Мужики с «Южного Ветра» заржали, как кони, Дженнер попытался успокоить своего кормчего и предложил накатить еще по одной, но тот зло отмахнулся:
— Дайте мне топор, и я тебе покажу, что к чему, сука драная!
Тут смех стих, как отрубило, а Колючка оскалилась и сплюнула под ноги:
— Неси свой топор, свинья пятнистая, я тебя разделаю!
— Нет, — вдруг сказала Скифр, придерживая Колючку рукой. — Придет время, и ты встретишься лицом к лицу со Смертью. Но не сейчас.
— Ага! — сплюнул Гнутый. — Трусы!
Колючка зарычала, но Скифр оттащила ее прочь. И, прищурившись, сказала:
— Слышь, кормчий! Пустозвон ты, вот ты кто!
Вперед выступил Одда:
— Пустозвон? Был бы пустой, был бы пустозвоном. А в нем говна по макушку!
Колючка с удивлением увидела, что в руке он сжимает поблескивающий в свете костра кинжал.
— Храбрей гребца я не видал, ни среди мужей, ни среди дев. Оскорби ее еще раз — убью, ибо так мне велит долг товарищества.
— Я с тобой встану, — проревел Доздувой, отбрасывая одеяло.
И выпрямился во весь свой немалый рост.
— И я.
И рядом с ней вырос Бранд, и в перевязанной его руке был тот самый красивый кинжал.
Тут руки потянулись к оружию с обеих сторон от костра — эля выпито было много, добавьте к этому уязвленную гордость, да и проиграли многие, когда бились об заклад… Одним словом, все могло обернуться кровавой дракой, а то и смертоубийством. Но тут меж насупленными мужиками прыгнул отец Ярви:
— Разве у нас не достаточно врагов? Зачем делать врагами друзей? Зачем напрасно лить кровь? Давайте разожмем кулак, пусть кулак превратится в ладонь! Почтим Отче Голубок! Вот, смотрите!
И он сунул руку в карман и бросил Гнутому что-то блестящее.
— Что это? — рявкнул кормчий.
— Серебро королевы Лайтлин, — умильно улыбнулся Ярви, — и на каждой монете отчеканен ее профиль!
У служителя было меньше пальцев, чем нужно, однако теми, что имелись, он пользовался с невероятной ловкостью — Ярви принялся разбрасывать сверкающие в свете костра монетки между людьми с «Черного Пса».
— Не нужны нам ваши подачки! — гаркнул Гнутый, хотя многие уже бухнулись на колени — монетки подобрать.
— В таком случае, считайте это платой вперед! — воскликнул Ярви. — За то, что королева выплатит вам, если вы явитесь перед ней в Торлбю! Она и ее супруг король Атиль всегда рады храбрецам и искусным воинам! Особенно тем, кто не слишком любит Верховного короля!
Дженнер Синий тут же поднял чашу:
— Ну! За королеву Лайтлин, за ее щедрость и несказанную красоту!
И все радостно заорали, и налили, и он тут же тихонько добавил:
— И за ее коварного-прековарного служителя…
А потом добавил еще тише и подмигнул Колючке:
— Не говоря уж о той, что сидит на кормовом весле и вообще всех затмевает…
— Что случилось?! — крикнул Колл, выбираясь к костру — заспанный, встрепанный и путающийся в одеяле.
Он все-таки запутался окончательно, рухнул наземь — и опять стошнился. Все чуть животики не надорвали со смеху.
И уже через несколько мгновений все рассказывали друг другу истории, и обнаруживали общих друзей, и спорили, чей кинжал лучше, а Сафрит уволокла сыночка за ухо и макнула в реку головой. Гнутый остался в одиночестве — он так и стоял, руки в боки, и метал убийственные взгляды в сторону Колючки.
— Сдается мне, ты приобрела в его лице врага, — пробормотал Бранд, пряча кинжал в ножны.
— О, врагов я приобретаю с невероятной легкостью. Что там говорит отец Ярви? Враги — это цена успеха.
И она крепко обняла их за плечи, обоих — и Бранда, и Одду, и заметила:
— Удивительно, что у меня еще и друзья появились!
Алый день
— За щиты! — заорал Ральф.
И Бранда так и подкинуло от страха — только что он видел сладкие сны о родном доме, и вдруг раз — и из-под теплого одеяла нужно вылезать в утренний холод, а над головой алеет небо цвета крови.
— За щиты!
Люди суматошно выбирались из постелей, наталкивались друг на друга, носились, как спугнутые овцы, — полуодетые, непроснувшиеся, кто при оружии, кто еще нет. Кто-то наступил на угли кострища, когда несся мимо, вихрем полетели искры. Кто-то отчаянно лез в кольчугу, путаясь в рукавах, и ревел от натуги.
— К оружию!
Колючка подскочила и встала рядом. На нестриженой половине головы волосы свалялись в безобразные колтуны, торчали космами среди наспех заплетенных косичек. А вот оружие в ее руках лоснилось свежей смазкой, и выражение лица было самое решительное. Бранд смотрел на нее и… набирался храбрости. Потому что, боги, храбрость ему сейчас очень была нужна. Он очень хотел набраться храбрости и отлить.
Они разбили лагерь в излучине реки, на единственном на многие мили холме с плоской вершиной. Из склонов торчали осколки камней, из вершины — пара кривоватых деревьев. Бранд побежал к восточному склону, где собиралась команда. И оглядел похожую на океан плоскую равнину, которая тянулась к самому рассветному солнцу. Трясущимися руками он протер заспанные глаза и увидел всадников. Призрачных всадников, скачущих сквозь утреннюю дымку.
— Коневоды? — пискнул он.
— Ужаки, я полагаю, — отец Ярви стоял, прикрывая бледные глаза ладонью от света Матери Солнца. Та как раз вставала кровавым пятном над горизонтом. — Однако они живут по берегам Золотого моря… Не понимаю, что привело их сюда…
— Невероятно сильное желание поубивать нас? — подсказал Одда.
Всадники уже виделись вполне отчетливо: красные отблески солнца на наконечниках копий и кривых мечах, на шлемах в виде звериных голов.
— И сколько их? — пробормотала Колючка — под кожей бритой части головы ходуном ходили мускулы.
— Восемьдесят? — Фрор наблюдал за приближающейся конницей совершенно спокойно — прям как за соседом, пропалывающим грядку. — Девяносто?
Тут он развязал мешочек, плюнул в него и принялся что-то размешивать пальцем.
— Сотня?
— Боги, — прошептал Бранд.
Теперь он слышал топот копыт. Коневоды приближались, над степью разносились их странные, ни на что не похожие вопли. Вокруг тоже рычали и звенели оружием: все спешно готовились к бою и призывали помощь богов. Один всадник подскакал ближе — стало видно, что у него длинные, развевающиеся на ветру волосы — и выстрелил из лука. Бранд съежился, но это был пристрелочный выстрел — так, подразнить. Стрела упала в траву, не долетев до них и половины склона.
— Старый друг как-то сказал мне: чем больше у врага численный перевес, тем слаще победа, — заметил Ральф, пробуя мозолистыми пальцами тетиву.
Та сердито загудела.
Доздувой распеленал из промасленной ткани свой гигантский топор:
— Ага. А смерть ближе.
— Кто хочет встретить Смерть стариком, греющимся у очага? — Одда растянул губы в своей безумной улыбке, на зубах блеснула слюна.
— Не вижу в этом ничего плохого.
Фрор запустил руку в мешочек и вытащил ее всю перемазанную в синей краске. Потом приложил ладонь к лицу — остался здоровенный отпечаток.
— Но я готов.
А вот Бранд был не готов. Совсем. Он вцепился в щит, на котором Рин нарисовала дракона — когда это было-то, словно вообще в другой жизни… Вцепился, до боли в изодранных веревкой ладонях, в рукоять своего топора. А коневоды носились вокруг, то разделяясь, то съезжаясь вместе, они текли по степи подобно быстрому потоку — и неуклонно приближались. Над рогатым черепом развевалось белое знамя. Он уже мог разглядеть свирепые, перекошенные, злобные лица, вытаращенные глаза. Как же их много…
— Боги, — прошептал он.
И этого он хотел? А между прочим, в кузне у Гейден совершенно скучно, сухо и безопасно, на что он променял ее?!
— Скифр!
Отец Ярви говорил так, что стало понятно — дело неотложное.
Старуха сидела, скрестив ноги, у прогоревшего костра. И таращилась в уголья, словно пытаясь вычитать по ним рецепт спасения.
— Нет, — резко бросила она через плечо.
— Стрелы! — заверещал кто-то, и Бранд увидел их — черные длинные прутики высоко в небе, невесомо летящие с ветром.
Одна упала рядом с ним, трепеща опереньем. Надо же, дунь ветер посильней — и эта штучка из дерева и металла вошла бы ему в грудь. И он бы умер здесь, под этим кровавым небом, и никогда б не увидел сестренку, порт и помойки Торлбю. Казалось бы, что ему до тех помоек, однако из нынешнего его далека даже дерьмо казалось привлекательным и родным до печенок…
— А ну в стенку, уроды ленивые! — заорал Ральф, и Бранд вскарабкался и встал между Оддой и Фрором.
Дерево и металл заскрипели, когда они подняли щиты: левый край под щит, правый — на щит соседа. Тысячу раз они это делали на тренировочной площадке — вот руки и ноги все запомнили и делали все сами по себе, раз уж голова словно глиной забита. Бойцы с копьями и луками встали сзади и хлопали по плечу, подбадривающе ворча. А те, у кого щита не было, стояли наготове: их дело — убивать тех, кто прорвется через стенку. И встать на место того, кого убьют. Потому что сегодня кого-нибудь обязательно убьют. Как пить дать.
— Даже позавтракать не дали, сукины дети! — зло заметил Одда.
— Ежели б я шел кого убивать, я б ему ни за что пожрать не дал! — рассудительно заметил Фрор.
Сердце Бранда билось так, что едва из груди не выпрыгивало, колени дрожали — хотелось припустить подальше отсюда, челюсти сжимались до хруста — хотелось стоять до конца и не опозориться. Он повел плечами — как все плотно-то стоят… Боги, как отлить хочется…
— Как ты получил этот шрам? — прошептал он.
— Тебе сейчас рассказать? — рыкнул Фрор.
— Мы с тобой плечом к плечу стоим, вот умру — как я узнаю, с кем стоял?
— Отлично! — ванстерец оскалил зубы в безумной улыбке, здоровый глаз казался белым посреди вымазанным синим лица. — Вот умрешь — тогда и расскажу.
Отец Ярви, пригибаясь, чтоб из-за стенки особо не вылезать, выкрикивал что-то на языке коневодов — надо же было умягчить дорогу Отче Миру. Но коневоды не отвечали, только шикали и бились о дерево стрелы. Кто-то закричал от боли — стрела попала в ногу.
— Этот день принадлежит Матери Войне, — пробормотал Ярви, вскидывая в руке изогнутый меч. — Покажи им, как надо стрелять, Ральф!
— Стрелы! — проорал кормчий, и Бранд отступил, наклонив щит — чтоб щель для лучника сделать.
Ральф встал у него за спиной, натянул до отказа свой черный лук. В этот раз тетива гудела яростью. Бранд почувствовал на щеке ветерок от выпущенной стрелы, а потом шагнул вперед и сомкнул щиты с Фрором.
Из степи донесся пронзительный вопль — стрела попала в цель. Команда расхохоталась и заулюлюкала, и все показывали языки, и коневоды видели их свирепые, перекошенные, злобные лица. Бранду, впрочем, совсем не хотелось смеяться и улюлюкать. Ему все сильнее хотелось отойти в сторонку и отлить.
Все хорошо знали тактику коневодов: наскочили — откатились, заманили врага в ловушку, измотали обстрелом. Однако щитовую стенку на раз стрелой не пробьешь, да и лук Ральфа оказался в деле даже страшней, чем выглядел. Они стояли на вершине невысокого, но все же холма, так что бил он дальше, чем всадники. И, несмотря на преклонные годы, не промахивался. Одна за другой вниз по зеленому склону свистели его стрелы, а Ральф стоял спокойный, как вода в старице, и терпеливый, как камень. Команда снова разразилась восторженными кликами: кормчий спешил всадника — стрела подбила лошадь, наездник рухнул в траву. Остальные отошли на выстрел и стали собираться в кучку.
— Они не могут нас окружить, потому что позади река.
Между ними протиснулся отец Ярви и поглядел поверх щита Одды.
— Они не могут пустить лошадей по склону, потому что кругом булыжники, к тому же мы на вершине. Моя левая рука выбрала нам хорошее место для лагеря.
— Не первый раз пляшем, — мрачно заметил Ральф, отпуская с тетивы очередную стрелу. — Они спешатся и пойдут на нас, и разобьются о щитовую стенку, как Матерь Море о скалы.
Между прочим, скалы не чувствуют боли. И кровь у них не идет. И еще они не умирают. Бранд приподнялся на цыпочки, чтобы глянуть поверх щитов, и увидел, что ужаки слезают с коней. И готовятся к атаке. Как же их много… Раза в два больше, чем людей на «Южном Ветре»… А может, и в три…
— Чего они хотят? — прошептал Бранд.
Голос его, как выяснилось, дрожал от ужаса, и Бранду стало еще страшнее.
— Есть время спрашивать человека, чего он хочет, — ответил Фрор — а вот в его голосе страха не слышалось вовсе. — И есть время проламывать ему голову. Сейчас время для второго.
— Удерживаем их, ни шагу назад! — проревел Ральф. — По моей команде прем вперед и спихиваем этих ублюдков с холма. Спихиваем, сечем, топчем, никакой пощады, поняли! Стрела.
Они резко развели щиты, Бранд успел заметить — люди бегут. Ральф выстрелил, самый быстрый получил в ребра, согнулся, пополз, завывая, умоляя о чем-то своих друзей — те бежали вверх.
— А теперь — стоим и ни с места! — выкрикнул Ральф, отбрасывая лук и поднимая копье. — Держимся!
Вокруг рычали, плевались и бормотали молитвы Матери Войне, шум дыхания эхом отдавался от дерева щитов. Моросило, на шлемах и краях щитов оседала роса. Очень хотелось отлить. Прямо очень сильно хотелось.
— О истинный Бог наш! — закричал Доздувой.
Снизу уже топотали, и выли, и выкрикивали боевые кличи.
— Всемогущий! Всезнающий Бог наш! Порази этих язычников!
— Да я их сам поражу! Бей ублюдков! — выкрикнул Одда.
И тут на них налетели, и Бранд охнул от удара, и отступил на полшага, а потом налег со всей мочи на щит, и попер вперед, и сапоги скользили на мокрой траве. И билось, и скрежетало, и колотило железо о дерево. Как гроза, как железный ливень. Что-то со звоном врезалось в край щита, он отшатнулся, в лицо полетели щепки, а за щитом вопила кривая рожа дьявола…
Фрор выпучил изуродованный глаз и принялся на пределе легких выкрикивать «Песнь о Бейле».
— Рука из стали! Глава из стали! Сердце из стали!
И он исступленно молотил по чему ни попадя мечом:
— Вам смерть пришла, запела сотня!
— Вам смерть пришла! — рявкнул Доздувой.
Плохое время, чтоб стихи читать, но остальные подхватили клич, и песня вспыхнула у них на губах, в груди, в глазах, красных от гнева.
— Вам смерть пришла!
А чья? Наша или коневодов? Никто же не сказал! А потому что — неважно. Матерь Война распростерла железные крылья над равниной, и тень пала на каждое сердце. И Фрор снова ударил, и задел Бранда — навершием прям над глазом, и голова его зазвенела.
— Вперед! Поднажми! — заорал Ральф.
И Бранд заскрежетал зубами и поднажал, и щит скрипел о щит. Вот кто-то с воплем упал — ударили копьем под щит и разодрали ногу, но Бранд пер вперед. И он слышал голос за щитом, так ясно, что разбирал слова, и враг был рядом, их разделяла лишь доска. И он выпростал руку и ударил топором поверх щита, еще и еще, бульканье, стон, рев, и топор врезался во что-то. Мимо ударило копье, прям поверх щита, и кто-то взвыл. Фрор сцепился с кем-то, чей нос уперся ему прямо в лоб. Все ревели и рычали, били мечом и перли, перли вперед, намертво сцепившись.
— Сдохни, сука, сдохни!
Бранду дали локтем в челюсть, рот наполнился кровью, в лицо полетела грязь, глаз не видел, он пытался проморгаться, и рычал, и ругался, и пихал, и оскальзывался, и сплевывал соль, и снова пихал. И склон был под ними, и они знали, что делали, и медленно, но верно стена пошла вниз, спихивая с холма врагов — прочь, прочь, убирайтесь, откуда пришли.
— Вам смерть пришла, запела сотня!
Бранд видел, как один из гребцов зубами впился в шею ужака. Видел, как Колл добил ножом упавшего. Как Доздувой размахнулся над падающим от удара щита человеком, и как лезвие топора показалось у того из спины. И что-то отскочило от лица Бранда, и он зашипел от неожиданности — стрела, что ли? Оказлось, палец.
— Поднажми, я сказал! Вперед!
И они перли и перли вперед, адски рыча и напрягая каждую мышцу, и стояли они слишком плотно, и топор он вытащить не мог и уронил его, а вместо этого изловчился и просунул руку к ножнам и выдрал кинжал, который сковала для него Рин.
— Рука из стали! Сердце из стали!
И рукоять кинжала легла ему в ладонь, и он вспомнил лицо сестры в свете очага и вспомнил их лачугу. И эти ублюдки — они встали между ним и ей, и ярость взбурлила в нем. И он увидел лицо, грубые железные кольца в косах, и он вздернул щит и ударил в это лицо, и человек запрокинул голову, и он ударил снизу, под нижний край щита, и железо жалостно заскрежетало, и он ударил снова, и рука стала липкой и горячей. Человек упал, и Бранд наступил на тело, снова и снова, он топтал его, и его вздернул вверх Одда и прошипел сквозь зубы:
— Вам смерть пришла!
Сколь раз он, затаив дыхание, слушал эту песню, подпевал, мечтал о том, что когда-то и сам встанет щитом к щиту и прославится? Вот об этом он мечтал, да? А ведь здесь нет никакого искусства, только слепая удача, никаких благородных поединков — только безумие против безумия, нет здесь места коварству, и уму, и даже мужеству — если только под мужеством не понимать ослепление битвы, которая несет тебя потоком, как река топляк. Наверное, это оно и есть…
— Бей их!
Страшный грохот, и звон железа о железо, и стук дерева о дерево, и люди орут на пределе легких осипшими голосами. Бранд не понимал, что слышит. Что значат эти звуки. Последняя дверь распахнулась перед всеми, и каждый пытался уйти в нее не посрамленным.
— Вам смерть пришла!
А дождь лил все сильнее, и сапоги вырывали траву клочьями и месили красную землю, и земля становилась глиной, а он устал, и каждая мышца болела, а конца этому не предвиделось. Боги, как же отлить хочется. Что-то врезалось ему в щит, чуть руку из сустава не вывернуло. Над ухом мелькнул алый клинок, и он увидел — это Колючка.
У нее вся щека была забрызгана кровью. И она улыбалась. Улыбалась, словно ей было хорошо и радостно. Как дома.
Радость битвы
Колючка умела убивать. С этим никто не посмел бы спорить.
Истоптанный пятачок перемешанной с кровищей грязи за щитовой стенкой принадлежал ей. Стенка то сдвигалась вперед, то отходила назад, но всякий, кто вступал на окровавленную траву, встречался с ней. Встречался со смертью.
Щитовая стена медленно сползала вниз по склону — с грохотом, подобным ударам града по корпусу «Южного Ветра». Врага спихивали, рубили, топтали и волокли между щитов — словно разъяренная змея сжирала мышь. Кто-то попытался встать, и она ударила его мечом в спину — отцовским мечом. Перепачканное кровью лицо искажали боль и страх.
Странно, убивать настоящим мечом должно быть труднее, чем тренировочным, ан нет. Сталь — она такая легкая, такая острая. И рука — быстрая, сильная. Топор и меч жили свой жизнью, и у них была одна цель — убивать.
Она умела убивать. Скифр сказала это, и вот доказательство — кровь на телах врагов. Эх, видел бы все это отец! Может, он сейчас призраком стоял у нее за плечом и радовался! Эх, видел бы все это Хуннан! Она б ему кровищей в рожу плеснула — всей, что пролила этим утром. Попробовал бы он отказать ей в месте в королевской дружине! Она б и его убила.
Коневоды не умели сражаться в строю и лезли на щитовую стенку толпой, поодиночке или парами — и их храбрость стала залогом их гибели. Колючка заметила: вот один пытается пырнуть копьем Бранда, сунув оружие между щитами! Она кинулась вперед, прихватила его лезвием топора за спину, заостренная борода глубоко врезалась врагу в плечо, и выволокла его меж щитов прямо к себе в руки.
И они сцепились в тесном объятии, щелкая друг на друга зубами, его длинные волосы лезли ей в рот, и они пихались коленями и локтями, и тогда отец Ярви полоснул его сзади по ногам, и она пронзительно завопила, вывобождая топор, и рубанула его в висок, сдирая шлем. Шлем укатился по истоптанному сапогами склону.
Отец говорил ей о радости битвы. Багряной радости, что Матерь Война посылает возлюбленным своим детям. И она слушала его рассказы, широко раскрыв глаза, с пересохшим ртом, сидела и слушала рядом с пламенем очага. Мать зудела, что нечего, мол, девочке такие страсти слушать, но он лишь наклонялся к самому ее уху, так что она чувствовала теплое его дыхание на щеке, и хрипловатым шепотом рассказывал и рассказывал. Да, она помнила, как он говорил о радости битвы, и теперь сама чувствовала ее.
Вокруг все горело, полыхало, приплясывало, дыхание обжигало горло, и она кинулась к тому концу щитовой стенки, где отступали, где наших отжимали, отпихивали — и вот-вот могли взять в кольцо. Два ужака вскарабкались на булыжники, торчавшие из склона холма, и окружили Доздувоя. Она рубанула одного в бок, тот перегнулся пополам. У второго было копье, но какой же он медленный, как муха в меду, — н-на! И она скользнула, увернулась и подрубила ему ноги, хохоча от радости, и враг укатился прочь.
Мимо свистнула стрела, и Доздувой дернул ее к себе за щит. В нем уже болтались оперением два древка. Стенка прогибалась в середине, люди с перекошенными от натуги лицами едва удерживали щиты. И тут раздался грохот, и один из наших упал. Зубы его полетели во все стороны, и стенка распалась. А в дыру ступил здоровенный ужак в маске из челюсти моржа, и клыки торчали по обе стороны от ухмыляющейся рожи, и он всхрапывал, как бычина, и крутил двумя руками огромную булаву — люди разлетались в стороны, дыра все увеличивалась.
А Колючка ничего не боялась. В ней кипела радость битвы, все сильней, все яростней.
И подскочила к гиганту, и кровь билась в уши, как прибой Матери Море. Коневод посмотрел на нее, и глаза у него были сумасшедшие, и она упала, проехалась на боку между его огромных сапог, перевернулась, рубанула по здоровенной булаве, которая ударила по земле прям рядом с ней, полоснула его сзади по ноге, и кровь запенилась большими черными пятнами, а он оседал, оседал на колени… И Фрор шагнул вперед и рубанул его, еще и еще, и синяя краска у него на лице пошла кровавыми брызгами.
И Колючка увидела, как коневоды разбегаются и несутся вниз по склону — на открытую равнину, к ждущим коням, и она вскинула топор и меч высоко-высоко к солнцу и пронзительно закричала, выплескивая полыхающий в ней — до самых кончиков пальцев горящий! — огонь. А призрак отца подтолкнул ее в спину, и она кинулась за убегающими врагами, как гончая за зайцами.
— Держи ее! — взревел Ральф, и кто-то дернул ее за спину, ругаясь на чем свет стоит, а она вырывалась, и лицо залепили волосы.
А это был Бранд, и его щетина царапала ей щеку, а левая рука под ее рукой крепко держала щит, и этот щит прикрывал ее. Ужаки убегали, но им навстречу уже шагали другие, шагали по мягкой траве, с луками наготове и довольными лицами. И много их шло, и кипящая радость битвы смылась, и накатила волна страха.
— За щиты! — рявкнул Ральф, брызгая слюной.
Люди попятились, стали плотно, становясь на место погибших, и щиты дергались и колотились друг о друга, а на них поблескивал дневной свет. Колючка услышала, как бьются стрелы о липовое дерево, увидела, как одна перелетела через край щита Бранда, свистнула ему над плечом. Одда упал, в боку его торчало древко, и он с руганью полз вверх по склону.
— Назад! Назад! Стоим крепко!
И подхватила Одду под мышки и повокла его вверх, а он стонал и отбивался и выдувал кровавые пузыри. И она упала, а он рухнул сверху, и она едва не обрезалась о собственный топор, но она все равно вскарабкалась на ноги и снова поволокла его, и тут подскочил Колл и помог, и они в четыре руки затащили его на вершину холма, а за ними отступала щитовая стена. Отступала на место, на котором они стояли несколько мгновений назад, страшных мгновений. И за спиной у них текла река, а перед ними простиралась бескрайняя равнина.
И Колючка стояла, оцепенев и с пустой головой, и не знала, сколько людей из команды погибло. Трое? Четверо? Всех зацепило, но кого оцарапало, а у кого-то рана вышла тяжелая. Она и сама не знала, ранена или нет. Не знала, чья на ней кровь. И, посмотрев на стрелу в боку Одды, подумала, что парень не жилец. Впрочем, а кто здесь жилец? Сквозь щели в побитых щитах она видела склон, усеянный телами. Люди на истоптанной траве еще шевелились, стонали, раздирали ногтями раны.
— Протолкнуть вперед или вытащить? — резко спросила Сафрит, становясь на колени подле Одды.
И крепко взяла его за окровавленную руку.
Отец Ярви молча смотрел вниз, только потирал острый подбородок, и пальцы оставляли красные потеки на коже.
И ярость схлынула, будто и не было ее, и полыхавший огонь прогорел до углей. Отец не успел рассказать Колючке, что радость битвы питает заемная сила, и расплачиваешься за нее — вдвойне. Она вцепилась в мешочек с его костями, но не нашла утешения в прикосновении. И она увидела, как из ран течет кровь, и стонущих людей, и резню, что они учинили. Резню, которую она учинила на пару с ними.
Она научилась убивать, и с этим никто не посмел бы спорить.
И она переломилась пополам, словно ей ударили под дых, и закашлялась, и сблевала на траву крохотный комок рвоты, а потом распрямилась, и задрожала, и не могла отвести глаз, и вокруг нее все заливал такой яркий свет, а колени дрожали, дрожали, и навернулись на глаза слезы.
Она научилась убивать. А еще ей хотелось домой к маме.
И она увидела, что Бранд обернулся и смотрит на нее, и лицо у него все ободрано с одной стороны, а по шее течет кровь прямо в воротник рубашки, а в руке кинжал, и болтаются обрывки повязки, а кинжал — красный-красный.
— Ты как? — просипел он.
— Не знаю, — ответила она, и ее снова стошнило, а если б она успела поесть, то блевать бы ей не переблевать.
— Нам нужно вернуться на «Южный Ветер», — послышался чей-то подвизгивающий от страха голос.
Отец Ярви покачал головой:
— Они нас перестреляют с берега.
— Нам нужно чудо, — выдохнул Доздувой, поднимая взгляд к розовому небу.
— Скифр! — крикнул Ярви, и старуха вздрогнула, словно от укуса мухи, и забормотала, и еще сильней сгорбилась. — Скифр, сделай же что-нибудь!
— Они возвращаются! — заорали от щитов — битых, раздолбанных щитов, сколько они выдержат…
— Сколько их? — спросил Ярви.
— Больше, чем в прошлый раз! — крикнул Ральф, накладывая стрелу на тетиву.
— Насколько больше?
— Намного больше!
Колючка попыталась сглотнуть, но во рту пересохло. И слабость такая накатила, отцовский меч едва в руке держался. Колл понес воды стоявшим со щитами, и люди пили, и ругались, и морщились от боли — все ж раненые.
Фрор прополоскал водой рот и сплюнул.
— Время дорого продать наши жизни! Вам смерть пришла!
— Вам смерть пришла… — пробормотала пара голосов, но вызова в них не слышалось, только одно горькое сожаление.
Колючка слышала, как приближаются коневоды, слышала их боевой клич и быстрые шаги. Слышала, как рычит команда — люди готовились встретить набегающего врага в щиты, и, несмотря на слабость, она сжала зубы и вскинула окровавленные меч и топор. И пошла к щитовой стене. К той самой полоске истоптанной грязи за ней, хотя самая мысль об этом пробуждала в ней что угодно, только не радость.
— Скифр! — взвизгнул отец Ярви.
И с воплем ярости старуха вскочила на ноги и отбросила плащ.
— Да будьте вы прокляты!
И она затянула песнопение, тихо-тихо, но голос ее становился все громче и громче. И она прошла мимо, и Колючка не понимала, что она поет, и никогда не слышала, чтоб люди произносили такие слова. И так она поняла, что то был не язык людей.
Ибо то были эльфьи слова и эльфья магия. Магия, что расколола Бога и разбила мир, и каждый волосок на теле Колючки встопорщился, словно бы задул северный ветер.
Скифр все пела и пела, все громче, быстрее и свирепей, и из-за опутывающих тело лохмотий она выдернула два шипастых и источенных прорезями куска темного металла, и она вдвинула один в другой с громким щелканьем, словно запирала замок.
— Что она делает? — спросил Доздувой, но отец Ярви отодвинул его своей искалеченной рукой.
— То, что должна.
Скифр держала в руке эльфью реликвию. И она вытянула руку, приказав:
— Отойдите!
И колеблющаяся щитовая стена распалась, и Колючка посмотрела в щель. А там… там бежали коневоды, целая толпа их, нет, куча, они ползли, как насекомые, огибали тела своих павших, быстро перепрыгивали, и в глазах у них была смерть.
А потом совсем рядом словно бы громыхнуло громом, и вспыхнул свет, и ближайший ужак опрокинулся назад, словно бы его столкнул вниз по склону гигантский палец. А потом щелкнуло и хлопнуло еще, и команда недоуменно зароптала — потому что вниз укатился еще один человек, укатился подобно детской игрушке, и пламя вспыхнуло у него на плече.
Скифр завывала все громче и пронзительней, из эльфской реликвии вылетали ошметки блестящего железа и падали, дымясь, на траву у ее ног. Люди скулили, смотрели, раскрыв рот, и цеплялись за амулеты — страшное ж колдовство, страшней, чем ужаки! Шесть громовых ударов раскатилось над равниной, и шесть мужей пали мертвыми и искалеченными, а остальные коневоды развернулись и бежали, крича от ужаса.
— Великий Боже, — прошептал Доздувой, осеняя грудь священным знамением.
На холм опустилось молчание. Впервые за долгое время не слышалось ни звука. Только ветер шептался с травой и булькало что-то в горле Одды. И пахло странно, словно бы жженым мясом. Один из ошметков металла подпалил траву, Скифр шагнула вперед и затоптала пламя сапогом.
— Что ты наделала? — прошептал Доздувой.
— Я произнесла имя Божие, — ответила Скифр. — Имя, написанное огненными письменами, открытое лишь знающим эльфьи руны, ибо эльфы запечатлели его до Разрушения Божьего. Я сорвала Смерть с ее места у Последней двери и отправила выполнять мои приказы. Но за такое нужно платить. Всегда нужно платить.
И она подошла к Одде, что сидел, весь бледный, прислонившись к дереву. А Сафрит склонилась над ним, пытаясь вытащить стрелу.
— В имени Божием семь букв, — сказала она, направляя на него смертоносную железную штуку. — Прости.
— Нет! — вскрикнула Сафрит, пытаясь заслонить собой Одду, но тот осторожно отодвинул ее.
— Кто хочет умереть стариком?
И он снова оскалился в безумной своей улыбке, только теперь подпиленные острые зубы блестели красным.
— Смерть ждет каждого.
И следом раздался еще один оглушительный хлопок, и Одда выгнулся, задрожал, а потом упал и не двигался, и из черной дырки в его кольчуге поднимался дымок.
Скифр стояла и смотрела под ноги.
— Я же сказала, что покажу вам настоящее волшебство.
Не как в песнях
— Они бегут.
Ветер вскинул волосы и облепил окровавленное лицо. Колючка смотрела вслед ужакам — всадники и лишенные седоков кони уже исчезали среди моря травы.
— И я их очень хорошо понимаю, — пробормотал Бранд, наблюдая за Скифр.
Та снова запахнула плащ, плюхнулась в траву и вцепилась в амулеты на шее. И уставилась неподвижным взглядом в переливающиеся жаром уголья.
— Мы хорошо сражались, — сказал Ральф, но голос его казался безразличным и мертвым.
— Руки из стали, — и Фрор кивнул, отирая мокрой тряпкой краску с лица. — О такой победе только в песнях петь.
— В общем, мы победили.
И отец Ярви поднял кусок металла, что Скифр оставила на траве. И повернул его к солнцу. Металл заблестел. Какая-то штука, пустая внутри, и она все еще дымилась. Как такая может пролететь через равнину и убить человека?
Сафрит мрачно покосилась на Скифр и отерла окровавленные руки:
— Победили. Только с помощью черной магии.
— Мы победили, — отец Ярви пожал плечами. — У битвы есть два исхода, и этот — предпочтительнее. Пусть Отче Мир оплачет наши методы. А Матерь Война обрадуется результатам.
— А что насчет Одды? — пробормотал Бранд.
Ничто не брало этого коротышку, и вот он ушел через Последнюю дверь. Все, шутки кончились…
— Он бы не выжил. Такая рана… — пробормотал Ярви. — Либо он, либо мы — так обстояло дело.
— Безжалостная арифметика, — отозвалась Сафрит и сжала губы в ниточку.
Служитель даже не посмотрел в ее сторону:
— Вот такие уравнения и положено решать начальствующему…
— А вдруг это колдовство навлечет на нас проклятие? — спросил Доздувой. — Вдруг Бог снова расколется? Вдруг…
— Мы — победили.
И голос отца Ярви сделался холодным, как сталь обнаженного меча, и он сжал пальцы своей здоровой руки вокруг круглой штуки из эльфьего металла, и костяшки пальцев побелели.
— Поблагодари же за это бога, в которого ты веришь, если знаешь, как это делать. И помоги остальным похоронить мертвых.
Доздувой захлопнул рот и ушел прочь, качая огромной башкой.
Бранд разжал стертые пальцы и уронил щит. Нарисованного Рин дракона изрубили и покорябали, на краю блестели свежие зарубки, а повязки на руке пропитались кровью. Боги, сколько ж на нем синяков и ссадин, и как же болит все тело. У него сил стоять не осталось, не то что спорить насчет того, что такое хорошо и что такое плохо и что есть благо в данном конкретном случае. К тому же у него шея в одном месте ободралась. Он потрогал — мокро как-то. Царапина небось, только кто заехал, друг или враг, он не знал. А не все ли равно, болит одинаково…
— Положите их как подобает, — говорил тем временем отец Ярви, — срубите эти деревья для погребальных костров.
— Что, и этих ублюдков? — удивился Колл и показал на окровавленные и ободранные трупы коневодов, которые валялись на склоне.
Вокруг них уже ходил кто-то из команды, приглядывался, не забрать ли что ценное.
— И их тоже.
— А их-то зачем на погребальный костер класть?
Ральф взял парнишку за локоть:
— Потому что если мы здесь нищих побили, мы сами нищие. А ежели мы побили славных мужей, мы славней их.
— Ты ранен? — спросила Сафрит.
Бранд поглядел на нее так, словно бы она на иноземном языке с ним говорила:
— Чего?
— Сядь.
Вот это совсем нетрудно было исполнить. Колени так ослабли, что он еле стоял. И сидел и смотрел на исхлестанную ветрами вершину холма, как люди отложили оружие и принялись сволакивать тела в длинные ряды, а остальные взялись рубить деревья — на костер. Сафрит наклонилась над ним и ощупала порез на шее сильными пальцами.
— Неглубокий. Видала я и похуже раны.
— Я человека убил, — пробормотал он, не обращаясь ни к кому в отдельности.
Наверное, это звучало как похвальба, но только он не хвалился.
— У него ж, наверное, семья была. И он о чем-то думал, на что-то надеялся…
Ральф присел на корточки рядом с ним и поскреб в бороде.
— Убить человека — непросто, что бы там скальды ни пели. — И он по-отечески обнял Бранда за плечи: — Но сегодня ты поступил правильно. Благое дело совершил.
— Правда? — пробормотал Бранд, потирая свои перевязанные руки. — Я все думаю… кто он был. И почему пришел сюда, и зачем дрался. И лицо его вижу, прям перед собой.
— Есть такое дело. И, может, будешь и дальше его видеть, пока сам за Последнюю дверь не шагнешь. Такова цена того, что стоишь в щитовой стене, Бранд.
И Ральф протянул ему меч. Хороший меч, с окованной серебром рукоятью и битыми старыми ножнами.
— Это меч Одды. Он бы отдал его тебе. У хорошего воина должен быть хороший меч.
Бранд, конечно, всегда мечтал о собственном мече, а вот сейчас посмотрел — и чуть не сблеванул.
— Я не воин.
— Нет. Воин.
— Воин ничего не боится.
— Это дурак ничего не боится. А воин стоит и не бежит, несмотря на страх. Ты стоял и не бежал.
Бранд пощупал штаны — мокрые.
— Я стоял и обоссался.
— Ты не один такой.
— Герой в песнях никогда не ссытся.
— Ну да. — И Ральф пожал ему на прощание плечо и поднялся на ноги. — Вот почему песни — это песни, а жизнь — это жизнь.
Матерь Солнце уже высоко поднялась над степью, когда они пустились в путь. За их спинами медленно поднимался к небу дым погребального костра. И хотя кровь слилась с неба, уступив безмятежной голубизне, она все равно запеклась у Бранда под ногтями, и в его повязках, и на его зудящей шее. И этот красный день еще не кончился. Теперь каждый следующий день тоже будет красным.
У мачты лежали четыре весла, и над равниной уже кружился пепел мужей, что сидели за ними. Скифр скорчилась среди сундуков, погруженная в свои мрачные мысли, нахлобучив капюшон. Гребцы пытались отодвинуться от нее как можно дальше — была бы их воля, они б и с корабля попрыгали, лишь бы с ней не плыть.
Бранд поглядел на Колючку, когда они садились на свою скамью. Она тоже оглянулась, и лицо у нее было белое и безжизненное, как у Одды, когда они обкладывали его поленьями. Он попытался улыбнуться, но губы не слушались.
Они стояли плечом к плечу. Стояли у самой Последней двери. Стояли лицом к лицу со Смертью, и доброй была их жатва для Матери Воронов. Что бы там ни говорил наставник Хуннан, они оба стали воинами.
Вот только все было совсем не как в песнях. Совсем не так.
Что нужно Гетланду
Калейв расползся вширь и вдаль, мерзкой грязюкой стекая с одного берега Запретной, перекидываясь, подобно парше и заразе, на другой. Дымы бесчисленных костров закрывали небо, кружили хищные птицы.
Княжеские палаты стояли на невысоком холме над рекой. Издалека видать золоченые конские головы на резных балках, а стена вокруг них сложена то ли из камня, то ли из глины, и потому непонятно, обрушилась она или расползлась. А за ней жались один к другому деревянные домишки, забранные в ограду из здоровенных бревен — по ней прохаживались стражники, и солнце блестело на остриях их копий. А вот за оградой начинался полный хаос — уродливый лагерь из палаток, юрт, повозок, шалашей и каких-то жутких халуп тянулся во все стороны, дымя и уродуя открывающийся вид.
— Боги, скоко ж тут народу, — пробормотал Бранд.
— Боги, и это город? — пробормотала Колючка.
— Калейв — он как мочевой пузырь, наполняется постепенно, — сказала Скифр.
Она как раз закончила ковыряться в носу, придирчиво оглядела извлеченное и обтерла пальцы о плечо ближайшего гребца, причем так, что бедняга этого не заметил.
— Весной он наполняется северянами и людьми из Империи, а коневоды из степей приезжают сюда торговать. А летом он переполняется и лопается, и его содержимое выливается в степь. А зимой они все разъезжаются по своим делам, и он усыхает до маленькой фитюльки.