— Зачем же тогда она согласилась приехать сюда?
— Не знаю.
— Мисс Пейдж отказалась объяснить это?
— Нет, не отказалась, но несколько минут назад она пребывала в такой истерике, что вряд ли имело смысл спрашивать ее об этом. — Брайан помолчал. — Вы, безусловно, можете сказать, что у нее была интрижка с Десмондом Ферье, что она не смогла устоять против него и, как только он свистнул, тут же помчалась к нему, хотя обещала мне, что не станет этого делать. Именно так все и будут говорить.
— Спокойно! Успокойтесь!
Брайан сжал кулак и почувствовал, как между пальцами сочится кровь, в нос ударил запах антисептика.
— Одри категорически отрицает, — продолжал он, — что между ней и Десмондом Ферье и любым другим что-то было.
— Вы в это верите?
— Да, верю.
— Тогда причина, заставившая ее приехать сюда, вероятно, была очень важной?
— Да, наверное. Я тоже так полагаю. — Брайан уставился перед собой застывшим взглядом. Погруженный в собственные мысли, доктор Фелл сделал ему ободряющий жест, и он снова заговорил: — Итак, в восемь часов она была здесь, в этой спальне. Одри знала, что миссис Ферье — в кабинете и неистово работает над книгой, которая «расскажет все». Одри говорила, что буквально ощущала ее присутствие и не могла находиться рядом. Видите вон те ступеньки снаружи?
— Да, вижу.
— Так вот, Одри надела туфли на толстой каучуковой подошве, вышла из комнаты и спустилась по ступенькам. Она рассказывала, что двигалась буквально по миллиметру, чтобы ее не было слышно. Добравшись до террасы, расположенной ниже, она повела себя демонстративно, чтобы не подумали, что она убегает. Кажется, стала что-то мурлыкать или напевать — она точно не помнит; ну, это как если бы вы или я стали насвистывать что-то на кладбище. Наверное, именно это и имела в виду Стефани, когда говорила, что Одри что-то пела.
Короче говоря, она убежала с виллы и пошла прогуляться по трассе в юго-западном направлении в сторону французской границы и Верхней Савойи. Но Одри не могла отсутствовать долго, потому что ожидала моего приезда. В то же время, вернувшись обратно, не могла сопротивляться пугающему обаянию от присутствия миссис Ферье. Она не могла противиться потребности терроризировать саму себя, как мы с вами иногда нажимаем на больной зуб, делая боль еще сильнее. Она снова вернулась на балкон, крадучись прошла по нему, стараясь оставаться незамеченной, но миссис Ферье ее увидела.
— Увидела, — повторил доктор Фелл.
Дымчатые тяжелые тучи плыли на сером горизонте над волнующимися кронами деревьев. Брайан неотрывно смотрел на балкон, мысленно представляя там Одри в коричневом твидовом костюме, желтовато-коричневых чулках и туфлях на каучуковой подошве; видел ее глаза и губы… Он тяжело вздохнул.
— Увидела ее, — бормотал доктор Фелл, погруженный в собственные мысли и, казалось, находившийся за многие мили отсюда.
«НА АТЛАНТИЧЕСКОМ ВАЛУ»
— В это время миссис Ферье писала свою книгу. Глянув в окно, она заметила Одри, накричала на нее и силой затащила в кабинет. Я вмешался в тот момент, когда эта сумасшедшая сцена еще продолжалась. Услышав мой стук в дверь и крик, Одри побежала к балкону, а миссис Ферье бросилась за ней следом.
— А потом?
Еще мы зубья маскируем,
Бетон и спаржу мы трамбуем,
Но держим путь в страну жилетов,
Нет воскресенья без омлетов.
По пятницам — обед из рыбы.
Мы к бидермайеру пришли бы.
Еще мы спим за огражденьем,
Еще в сортире топим мины,
Но уж мечтаем о беседках,
О кеглях, голубях, соседках.
Труб водосточных зрим изгибы.
Мы к бидермайеру пришли бы.
Еще земля кого-то спрячет,
И чья-то мать еще заплачет,
Под парашютными шелками,
Где рюши собраны пучками,
Смерть перьями украсит грудь.
Мы ж в бидермайер держим путь.
— Позвольте мне передать вам это словами Одри: «Я даже не дотрагивалась до нее. Произошло так, будто ее поразила молния; она выбросила вперед руки и упала вниз». Вот такой конец. Так умерла Ева Ферье.
(Все аплодируют, Ланкес в том числе.)
— А где сейчас мисс Пейдж?
Ланкес. А сейчас у нас отлив. Розвита. Тогда самое время позавтракать. (Она поднимает большую корзинку с провизией. Корзина украшена бантами и искусственными цветами.)
— Она уехала. Я отправил ее.
Китти. Браво! Пикник на свежем воздухе!
— И куда же вы ее отослали?
Феликс. Это природа возбуждает наш аппетит.
— Послушайте, Одри была не в том состоянии, чтобы разговаривать с кем бы то ни было, не говоря уж о полиции. Она сказала, что ей не поверят, да и мне — тоже. Думаю, она совершенно права.
Розвита. О священнодействие еды, соединяющее народы, пока не кончится трапеза.
— Сэр, — доктор Фелл стукнул металлическим наконечником трости по полу, — они не поверят ей, верно, но сейчас не это важно. Куда вы ее отправили?
Бебра. Будем есть прямо на бетоне. Это надежное основание! (Все, кроме Ланкеса, карабкаются на бункер. Развита расстилает скатерть в веселый цветочек. Из своей необъятной корзины она извлекает подушечки с кистями и бахромой. Раскрыт зонтик от солнца, розовый со светло-зеленым, заведен миниатюрный граммофон с трубой. Розданы тарелочки, ложечки, ножички и рюмочки для яиц, салфетки.)
— Ко мне на квартиру. Я дал ей ключи. По пути она должна заехать в отель «Метрополь».
Феликс. Я бы поел печеночного паштета.
— Заехать в «Метрополь»?
Китти. А у вас не осталось той икры, которую мы спасли из Сталинграда?
— Да, и на то есть причины: когда Десмонд Ферье заехал за ней в отель, она не отказалась от своего номера. Там остался ее багаж: все, кроме небольшого чемодана, который сейчас находится в этой спальне. Она сказала, что собирается вернуться…
Оскар. Розвита, зря ты так толсто намазываешь датское масло.
— Вернуться? А юная леди не объяснила, почему она сделала это?
Бебра. Очень разумно, мой сын, что ты заботишься о ее фигуре.
— Нет. Не фыркайте! Это избавило меня от необходимости придумывать для нее историю.
Розвита. А если мне вкусно и полезно, тогда что? О-о! Как вспомню про торт со взбитыми сливками, которыми нас угощали летчики в Копенгагене…
Доктор Фелл ждал. Брайан отошел от окна и закрыл глаза. Открыв их снова, продолжил рассказ:
Бебра. А голландский шоколад в термосе совсем не остыл.
— Отношение Евы Ферье к Одри изменилось с момента ее приезда сюда. Одри была напугана, и все это видели. Так ведь?
Китти. А я так просто влюблена в американские галеты.
— А если и так?
Розвита. Только когда их можно намазать южноафриканским имбирным повидлом.
— А то, что, по ее версии, она удрала отсюда чуть позже восьми утра. Есть свидетели того, как она уходила, но никто не видел ее возвращения, или, по крайней мере, мы так полагаем. Формально она вообще не заходила в этот кабинет. Она не станет отрицать, что у Евы Ферье была масса сумасшедших идей, потому что ее будут расспрашивать об этом. По версии Одри, она убежала отсюда до того, как все произошло, а я подтвержу, что миссис Ферье была в кабинете одна.
Оскар. Не так густо, Розвита, прошу тебя.
Розвита. А сам ты какие толстые куски берешь от этой отвратительной английской тушенки.
— Одна?
— Да.
Бебра. Эй, господин солдат! Не желаете ли тоненький кусочек хлеба с изюмом с джемом из мирабели?
— Но вы ведь слышали, как женщины ссорились там. Именно поэтому вы стали колотить в дверь и побежали на балкон через спальню. Как вы собираетесь объяснить свое поведение?
Ланкес. Не будь я на службе, господин капитан…
— А вы не догадываетесь? Моя версия будет такой: миссис Ферье разговаривала сама с собой, причем довольно громко и бурно — я не смог разобрать ни слова, — а когда постучал в дверь, она не отозвалась. Тогда я побежал к ней через соседнюю комнату, но не успел и увидел ее в момент падения.
Розвита. Тогда отдай ему приказ!
— Ага… кха-кха! Предположим, полицейские спросят: как кто-то мог столкнуть ее с балкона, если она была там одна?
Китти. Да-да, приказ!
— Доктор Фелл, никто ее и не сталкивал!
Бебра. Итак, обер-ефрейтор Ланкес, я приказываю вам употребить в пищу хлебец с изюмом, намазанный французским джемом из мирабели, датское яйцо всмятку, советскую икру и чашечку голландского шоколада.
— И все же предположим, что они спросят об этом или подумают, что вы сами напали на нее.
Ланкес. Слушаюсь, господин капитан! Есть употребить в пищу! (Как все, усаживается на бункер.)
— Если они до этого додумаются, тогда конец. На самом деле этого не было. Эту женщину отравили, причем именно тем же таинственным образом, что и Гектора Мэтьюза в Берхтесгадене семнадцать лет назад! Если провести честное расследование — а в этой стране его проведут, — то истина будет установлена.
Бебра. Разве у нас нет подушечки и для господина солдата?
— Только в том случае, если обнаружится, что был использован какой-то наркотик или яд? И что тогда?
Оскар. Пусть возьмет мою. А я сяду на барабан.
— Бог его знает! — отозвался Брайан после некоторой паузы. — Поймите! Это не лицемерная ложь. Я абсолютно уверен, что все произошло именно так. А теперь давайте! Читайте мне мораль, называйте меня эгоистичной и бесчувственной свиньей… Если вы решите все рассказать полиции и выдать меня, я не смогу помешать вам и даже вас упрекнуть. Вот так-то.
Розвита. Только не простудись, мое сокровище! Бетон штука коварная, а ты к этому не привык.
Китти. Пусть тогда возьмет мою подушку, я слегка закручусь узлом, заодно и хлебец с медом лучше проскочит.
Потрясенный, доктор Фелл повернулся к нему и буквально «встал на дыбы»:
Феликс. Только делай все над скатертью, чтобы не испачкать бетон медом. Иначе это будет подрыв боевой мощи. (Все прыскают.)
— Рассказать полиции? Выдать вас?
Бебра. Ах, до чего ж полезен морской воздух.
— Да.
Розвита. Да, очень полезен.
Доктор Фелл смерил Брайана взглядом и с безупречной вежливостью объявил:
Бебра. Грудь расправляется.
— Сэр, вас можно назвать по-разному, причем гораздо более нелицеприятно, чем вы полагаете, но только не эгоистичным и не бесчувственным. Неужели вы действительно считаете меня таким лицемерным ханжой?
Розвита. Да, расправляется.
— Я только сказал…
Бебра. Сердце меняет оболочку.
— Послушайте, — прервал его доктор Фелл. — Неужели формальное соблюдение закона — такой сильный и эффективный ритуал? Неужели утверждение статуса старшего брата важнее, чем защита безрассудного или невиновного? В этой жизни сильные люди, к примеру Джералд Хатауэй, могут сами позаботиться о себе, а вот слабые — Одри Пейдж или Десмонд Ферье…
Розвита. Да, меняет.
— Ферье? И вы называете его слабым?
Бебра. Душа выпархивает из кокона.
— Клянусь всеми архонтами — это так! Но я обещал ему помочь. Для этого, по моему скромному мнению, лучше всего будет скрыть от него местопребывание мисс Пейдж. А теперь нам лучше осмотреть кабинет.
Розвита. До чего все хорошеет под взглядом моря.
— Доктор Фелл, мы больше не можем оставлять ее там лежать. Надо звонить в полицию!
Бебра. Взор становится свободным и летучим…
— Конечно, и мы очень скоро сделаем это. Между тем, поскольку мы настаиваем на даче ложных показаний, не стоит действовать безрассудно. Показывайте дорогу.
Розвита. Он летит…
Брайан тут же шагнул через открытое окно; его собеседник осторожно двинулся следом.
Бебра. Уносится вдаль над морем, безбрежным морем… А скажите-ка, обер-ефрейтор Ланкес, что это за пять черных пятен я вижу на берегу?
Хотя еще не упало ни капли дождя, непрерывно грохотали раскаты грома и эхом отзывались по всему небу. На балконе сохранять равновесие было сложнее. Ветер бил в лицо и трепал ленточку, висевшую сбоку пенсне доктора, пока тот добирался до окон кабинета.
Китти. И я вижу. С пятью зонтиками!
— Так где же все это произошло? Откуда упала миссис Ферье?
Феликс. Их шесть!
— Отсюда, — ответил Брайан, встав примерно в метре левее более удаленного окна, лицом к перилам, — где я сейчас стою, только она стояла повернувшись спиной.
Китти. Пять! Раз, два, три, четыре, пять!
— Повернувшись спиной к мисс Пейдж?
Ланкес. Это монахини из Лизье. Их эвакуировали сюда вместе с детским садом.
— Да.
Китти. Но деточек Китти не видит! Она видит пять зонтиков.
— Вы видели ее лицо?
Ланкес. Ребяток они всегда оставляют в деревне, в Бавене, а сами приходят, когда отлив, и собирают ракушки и крабов, которые застряли среди Роммелевой спаржи.
— Нет, не все время.
Китти. Ах они бедняжки!
— Осторожно! — воскликнул доктор Фелл, хватаясь за перила. — Эта балюстрада довольно неустойчивая: неожиданный толчок — и любой может упасть вниз, а миссис Ферье была женщиной высокой. Черт побери! Перила были ей по меньшей мере по грудь?
Розвита. Может, предложить им тушенки и галет?
— Я вам уже говорил, что она была в туфлях на высоких каблуках.
Оскар. Оскар предложил бы хлебцы с изюмом и вареньем из мирабели, раз сегодня пятница, и тушенку монашкам есть не полагается.
— И в слаксах? Разве это обычная одежда для женщин?
Китти. А вот они побежали! Прямо поплыли с ихними зонтиками!
— Вообще-то нет, но если речь идет о человеке с нестандартным образом мыслей… Насколько нам известно, миссис Ферье была именно такой.
Ланкес. Они всегда так делают, когда соберут сколько надо. Потом они начинают играть. Больше всех новообращенная, сестра Агнета, совсем молоденькая девочка, она еще ничего не смыслит, а вот если бы у господина капитана нашлась еще одна сигаретка для обер-ефрейтора… благодарю покорно! А которая позади, толстая, она еще не поспевает за ними, так это мать игуменья Схоластика. Она не желает, чтобы сестры играли на берегу. Возможно, это против правил их ордена.
— Насколько нам известно! Насколько нам известно! Ох… кха-кха! А теперь будьте добры рассказать еще раз, как все произошло.
(На заднем плане пробегают монашки с зонтиками. Развита заводит граммофон. Раздается «Катание на санках в Петербурге». Монашки танцуют под него и перекликаются.)
Пока Брайан повторял свой рассказ, доктор Фелл разглядывал в окно кабинет. Сначала его внимание привлек большой письменный стол, стоявший с восточной стороны, или, иначе говоря, у левой стены, на котором хромированная настольная лампа освещала груду листов бумаги, исписанных синими чернилами; затем взгляд доктора переместился к западной стене и каминной стенке, где часы с белым циферблатом показывали без двадцати десять, и, наконец, на запертую дверь напротив окон.
Агнета. Эй, сестра Схоластика!
И вдруг в одно ужасное мгновение все его оценки сместились. На лице доктора Фелла появилось выражение такого явного и полного смятения, что у Брайана, знавшего его уже пятнадцать лет, внутри все похолодело.
Схоластика. Агнета! Сестра Агнета!
— Что случилось? Что с вами?
— Сэр, я очень боюсь… — начал доктор Фелл. Казалось, у него перехватило горло. — Некоторое время назад вы, как я полагаю, — произнес он немного резко, — вы заперли эту дверь, а ключ положили к себе в карман? Не могли бы вы отпереть дверь? Отоприте ее!
Агнета. Да-да, сестра Схоластика!
— Отпереть дверь? Почему?
Схоластика. Поворачивайте, дитя мое! Сестра Агнета!
— Потому, что я боюсь, — повторил доктор Фелл, — что страшно ошибался, а Хатауэй был ужасно прав. Нравится нам это или нет, но мисс Пейдж не может быть исключена из этого дела.
— Что вы говорите?
Агнета. Не могу! Ноги сами меня несут.
Схоластика. Тогда помолитесь, сестра, чтобы сделать поворот.
— Говорю то, что думаю, — ни больше ни меньше. Вы только что назвали фактор, меняющий все. Вы не можете представить полиции ту версию, которую собирались. — Взрыв его эмоций был подобен раскату грома, но тут он увидел лицо Брайана. — Во имя Господа всемогущего, — произнес доктор Фелл голосом, который у него бывал довольно редко, — постарайтесь поверить мне ради мисс Пейдж. Вы не должны отрицать, что она была здесь и видела, как миссис Ферье упала, разбилась. Если вы станете это отрицать, то направите девушку прямо в ловушку, тогда как сейчас вы делаете все возможное, чтобы этого избежать. Поверьте моему слову!
Агнета. Болезненный?
— Нет, не могу. Когда так много нестыковок, которые надо фальсифицировать…
Схоластика. Нет, благодатный!
Агнета. Дарующий радость?
— Наоборот! Никаких! Только вам следует отказаться от вашей версии, которая может привести к аресту мисс Пейдж, тогда как я могу предложить вам другую. Послушайте меня!
Схоластика. Так молитесь же, сестра Агнета!
Его свирепый тон заставил Брайана замолчать.
Агнета. Я и так молюсь, молюсь! А ноги несут меня все дальше и дальше.
— Что является единственным реальным пунктом обвинения против мисс Пейдж? Это — очевидная ссора с Евой Ферье, обвинение в том, что она отбивала у миссис Ферье мужа, — то есть ряд, завершившийся насилием. Этого ни за что не следует говорить; это ни в коем случае не должно обнаружиться, потому что только введет в заблуждение.
Схоластика (чуть тише). Агнета! Сестра Агнета!
— В последний раз…
Агнета. Эгей, сестра Схоластика!
— Вы будете слушать? — Металлический наконечник трости стукнул о пол балкона. — Ева Ферье, — продолжал доктор, — не предъявляла мисс Пейдж своих обвинений в присутствии других людей. Однако всем известно, что мисс Пейдж была напугана, поэтому она позвонила вам в восемь утра — это ведь вам нетрудно будет принять? Ну что, мне продолжать дальше?
(Монашки исчезают. Лишь время от времени на заднем плане мелькают их зонтики. Пластинка кончается. У входа в бункер звонит полевой телефон. Ланкес соскакивает с крыши бункера, снимает трубку, остальные продолжают есть.)
— Продолжайте.
Розвита. Подумать только, чтобы здесь, в сердце беспредельной природы, был телефон!
— Вы приехали, чтобы забрать ее отсюда, поговорили со мной, и я вам сказал, где находится ее комната. Вы поднялись наверх и тихонько постучали в ту дверь. Ответа не последовало, и вы вошли. Мисс Пейдж стояла у окна и с ужасом смотрела влево. Вы подбежали к ней, и в этот момент вы оба увидели, как упала миссис Ферье.
Ланкес. Дора-семь слушает. Обер-ефрейтор Ланкес.
Тогда не будет нужды в этой неубедительной истории о женщине, «разговаривавшей с самой собой» в кабинете, а вместо этого у вас и мисс Пейдж появится алиби, которое, если вы будете его придерживаться, не сможет поколебать ни один допрос. Разве это не лучше того, что предлагаете вы?
Херцог (медленно выходит с телефонной трубкой с правой стороны, часто останавливается на ходу и говорит в трубку). Вы что, заснули, обер-ефрейтор Ланкес?! Когда перед Дорой-семь такое оживленное движение! Видно невооруженным глазом!
Прошло секунд десять. Гром продолжал атаковать балкон.
Ланкес. Это монашки, господин обер-лейтенант.
— Да, вы правы, эта версия лучше. — На Брайана снова нахлынуло печально-ироническое настроение. — Конечно, у вас больше опыта. Но Одри убежала! Я велел ей сделать это!
Херцог. Какие еще монашки?! А что, если это вовсе не монашки?
— О нет! Это я велел ей!
Ланкес. Но это монашки. Видно невооруженным глазом.
— Вы?..
Херцог. Вы что, ни разу не слышали о маскировке? О пятой колонне? Англичане уже не первое столетие так поступают. Приходят вроде бы с Библией, и вдруг — здрасте — раздается взрыв.
— Девушка испытала потрясение; она была в истерике, и от нее не было никакого толку, поэтому я предложил ей уехать, пока мы с вами займемся расследованием. Я немного знаком с мистером Обертеном, начальником здешней полиции, — он раз шесть приезжал в Лондон. Вы согласны поверить мне так, как вы и другие верили мне раньше?
Ланкес. Они собирают крабов, господин обер-лейтенант…
— Что касается веры в вас, тут — никаких сомнений! Доктор Фелл, а вы действительно можете объяснить произошедшее?
Херцог. Чтоб немедленно очистить берег, ясно?
— Думаю, в какой-то степени — да.
Ланкес. Слушаюсь, господин обер-лейтенант. Но только они просто собирают крабов.
— Так расскажите мне!
— Хорошо. Как только мы, оказавшись вне подозрений, уедем отсюда, я должен спросить кое-что у мисс Пейдж, и тогда вы узнаете правду. Я не смог бы скрыть ее от вас, даже если бы хотел. Все узнают правду меньше чем через двадцать четыре часа. Если вы согласны, я смогу защитить девушку, которую вы, совершенно очевидно, очень любите. А если откажетесь…
Херцог. Обер-ефрейтор Ланкес! Вам давно уже пора нажать гашетку!
— Боже правый, как я могу отказаться? Но вот Одри…
Ланкес. Но они просто ищут крабов, потому что отлив, а им для детского сада…
— Ох… кхм! Мисс Пейдж должна согласиться с этой версией. — Доктор Фелл тяжело засопел и повел плечами. — Вы говорили, что она вышла отсюда примерно в двадцать минут десятого? Расскажите точно, что вы велели ей делать?
Херцог. Приказываю вам как вышестоящий…
— Одри не умеет водить машину, иначе она могла бы воспользоваться моей. Но отсюда до окрестностей Женевы всего три километра. Она должна была дойти туда пешком или поймать такси.
Ланкес. Слушаюсь, господин обер-лейтенант! (Скрывается в бункере. Херцог с телефоном снова уходит направо.)
Оскар. Розвита, зажми, пожалуйста, уши. Сейчас начнут стрелять как в «Вохеншау».
— Нам необходимо поговорить с ней до того, как это сделает полиция. Вы понимаете?
Китти. Ах, какой ужас! Я еще пуще заплетусь узлом.
— Это просто. Она должна быть еще недалеко отсюда, так что я могу сесть в машину и…
Бебра. Я даже думаю, что мы кое-что услышим.
— Нет! Любое наше перемещение позже будет тщательно проверено. Не стоит гоняться за свидетельницей после того, как вы разрешили ей уйти ввиду ее полной бесполезности. Кто-нибудь сообщит об этом, и полицейские захотят узнать детали. По этой же причине мы не сможем оставить ей сообщение в отеле «Метрополь» или позвонить домой. Вы предупредили ее, чтобы она ни с кем не разговаривала до тех пор, пока вы не встретитесь с ней?
Феликс. Надо снова завести граммофон. Граммофон кое-что смягчает. (Заводят граммофон, группа Platters поет «Великого обманщика». В унисон с медленной, тягучей музыкой стрекочет пулемет. Развита зажимает уши. Феликс становится на голову. На заднем плане возносятся к небу пять монашек с зонтиками. Иголка застревает, повторяет одно и то же, потом тишина. Феликс опускается с головы на ноги. Китти расплетает собственное тело. Развита поспешно убирает в корзинку для провизии остатки завтрака. Оскар и Бебра ей помогают. Все спускаются с крыши бункера. Из входа в бункер возникает Ланкес.)
— Да.
Ланкес. Может, у господина капитана сыщется еще одна сигаретка для обер-ефрейтора?
— Тогда этого должно быть достаточно. Надеюсь, она так и сделает. Надеюсь, что так!
Бебра. (его труппа робко жмется за ним). По-моему, господин солдат слишком много курит.
И все же Брайан, которого доктор пригласил пройти в кабинет, все еще путался в сетях неуверенности.
Люди Бебры. Слишком много курит.
— Ох… кха-кха! — закряхтел доктор Фелл. — Если вы и говорите, что это дело вам не но вкусу, это лишь свидетельствует о том, что ваше чувство сильнее моего, — произнес он с какой-то болезненной яростью. — Мне, к несчастью, не удалось предотвратить одну трагедию. Вторая не должна произойти. А теперь отоприте дверь, пока нас не заподозрили в конспирации. И если, к несчастью, нам придется расследовать связь мисс Пейдж с неким актером…
Ланкес. А все из-за бетона, господин капитан.
Бебра. А если однажды бетона вовсе не станет?
Конспираторы. Новая трагедия.
Люди Бебры. Бетона вовсе не станет.
Связь мисс Пейдж с неким актером.
Ланкес. Бетон бессмертен, господин капитан. Лишь мы да наши сигареты…
Девушка, которую вы, совершенно очевидно, очень любите…
Бебра. Знаю, знаю. Вместе с дымом уносимся и мы.
Да, все верно: он действительно любил ее и не мог отрицать этого перед самим собой, хотя теперь должен был делать это перед другими. Образ Одри никогда не покидал его.
Люди Бебры (медленно отступая). Вместе с дымом!
Свет хромированной настольной лампы падал на рукопись, оставляя большую часть кабинета в тени. Подойдя к двери, Брайан стал доставать из кармана ключ, и в тот момент, когда он отпирал дверь, раздался удар грома такой силы, что задрожали хрустальная пепельница и ваза с розами, стоявшие на столе, и все картины на стенах.
Бебра. А вот бетон люди смогут осматривать и через тысячу лет.
За дверью, подняв кулак, чтобы постучать в нее, стоял Десмонд Ферье.
Люди Бебры. Через тысячу лет!
Бебра. И будут находить в нем собачьи кости.
Люди Бебры. Собачьи кости.
Глава 9
Бебра. И косые формации из бетона.
Десмонд Ферье.
Люди Бебры. МИСТИЧЕСКИ-ВАРВАРСКИ-СКУЧЛИВО. (Ланкес остается один, курит.)
Он был в пижаме, шлепанцах и парчовом халате. Высокий, небритый, с взъерошенными волосами, Десмонд выглядел на все свои пятьдесят восемь с точностью до минуты. И все же его кипучая энергия давала себя знать, несмотря на то что вальяжные манеры и улыбка исчезли.
Пусть даже Оскару во время завтрака на бетоне мало или почти не приходилось говорить, он не мог не записать этот разговор на Атлантическом валу, ведь подобные слова были произнесены накануне высадки союзников, да и того обер-ефрейтора и художника по бетону Ланкеса мы еще снова встретим, когда на других страницах будет воспето послевоенное время и наш расцветший нынче пышным цветом бидермайер.
Ферье стоял с поднятой рукой, но выражение его глаз было таким, словно он ожидал и рассчитывал услышать то, чего очень боялся.
На морском променаде все еще дожидалась бронемашина. Большими скачками приблизился к своим подчиненным обер-лейтенант Херцог. Тяжело дыша, он извинился перед Беброй за этот небольшой инцидент. «Запретная зона — она и есть запретная зона», — сказал он, после чего помог дамам влезть на броневик, дал какие-то указания водителю, и мы тронулись в обратный путь в Бавен. Приходилось спешить. Мы с трудом улучили время, чтобы пообедать, поскольку уже на два часа было назначено представление в Рыцарском зале симпатичного нормандского замка, лежавшего за тополями на краю деревни.
Раскаты грома затихли. Доктор Фелл, страшно расстроенный случившейся бедой, стоял спиной к окну. Увидев Десмонда, он шагнул ему навстречу.
— Сэр, — печально произнес толстяк. — Я должен сообщить вам новость, которая будет для вас очень неприятным потрясением. Однако ее нельзя назвать неожиданной. Как видите, вашей жены здесь нет.
У нас оставалось всего полчаса, чтобы опробовать освещение, после чего Оскару предстояло под барабанный бой открыть занавес. Мы играли для унтер-офицеров и солдат. Смех звучал часто и грубо. Мы тоже не деликатничали. Я разрезал голосом стеклянный ночной горшок, в котором лежало несколько сосисок с горчицей. Густо нарумяненный Бебра проливал клоунские слезы над разбитым горшком, потом вынул из него сосиски, подбавил горчички и с аппетитом съел, вызвав у солдатской массы шумное ликование. Китти и Феликс с некоторых пор выступали в кожаных штанишках и тирольских шапочках, что придавало их акробатическим номерам особую окраску. Розвита надела плотно облегающее серебряное платье, светло-зеленые перчатки с крагами и расшитые золотом сандалии на крохотные ножки, ни разу не подняла чуть подсиненных век и своим сомнамбулическим средиземноморским голосом демонстрировала присущий ей демонизм. Говорил ли я, что Оскару незачем было переодеваться для концерта? Я надел мою старую добрую бескозырку с вышитой надписью «ЕВК Зейдлиц» и рубашку цвета морской волны, а поверх — куртку с золотыми якорями на пуговицах, из-под куртки выглядывали брюки гольф, закатанные носки в порядком изношенных ботинках и крытый бело-красным лаком барабан, который в точности пятикратно воспроизведенный хранился в моем артистическом багаже как резервный фонд.
Кадык заходил на длинной шее Ферье. На мгновение его взгляд стал каким-то пристальным и даже злобным, но он тут же сумел скрыть его под привычной маской.
— Прошлой ночью, — продолжил доктор Фелл, — вы говорили, что миссис Ферье может попытаться убить Одри Пейдж, или себя, или вас. Если помните, я предположил, что опасность угрожает самой миссис Ферье.
Вечером мы повторяли представление для офицеров и телефонисток из службы связи в Кабуре. Розвита почему-то нервничала, и хотя не допускала ошибок, но посреди своего номера вдруг надела очки в синей оправе, переменила интонацию, стала откровеннее в своих прорицаниях, сказала, например, одной бледной и дерзкой от смущения связистке, что у той роман с начальником. Откровенность эта произвела на меня тягостное впечатление, хотя в зале вызвала дружный смех, не иначе начальник сидел рядом с девушкой.
Знаменитый голос прозвучал немного фальшиво:
После представления расквартированные в замке штабные офицеры полка давали банкет. Бебра, Китти, Феликс остались, а Рагуна и Оскар незаметно откланялись, легли в постель, быстро заснули после этого богатого событиями дня и проснулись лишь в пять утра, разбуженные начавшейся высадкой.
— Ева — славная старушка и всегда была такой. Так что же случилось?
— И все же мои предупреждения не могут служить оправданием того, что я не уследил…
Ну что вам об этом рассказывать? На нашем участке, неподалеку от устья Орны, высадились канадцы. Пришлось оставить Бавен. Свои вещи мы уже уложили. Нас предполагалось отправить назад вместе со штабом. Во дворе замка курилась паром моторизованная походная кухня. Розвита попросила принести ей чашечку кофе, потому что она не успела позавтракать. Слегка нервничая и боясь упустить грузовик, я отказался и был даже несколько груб с ней. Тут она сама спрыгнула с машины, в своих туфлях на высоком каблуке, с посудой в руках помчалась к полевой кухне и угодила к горячему утреннему кофе одновременно с упавшим туда же снарядом.
— Да бог с вами! Что произошло?
О Розвита, я так и не знаю, сколько тебе было лет, знаю только, что росту в тебе было девяносто девять сантиметров, что твоими устами вещало Средиземное море, что от тебя пахло корицей и мускатом, что ты могла заглянуть в сердце любому человеку, и только в свое собственное ты заглянуть не могла, иначе ты осталась бы со мной, а не побежала за тем слишком горячим кофе.
— Нет! — воскликнул доктор Фелл, когда Десмонд сделал шаг вперед. — Вам сюда нельзя. Давайте спустимся в гостиную, и я все вам расскажу.
В Лизье Бебре удалось раздобыть для нас предписание следовать в Берлин. Вернувшись из комендатуры, он заговорил — впервые после гибели Розвиты:
— Мистер Иннес!
— Нам, карликам и шутам, не след танцевать на затвердевшем бетоне, который был утрамбован для великанов. Лучше бы нам оставаться под сценой, где никто не догадывался о нашем присутствии.
— Слушаю вас? — коротко откликнулся Брайан, глядя на Ферье. Стоило ему представить Одри Пейдж в объятиях этого человека, как яд ревности отравил его сознание, так же как и яд самобичевания отравлял доктора Фелла. И все же, непонятно почему, в нем не было ненависти к Десмонду Ферье. Внезапно он заметил кое-кого еще.
В Берлине я расстался с Беброй.
В холле, метрах в полутора от них, стояла Паула Кэтфорд с выражением ужаса и сострадания на лице. Она уже переоделась и теперь стояла, сложив руки с ярко-красными ногтями, словно для мольбы.
Что ты будешь делать во всех бомбоубежищах без своей Розвиты? — спросил он с тонкой паутинной усмешкой, после чего поцеловал меня в лоб и дал мне в провожатые до Главного вокзала Данцига Китти и Феликса со всеми дорожными документами, а также подарил мне из артистического багажа оставшиеся пять барабанов. Снаряженный таким образом, по-прежнему имея при себе свою книгу, я одиннадцатого июня сорок четвертого года, накануне третьего дня рождения моего сына, прибыл в свой родной город, который, все так же невредимый и средневековый, каждый час разражался гулом своих различного размера колоколов с колоколен различной высоты.
— Мистер Иннес, — пророкотал доктор Фелл, — в комнате мисс Пейдж есть параллельный телефонный аппарат. Будьте так любезны связаться с управлением полиции Женевы; попросите пригласить к телефону мистера Гюстава Обертена и скажите, что у вас есть сообщение от меня. Какие бы затруднения ни возникли, не разговаривайте ни с кем, кроме него, а мистеру Обертену сообщите ровно то, что вы сочтете нужным.
— Боже милостивый! — воскликнул Десмонд Ферье глубоким голосом. — Вы считаете, что стоит делать это?
Преемник Христа
— Да! — резко ответил доктор Фелл. — Вы обратились ко мне за помощью, и вы ее получите, но все должно быть в рамках закона. — Он взял себя в руки. — Мистер Иннес!
Итак, вот оно, возвращение домой! В двадцать часов четыре минуты поезд с фронтовиками прибыл на Главный вокзал города Данцига. Феликс и Китти доставили меня на Макс-Хальбе-плац, попрощались, причем Китти даже всплакнула, потом наведались в свое управление на Хохштрассе, а Оскар в двадцать один без малого зашагал со своим багажом по Лабесвег.
— Слушаю вас, доктор!
Возвращение домой. Весьма распространенная и прескверная традиция нынче превращает в Одиссея наших дней любого юнца, который подделал пустяшный вексель, из-за этого пошел в иностранный легион, а через годик-другой, повзрослев, вернулся домой и рассказывает всякие байки. Кто-нибудь по рассеянности садится не в тот поезд, едет в Оберхаузен вместо Франкфурта, по дороге испытывает кой-какие приключения — да и как же иначе, — а воротясь, так и сыплет вокруг себя такими именами, как Цирцея, Пенелопа и Телемак.
— Пожалуйста, после того, как поговорите с мистером Обертеном, присоединяйтесь к нам в гостиной.
Оскар не был Одиссеем уже хотя бы потому, что, воротясь, застал все в прежнем виде. Его возлюбленную Марию, которую он на правах Одиссея должен бы называть Пенелопой, отнюдь не осаждали сластолюбивые женихи, она по-прежнему оставалась при своем Мацерате, которого избрала еще задолго до отъезда Оскара. К тому же надеюсь, что тем из вас, кто получил классическое образование, не придет мысль в бедной моей Розвите лишь из-за ее былых сомнамбулических занятий увидеть Цирцею, сводящую мужчин с ума. И наконец, что до моего сына Курта, то он ради своего отца не ударил бы палец о палец, стало быть, Телемак из него никакой, хотя и он не узнал Оскара.
Потоки эмоций, как и налетевшая буря, тяжело давили на всех. Шагая наверх, Брайан неожиданно обратил внимание на свою перепачканную одежду и растрепанный вид. Войдя в комнату Одри (точнее, в ту, что называли комнатой Одри), он закрыл за собой дверь.
А уж если без аналогий никак не обойтись — причем я понимаю, что человек, вернувшийся домой, вынужден терпеть аналогии, — то пусть я буду для вас блудным сыном, ибо Мацерат распахнул свои двери и принял меня как отец, а не как предполагаемый отец. Да, ему удалось так порадоваться возвращению Оскара — он даже молча заплакал, настоящими слезами, — что начиная с того дня я именую себя не исключительно Оскаром Бронски, но также и Оскаром Мацератом.
Именно здесь, запинаясь и заикаясь, Одри рассказала ему, как все случилось. Небольшой чемодан, который она привезла с собой, — по-прежнему открытый и до конца не упакованный, — лежал там же, где он увидел его в первый раз: на стуле в ногах кровати.
Одри не совершала убийства — в этом нет сомнений, и эта мысль должна была радовать его, но все было не так.
Мария встретила меня много спокойней, хоть и не сказать что неприветливо. Она сидела за столом и наклеивала талоны продовольственных карточек для Хозяйственной управы, а на курительном столике уже было выложено несколько еще не развернутых подарков для Куртхена. При ее практическом складе ума она, разумеется, прежде всего подумала о моем физическом состоянии, раздела меня, искупала, как в былые времена, не замечая, что я залился краской, надела на меня пижамку и усадила за стол, где Мацерат тем временем приготовил для меня глазунью с жареным картофелем. Все это я запил молоком, а покуда я ел и пил, на меня сыпались вопросы.
Телефон стоял на маленьком столике в изголовье кровати. Потянувшись за трубкой, чтобы взять ее и набрать «ноль», Брайан заколебался. В его сознании, словно джин, выпущенный из бутылки, пронеслась череда образов: он живо ощутил присутствие Одри, взгляд Паулы Кэтфорд и измученный вид Евы Ферье; в его памяти возникла неубранная кровать в комнате Хатауэя, с распятием из слоновой кости над ней, и любопытно было то, что все это давало ему сильнейшее ощущение надвигающейся беды, источника которой он не видел — он только чувствовал его. Стоп, хватит!
— Ты гдей-то пропадал, уж мы искали-искали, и полиция тоже искала, как очумелая, и на суду нас приводили к присяге, что мы тебя не тюкнули. А ты вот он где! Но неприятностей ты нам устроил ух сколько, и еще устроишь, потому как нам надо про тебя сообщить. Авось они не захотят засунуть тебя в заведение, хоть ты этого и заслуживаешь. Ни словечка не сказал — и смылся!
Надо использовать время. Мадам Дюваллон должна была прийти к девяти тридцати к нему на квартиру на набережной Туреттини, чтобы приготовить завтрак.
Мария оказалась прозорливой. Неприятности и впрямь были. Пришел человек из министерства здравоохранения, пришел, доверительно заговорил с Мацератом, но Мацерат громко закричал в ответ, так что всем было слышно:
— Об этом и речи быть не может, это я обещал своей жене, когда она лежала на смертном одре, я ему отец, а не врачебная полиция!
Завтрак, мадам Дюваллон… Мадам Дюваллон, эта храбрая и сердечная пожилая женщина, преданная как бультерьер, которой можно было полностью доверять.
Итак, меня не сдали в заведение. Но с того дня к нам каждые две недели приходило официальное письмо, и Мацерат должен был расписаться. Мацерат, правда, не желал расписываться, но на лице у него всякий раз появлялось озабоченное выражение.
Брайан присел на кровать и набрал номер своей квартиры. Не успели раздаться несколько гудков, как мадам Дюваллон ответила:
Оскар не желал это так оставить, он должен был стереть с лица Мацерата озабоченное выражение, недаром же он сиял в тот вечер, когда я вернулся домой, и сомнений высказал меньше, чем Мария, и вопросов меньше задавал, вполне удовольствовавшись моим благополучным возвращением, — словом, вел себя как истинный отец и, когда меня укладывали в постель у малость растерянной мамаши Тручински, сказал: