-испански. И ей иногда хочется поболтать со мной. Я не очень хорошо читаю, но быстро схватываю языки. Что же касается королевы, то испанский для нее – почти родной, а английский пока еще труден для нее. Но это вовсе не означает, что она прислушается к тому, что я ей скажу. Она считает, что я еще ребенок, и я очень сомневаюсь в том, что она сочтет важным что-нибудь из того, что услышит от меня, и вряд ли отнесется к моим словам серьезно.

– Может быть, все будет наоборот, – настаивала Барбара. – Что касается меня, я бы обязательно прислушалась к мнению ребенка о взрослых людях. Дети чистосердечны, чисты, и их не так-то легко обмануть и ввести в заблуждение.

– Поскольку мне уже почти шестнадцать, я совсем не так наивна, – возразила фрейлина королевы, не очень довольная миссией, которую пытались на нее возложить.

Барбара рассмеялась.

– Наверное. И вы, должно быть, вызвали сенсацию при Дворе. Интересно, сколько сердец вы уже разбили?

– Насколько мне известно, ни одного, – рассмеялась Фрэнсис. – Боюсь, если бы это произошло, я не знала бы, что с ними делать!

– Выкинуть подальше, – посоветовала ей Барбара. – Не позволяйте им морочить себе голову и никогда не верьте тому, что они будут страдать. Играйте с ними, развлекайтесь, Фрэнсис, но никогда, никогда не позволяйте им добиваться своего.

В ее приятном, мягком голосе отчетливо слышалась злость. Может быть, это была боль, вызванная сознанием слишком больших жертв и страданий из-за равнодушия и пренебрежительного отношения мужа и его холодности.

Фрэнсис, очарованная ею, попыталась объяснить этот внезапный гнев только благородными мотивами и, поддавшись этому чувству, ответила:

– Если у меня будет хоть малейшая возможность, я непременно скажу, что вы столь же добры, сколь и красивы, и что вы хотели бы, да, хотели бы… изменить прошлое, если это было бы только возможно…

При этих словах Барбара вновь схватила Фрэнсис за руку и заглянула ей в глаза.

– Мы должны быть друзьями… Близкими, преданными друг другу… Вы все понимаете, хотя вы еще так молоды… Не бойтесь, что я нагоню на вас тоску. Человек может страдать и при этом стараться изо всех сил быть веселым. Иначе это было бы слишком эгоистично.

– Разумеется, вы правы, – ответила Фрэнсис, посчитав и это утверждение Барбары вполне подходящим.

– У меня здесь дом, но все равно в Гемптон Курт я очень скучаю, – продолжала Барбара. – А из-за чумы нельзя вернуться в Лондон. Когда мы подружимся, то станем прекрасной парой, потому что будем отличным фоном друг для друга: ваши светлые волосы и мои рыжие, ваши голубые глаза и мои темные. Я обожаю устраивать приемы, и вы станете моим восхитительным открытием. Мне хотелось бы, чтобы вы были самой дорогой и желанной гостьей у меня.

Этот волнующий разговор мог бы продолжаться до бесконечности, если бы Барбара не увидела, что к ним приближаются два известных при Дворе джентльмена, одним из которых был весьма привлекательный герцог Букингем. Герцог уже успел заметить Фрэнсис и приветствовал ее издали улыбкой, и она не могла не обратить на это внимания, ибо Букингем отличался не только красивой внешностью, но и имел репутацию веселого, блестящего человека. К тому же было известно, что он пользовался расположением Карла так же, как его отец, который был фаворитом двух последних королей.

В этом нет ничего удивительного, подумала Фрэнсис, всем известно, как храбро Букингем сражался при Вустере и что он разделил с королем все трудности жизни в изгнании, как настоящий друг.

Увидев этих юных дам вместе, за дружеской беседой, Букингем не смог скрыть своего удивления.

– Луна и Солнце вместе! – воскликнул он. – Так бывает либо совсем рано утром, либо когда наступает темнота! И невозможно сказать, кто из них прекраснее!

Он низко поклонился дамам и, взяв руку Барбары, поцеловал ее.

– Вот уж не знал, дорогая, что вы стали выходить, – сказал он. – Это благоразумно?

Фрэнсис не сомневалась в том, что герцог имел в виду не только здоровье Барбары, однако ее ответ прозвучал очень легкомысленно:

– Я так долго была взаперти, что едва не умерла от тоски. А сейчас, как вы сами можете убедиться, я обрела прекрасное лекарство.

Она улыбнулась своей очаровательной улыбкой и посмотрела на Фрэнсис, которая, будучи еще совсем юной и не избалованной подобным отношением более взрослых дам, не могла не ответить ей столь же искренней улыбкой.

Когда они все вместе двинулись к реке, спутник Букингема, Генрих Джермин, шталмейстер герцога Йоркского, оказался рядом с Фрэнсис.

Она была знакома с ним лучше, чем с другими молодыми людьми при Дворе, ибо он был племянником графа Сент-Олбанса и навещал своего дядю, когда они жили в изгнании, во Франции. Генрих Джермин был вполне заурядным молодым человеком, но пока они с Фрэнсис смеялись и разговаривали, не совсем равнодушный взгляд Барбары не раз останавливался на нем.

Когда они подошли к реке, то увидели, что к берегу подплывает королевская лодка. Там уже собралась большая группа придворных – кавалеров и дам, и, прежде чем помочь своей супруге выйти на берег, король под восторженный смех надел парик и камзол. Королева не скрывала своей искренней радости, и ее оживленное, счастливое лицо было столь привлекательным, что едва ли могло кого-нибудь оставить равнодушным.

Барбара Каслмейн смотрела на нее, не отрываясь, хотя, как и все остальные, посторонилась, чтобы дать дорогу королевской чете. Однако Карл еще издали заметил ее и, казалось, не знал, улыбнуться ему или выразить свое неудовольствие. Однако, как это часто бывало с ним, желание улыбнуться победило, но Екатерина, окруженная оживленно болтающими дамами, которых столь необычное путешествие привело в восторг, не заметила этого, как она не заметила и рыжеволосой красавицы, склонившейся перед ней в глубоком и изящном поклоне.

Глава 7

Многие из числа самых порядочных свидетелей коленопреклонения Барбары Каслмейн были очень встревожены ее появлением, но королева еще несколько дней оставалась в блаженном неведении, хотя грозовые тучи уже сгущались над ее головой. А затем произошло то, что даже не слишком серьезная Фрэнсис не могла ни понять, ни оправдать.

Она вместе с другими фрейлинами вынуждена была уступить место более опытным придворным дамам, вместе с королевским врачом оказавшим помощь Екатерине, у которой внезапно пошла носом кровь, после чего она потеряла сознание.

– Как он мог? – шептала Джоан Уэллс, фрейлина, которая была не старше Фрэнсис. – Так любить ее, как он старался всем показать, и так оскорбить, представив ей эту… это отвратительное, бесстыдное создание. Ведь он прекрасно знает, что одно только имя Палмер нанесет ей удар!

– У нас нет никаких оснований считать, что нездоровье королевы связано с тем, что ей была представлена Барбара Каслмейн. Вполне возможно, что это простое совпадение. Может быть, королева сама согласилась на это. Хоть нам и известно многое.

Собеседница недоверчиво разглядывала Фрэнсис.

– Вы же прекрасно знаете, что она никогда бы не согласилась на это. Король выставил ее на посмешище перед всем Двором. Все только об этом и говорят.

– Если бы они действительно любили королеву, они должны были бы молчать, – ответила ей Фрэнсис. – Никто не должен был вообще обращать на это никакого внимания, а вместо этого сразу же начали шептаться, и поползли слухи, а эта португальская ворона, которая жалуется, что плохо слышит, – разве ей надо было сообщать королеве, что леди Барбара Палмер и есть та самая Барбара Каслмейн? Она что, не могла придержать эту новость при себе хотя бы до конца вечера?!

– Ну и хорошо, что она этого не сделала, – ответила добродетельная Джоан Уэллс. – По крайней мере, когда у бедной королевы началось кровотечение, и она упала в обморок, королю хоть стало стыдно.

– А мне при этом стало стыдно за него.

– Потребуется немало времени, – сказала Джоан, – чтобы человек, столь безупречно воспитанный, как Екатерина Браганса, смог забыть подобное оскорбление.

Точно такое же мнение, но другими словами, выразил и герцог Букингем, сидя в будуаре у Барбары.

– Это было очень неумно, когда вы допилили Карла и вынудили его дать свое согласие, – сказал он. – Вам следовало дождаться приглашения. И тогда, возможно, постепенно вы смогли бы добиться того, что королева примирилась бы с вами и начала принимать вас. Ждать спокойного отношения ко всему этому от человека, воспитанного в монастыре, – безнадежное дело.

– А я должна спрятаться до тех пор, когда святая станет менее святой? Если этот момент вообще когда-нибудь наступит, – взорвалась Барбара, совсем не похожая на ту терпеливую страдалицу, которая так потрясла Фрэнсис Стюарт и с легкостью вошла к ней в доверие, а напоминающая разъяренную тигрицу с горящими глазами и поджатыми губами. – Карл давным-давно сказал ей, что наша связь закончилась и что оба мы раскаиваемся. И я бы продолжала играть эту комедию, чтобы ублажить ее, и это было бы не так уж трудно. И вполне оправданно. Если бы Карл предложил мне какое-нибудь место при Дворе, что было бы вполне понятно после всего, что наша семья сделала для него. Как он посмел забыть о том, что мой отец был убит в Эджхилле? И о том, как мы пострадали при Кромвеле? Разве он не понимает, что это тоже было проявлением лояльности, когда я… согласилась стать его любовницей! Не смейтесь, Георг, не то я задушу вас!

Однако Букингем не мог справиться с собой и продолжал хохотать, поскольку не представлял себе прежде, что лояльность Барбары столь безгранична. Он постарался высвободиться из ее рук, когда она набросилась на него, и эта борьба закончилась поцелуями, более страстными, чем обычно принято между кузенами.

– Я совсем не уверен, что вы сможете добиться своего, – сказал Букингем. – Карл ведет себя вполне по-рыцарски, и они женаты всего два месяца. Стоит только королеве сообщить всем, что она ждет ребенка, и не исключено, прелестная кузина, что вы окажетесь в Ирландии, откуда вывезли свой титул.

– Карл никогда не поступит со мной так! Никогда! – воскликнула maitresse en titre. – Мне кажется, что все это вас очень потешает. Клоун! Как вы можете смеяться?! Ведь вы же сами были против этого брака и сделали все от вас зависящее, чтобы отвратить от него короля, потому что боялись, как бы она не превратила Двор в монастырь, а именно это она, кажется, и собирается сделать! Но вопреки всем вашим стараниям он все-таки женился на ней, и вот со мной, матерью двух его маленьких сыновей – Бог свидетель, как тяжело они достались мне! – обращаются, как с наложницей!

– Наложницы всегда имели большую власть. Вполне вероятно, этот брак не просуществует долго: чем больше скуки, набожности и обид будет в нем, тем быстрее он вернется к вам, потому что вы до сих пор держите его на поводке, хоть немного и ослабили ошейник. Вам, Барби, следует быть тем щедрее, чем скареднее будет становиться королева, оставаться веселой и как можно больше развлекаться, а главное – не утрачивать новизны!

– Я сама думала о том же, – ответила Барбара. – Впервые эта мысль пришла мне в голову, когда я увидела Фрэнсис Стюарт, хорошенькую хохотушку, наделенную именно такой способностью веселиться, которая всегда привлекала Карла. Стоит ей хоть на миг оторваться от юбки королевы, как она тут же привлечет его внимание. Хоть он и был в мрачном настроении, я уговорила его завтра поужинать со мной. И я хочу пригласить Фрэнсис.

– А вам не приходит в голову, что он может влюбиться в нее?

– Карл по-своему щепетилен. Она слишком молода, к тому же – протеже его матери. Маленькая Стюарт совсем неопытная девочка, и он не станет с нею связываться. Но она прекрасно годится для непринужденного времяпрепровождения, и это не только отвлечет его мысли от мрачной жены, но и ревнивые глаза – от меня.

– А-а-а! Юный Джермин. Понятно. Подумайте, Барби, ребенку короля менее четырех недель!

– Гарри Джермин такая же несерьезная компания для меня, как я хотела бы, чтобы появилась и у короля. А что касается ребенка, то пока я в муках рожала его, он устраивал свой брак. Я молилась о том, чтобы он не принес ему счастья, а если и принесет, пусть он платит за это – и не только деньгами и титулами, которые я смогу добыть для своих несчастных сыновей, – но и ревностью, и сомнениями, и более пылкой любовью. В конце концов и положение короля Англии покажется ему безрадостным, если он надоест Барбаре Палмер! И я буду не я, если это не случится раньше, чем я надоем ему!

Букингем ничуть не сомневался в том, что будет именно так. Он никогда не заблуждался относительно своей прекрасной кузины, которая имела дьявольский темперамент и была не более нравственна, чем животное, но при желании могла произвести впечатление поруганной добродетели. В качестве любовницы, несмотря на знатное происхождение и хорошее образование, она была ничем не лучше обычной кокотки. Красота Барбары Палмер поражала всех, кто видел ее, однако самым удивительным в ней были материнские чувства к детям, независимо от того, кто был их отцом. Видя Барбару с младенцем на руках и пристроившихся рядом старших сына и дочку, никто не смог бы представить себе все ее пороки.

– Бедный Карл, – прошептал Букингем, который был по-своему привязан к старому приятелю, хотя и не отличался особой преданностью королю.

Он прекрасно понимал природу привлекательности Карла, которая определялась теми же качествами, которые Барбара разглядела и во Фрэнсис. Он мог быть веселым и легкомысленным и обладал прекрасным чувством юмора. И разве мог бы он, не имея всех этих качеств, выступать в роли шута на представлении в Чаринг Кросс в то самое время, когда круглоголовые повсюду охотились за ним?

Когда Букингему удалось бежать из Англии, и он присоединился к Карлу в Голландии, он сам с недоверием и смехом отнесся к рассказу о подобном маскараде. Фрэнсис Стюарт, которой еще раньше доводилось слышать какие-то разговоры об этом, попросила Букингема самого рассказать ей обо всем буквально через несколько дней после того, как состоялось их знакомство, и ее голубые глаза были полны восхищения и восторга, когда она слушала его. По мнению Букингема, нынешний английский Двор был очень скучным и унылым и очень нуждался в таких веселых, непосредственных девушках, как Фрэнсис.

– Если Карл и Фрэнсис приглашены к вам завтра на ужин, я не отказался бы присоединиться к ним, – сказал он. – И если король будет в хорошем настроении, возможно, мне удастся намекнуть ему на бедственное положение моего кошелька.

– Как будто он когда-нибудь обращает внимание на вас, когда вы нуждаетесь в деньгах, – ответила Барбара. – По мнению Карла, ничто не сможет вознаградить вас за то, что вы делили с ним невзгоды в изгнании. И именно поэтому я никогда не смогу освободиться от заботы о детях.

– Никогда, насколько мне известно, – согласился с ней Букингем, ибо именно в этом проявлялась еще одна черта сложного характера леди Палмер: невероятная жадность, когда дело касалось ее любовника-короля, сочеталась в ней с готовностью помочь деньгами любому родственнику или обожаемому любовнику.

Она беззаботно сказала Букингему, что после рождения второго сына Карл прислал ей и золото, и драгоценности, и она готова поделиться с кузеном деньгами. Играя с небольшим, но тяжелым кожаным мешочком, подбрасывая в воздух и ловя его, Букингем признался, что надеется в течение ближайших нескольких часов удвоить его содержимое.

– В последние дни де Грамону не везет, а я, напротив, выигрываю, – сказал он, – поскольку я один из немногих, кто не засматривается на красотку во время игры, когда она строит карточные замки, и ей помогает, по меньшей мере, дюжина архитекторов.

– Правда, Фрэнсис этим занимается? – удивленно спросила Барбара. – Тогда у де Грамона действительно должно быть кислое лицо. Мой опыт подсказывает мне, что картежники – самые скучные люди в мире, и, наверное, де Грамон – не исключение. Сейчас карты едва ли не самое любимое занятие при Дворе, и оставаться в стороне от них… чувствуешь себя как бы наказанным, отверженным.

Однако, насколько им обоим было известно, эти карточные игры во время приемов были всего лишь предлогом для встреч совсем другого рода. Барбара заботилась о том, чтобы для игроков был приготовлен обильный ужин, а сама удалялась в спальню с тем, кто в данный момент пользовался ее благосклонностью, предварительно выставив у дверей «часового» – преданную горничную, которая должна была подать знак при приближении короля. Впрочем, как правило, о визите короля посыльный сообщал заранее.

Букингем откланялся, заметив, что то внимание, которое все уделяют Фрэнсис, не оставляет де Грамону ни малейшей надежды на выигрыш, и Барбара осталась одна в тишине своих апартаментов.

Несмотря на то, что с помощью хитрости она все-таки оказалась представленной королеве и таким образом получила право появляться при Дворе, Барбара надменно сказала королю, что не намерена пользоваться им до тех пор, пока королева не будет в состоянии принимать ее с должной вежливостью.

Но именно это Екатерина категорически отказалась делать, и дворец в Гемптон Курт погрузился в уныние, хотя совсем недавно там еще царило безоблачное счастье.

Королева не покидала своей спальни и проводила время в обществе нескольких оставшихся при ней португальских дам, которые всячески выражали ей свое сочувствие и оставляли ее только тогда, когда появлялся король. Эти визиты, как правило, заканчивались взаимными обвинениями, и Карлу не раз приходилось посылать к Екатерине Кларендона, своего лорда-канцлера, чтобы тот попытался ее урезонить.

Очевидно, очередной визит Кларендона оказался совершенно бесполезным, потому что в тот же вечер между супругами разгорелась шумная ссора, которая была совершенно неожиданной для молодоженов.

Фрейлины; столпившиеся в прихожей, с ужасом смотрели друг на друга, когда до них долетали злобные выкрики. Королева, рыдая, кричала, что муж тиранит ее, пренебрегает ею и что она вернется в Португалию, на что король отвечал, что ей вначале следует узнать, примет ли ее мать, и напомнил, что до сих пор не получил вторую половину приданого.

– Мы не должны говорить о том, что слышали, – сказала Мэри Бойтон, рассудительная молодая женщина.

– Не только мы слышали все это, – ответила ей Фрэнсис. – Если бы вы выглянули в коридор, то увидели бы там не менее дюжины других слушателей.

– О, бедная королева, – прошептала Джоан Уэллс и, поскольку Фрэнсис промолчала, добавила: – Мне кажется, вы могли бы посочувствовать ей!

– Мое мнение – ей следует быть более благоразумной, – ответила Фрэнсис, которая не привыкла скрывать свои мысли. – В конце концов, она не могла не знать, что ее здесь ждет и королевским женам часто приходится терпеть некоторые неудобства ради высокого положения и почета.

– Но наша королева так равнодушна к этому, – возразила ей леди Анна Герберт, которая была даже моложе Фрэнсис.

– Я не уверена. Разве хоть одна женщина может быть равнодушна к этому? По крайней мере, она неравнодушна к королю и хочет, чтобы он был доволен.

– Будет ужасно, если он отправит ее домой, – трагическим шепотом произнесла Мэри.

Фрэнсис пожала своими красивыми плечами.

– Этого не будет. Он слишком умный. Герцогиня Орлеанская, его сестра, не раз говорила мне, что он не способен на жестокость, особенно в отношении женщин.

– Но сейчас он ведет себя ужасно, Фрэнсис.

– И она не лучше. Почему она не верит ему, что его связь с леди Каслмейн закончилась?

– А вы бы поверили? – с сомнением спросила Джоан.

– Да, я бы поверила, – ответила Фрэнсис, которую новая дружба с Барбарой обязывала проявить лояльность. – Во всяком случае, я бы постаралась поверить и сделала бы вид, что верю, если бы была королевой, чего, конечно, быть не может. Как мне однажды сказала принцесса Генриетта, даже человек, рожденный в королевской семье, не может рассчитывать на счастье, если будет требовать невозможного. Им тоже приходится довольствоваться тем, что они имеют. – И вполне резонно добавила: – Что, в конце концов, не так уж мало.

Когда на следующий день Фрэнсис и Мэри увидели принцессу, ее глаза были красными и опухшими от слез, и, хотя во дворце многие слышали, как ссорились супруги, не было никакого сомнения в том, что компромисс найден: когда Карл и Екатерина верхом отправились на прогулку, в сопровождавшей их кавалькаде была и Барбара, леди Каслмейн, которая сидела на лошади, высоко подняв голову и победно улыбаясь.

Глава 8

В августе состоялся торжественный въезд королевской четы в Лондон. Король взялся за его подготовку весьма энергично и отдавал очень детальные распоряжения, а когда наступил день отъезда из Гемптон Курт, Фрэнсис, хотя она и привыкла в свое время к роскоши при Дворе Короля-Солнца, была ошеломлена. Король решил, что они совершат путешествие в Лондон по воде, и королевская лодка являла собой весьма внушительное зрелище. По счастью, день выдался теплый и солнечный.

– На небе – ни облачка, Ваше Величество, – радостно говорила Фрэнсис, которая хлопотала возле Екатерины, подавая ей драгоценности на маленьких бархатных подушечках, чтобы королева сама могла выбрать наиболее подходящие в то время, как ее одевали в серебристое платье с золотой каймой, прекрасно подчеркивающее все достоинства ее прелестной фигурки.

Екатерина, улыбаясь, смотрела на возбужденных юных девушек, которые порхали вокруг нее, как пестрые бабочки, слишком суетливые, чтобы быть полезными. Королева, которая была всего лишь на несколько лет старше их, уже успела приобрести трудный жизненный опыт и вела себя очень сдержанно, хотя не могла не испытывать благодарности к супругу, который предпринял эту поездку в ее честь.

По мере того, как роскошное открытое судно поднималось вверх по Темзе, они видели, как толпы людей на обоих берегах приветствовали первое торжественное появление своего монарха и его супруги.

Все двадцать четыре гребца были одеты в роскошные алые ливреи, а королевская чета сидела на диване под золотистым балдахином, который поддерживали украшенные цветами коринфские колонны.

Фрэнсис вместе с другими фрейлинами молча стояла за спиной королевы, и на этот раз у них не было ни малейшего желания разговаривать между собой, так как все их внимание было поглощено происходящим вокруг.

Другие лодки шли параллельным курсом, благо ширина реки позволяла это, и некоторые представляли собой настоящие плавучие острова с деревьями и большими валунами, на которых профессиональные артисты, одетые в классические костюмы, декламировали стихи, прославляющие новую королеву. Фрэнсис думала, что большинство строф Екатерина просто не могла услышать, но когда гребцы опускали весла и шум воды стихал, давая актерам шанс быть услышанными, было совершенно очевидно, что королева внимательно слушает их и очень довольна. Хотя даже те, кто мог бы прекрасно понять текст, едва ли имели возможность сделать это, так как играли несколько оркестров, звонили церковные колокола, люди громко кричали, и на Темзе было столько разнокалиберных лодок, барж и яликов, набитых зрителями, что почти не видно было воды.

Екатерина была в центре внимания, это был ее день, она прекрасно выглядела и сияла от удовольствия в то время, как роскошно одетый Карл держал ее за руку. Толпа выражала безграничный восторг, но не могла не заметить, что королевскую чету сопровождают весьма привлекательные мужчины и прелестные дамы.

Барбара Каслмейн и Фрэнсис стояли рядом, и Букингем неоднократно бросал на свою кузину удивленные взгляды: предполагая, что на нее будут смотреть с особым вниманием, она оделась излишне нарядно. Она добилась своего и была удовлетворена этим, во всяком случае, – пока. Изнеженная кошечка, которую ублажили сметаной, подумал Букингем и затрясся от беззвучного смеха.

Как он и предполагал, королева всего лишь пешка, пустое место, несмотря на все очевидные попытки Карла добиться того, чтобы к ней относились с должным уважением.

Между тем у Букингема было вполне реальное подозрение, что влияние Барбары на короля заметно ослабло и что она порой утомляет его своими претензиями и капризами. Несмотря на всю свою красоту, она явно боялась, что ее затмит прелестное дитя, воспитанием которого она решила заняться.

Фрэнсис не было еще шестнадцати лет, и, по мнению Букингема, ее красоте еще только предстояло расцвести в полной мере. Уже сейчас она была прелестна и очень привлекательна. Это была чистая правда, и хотя Карл не обращал на нее никакого внимания, но женщина проявляет непростительную глупость, когда становится слишком доверчивой. Барбара предполагала, что такая девушка может даже превзойти ее, а пока…

Процессия наконец прибыла в Вестминстер, где на королевскую чету обрушился новый шквал приветствий и несметное количество розовых лепестков. Немало их упало и на спутников Екатерины, и Фрэнсис, собрав лепестки со складок своего платья, наслаждалась их дивным ароматом.

– Не знаю почему, но эти розы более ароматные, чем французские – сказала она.

Король, которого явно утомило очередное длинное приветствие, неожиданно услышал эти слова.

– Она сама, как английская роза, не правда ли, ma mie?[29] – спросил он Екатерину, которая с улыбкой смотрела на Фрэнсис.

– Да, это так, она есть роза, – ответила королева на своем плохом английском. – Не из Франции, а из нашей страны.

Карл был очень доволен, когда услышал это «из нашей».

– Дитя Шотландии, выросшее в Британии. Посмотрите на этот маленький аристократический носик. Типичная Стюарт, – сказал он.

– Прекрасная Стюарт, – пробормотал герцог Букингем, и с тех пор это имя следовало неотступно за Фрэнсис повсюду.

Польщенная Фрэнсис радостно рассмеялась.

– Какой чудный день! – воскликнула она. – Как должны были эти люди ненавидеть пуритан, которые лишали их всех радостей! А сейчас… все так счастливы!

Екатерина не могла не согласиться с ней. Она действительно была очень счастлива, хотя знала, что к концу дня будет валиться с ног от усталости. Потому что ей удалось забыть на время о Барбаре Каслмейн и о тех унижениях, которые она вынуждена была терпеть из-за этой особы. Возможно, она действительно должна поверить Карлу, которому без сомнений отдала свое сердце. Возможно, что дела обстоят именно так, как говорит он, – ведь и лорд Кларендон умолял ее поверить королю – и сама Барбара открыто признает, что их отношения остались в прошлом и закончились раньше, чем Карл женился на ней, Екатерине, и единственное, что их связывает сейчас, – это то, что Барбара – мать его сыновей.

В таком случае ей будет легче согласиться на присутствие этой женщины при Дворе, и ее дружба не будет для нее столь унизительна. И она, королева, будет чувствовать себя более уверенно и естественно. Разумеется, она никогда не сумеет искренне привязаться к Барбаре, а мысль о том, что Карл – отец ее сыновей, всегда будет ранить ее. Но когда и у нее самой будет ребенок…

Екатерина с удовольствием смотрела на Фрэнсис, которая легкомысленно рассматривала присутствующих. Несмотря на то, что королеву постоянно называли жеманной и излишне скромной, она симпатизировала своим не слишком серьезным, шаловливым фрейлинам, особенно Фрэнсис Стюарт. Екатерине была известна история девушки и ее верноподданной семьи. Конечно, ее мать надеется, что Фрэнсис сделает блестящую партию. И почему бы нет? Будет большой радостью опекать ее, помочь ей завести хороший гардероб, который пока еще далек от совершенства, добиться ее расположения и доверия…