Я промолчал.
А мы всего только гривну и вынули. Нырнули куда-то, бежим в сторону проспекта Мира.
— Есть у меня хоть какая-то идея? Нет. А нужна идея.
— Факты нужны, Сергей Валентинович. А я их просто не могу собрать. Уж осмыслить — тем более.
– Стоп! Чебуречная.
— Факты нам пока не очень помогают.
Сторожев открыл термос. Налил в две жестяные кружки крепкий чай.
Это мы хором сказали. Потому что и правда – «Чебуречная». Родная «Чебуречная» на Сухаревской. Вокруг – пограничные кордоны опять, но вход вроде свободный. Гривну не показываем уже. Достаём 5 копинок. Но на нас все равно смотрят как на олигархов.
— Пей. Вместо идеи. А Петрович молодец. Он прав насчет Семенца. Но мне ты нужен сам. Как самостоятельная мыслящая единица. Пойми и это. Слушай Петровича, но и сам работай.
— Понял, Сергей Валентинович. Пока не очень получается.
– Вам, – говорят, – отдельный кабинет? С оркестром?
— Васильченко передай следующее: вы теперь мне нужны будете оба. Поэтому лучше вам в эти дни выходить на «Тайфуне» вместе. Может быть, появлюсь во вторник. Примерно в этом же квадрате. И на этой же посудине. Повторяю — ты все делал правильно. Семенец — тип в самом деле подозрительный. Сейчас я как раз занимаюсь его биографией. Думаю, что-то там есть — если только это не мания преследования.
— А с Прудкиным?
– Ага. И с мужским стриптизом, – капризничает Лесин. – Только без стихов!
— Прудкин совсем не так прост. Насчет Прудкина я бы еще подумал, не сбрасывал его со счетов. Грубость иногда может превратиться в тонкость. Представь еще раз — кто Прудкин?
— Знаю я этот тип наизусть. Обычный киножучок.
– Обижаете… Номера суперэкстралюкс у нас оснащены не только мужским стриптизом, но даже шведским столом без ограничения числа подходов.
— Жучок очень ловкий. И скажи — чем это не прикрытие? Разве мы не можем с тобой предположить, что это — прикрытие? Тогда как он будет действовать? Наверное, так и будет. Будет прятать «левые» картины. Держать их в камере хранения. Ведь действуй он по-другому, это скорей бы вызвало наши подозрения. Именно жучок, хитрый жучок — его прикрытие. Учти одно — он не знает, что Трефолев накрыт.
Сторожев перевернул кружку. Надел ее на горлышко термоса.
— Вот видишь, как я тебя поддерживаю.
— Да, Сергей Валентинович. Меня сейчас только поддерживать.
— Или хотя бы с тем же Тереховым. Тоже совершенно правильное размышление.
Прямо подо мной перекатывалась вделанная в стол выносная картушка гирокомпаса. Вот ее круг медленно пополз по часовой стрелке. Помедлил, остановился. Дернулся. Пополз против часовой стрелки. Я наблюдал за кругом.
— Помни — ты меня оштрафовал. Лезь назад. Действуй в том же духе. Тот же квадрат. Вторник. И так же рано утром.
— Есть.
Я выбрался на палубу.
– Все это немного странно, хотя причин для паники ещё нет, – привычно запаниковала рассудительная Лукас.
Шоссе было пустым. Запах земли и высохшего мха. Уже весна, земля начинает прогреваться. Поэтому и пахнет землей.
– Да плевать на шведский стол! Главное, что мужской стриптиз будет, – страстно заистерил Лесин. – И… – тут он сально подмигнул, – вроде бы без стихов.
Мы свернули к Щучьему озеру. Подъезды к озеру густо заросли вереском, рябиной, туей, ивняком. На кустах уже обозначились почки. Почва вокруг была болотистая. Казалось, Васильченко вел мотоцикл прямо по воде. Он ехал в самой гуще, так, что по лицу били ветки. Каким-то чудом удерживая коляску, выехал сразу к озеру.
Ну что? Сидим в отдельном кабинете. На столе – трёхлитровая бутыль самогона (вполне питьевой), 10-литровая бутыль браги (для запивки, тоже ничего) и одна половина луковицы. Плюс обсосанная карамелька. И всё. Весь шведский стол. Зато луковицу можно трогать и нюхать, а карамельку – сосать. Неограниченное число раз!
Мы объехали все вокруг. Калниня нигде не было.
— Что-то Августович подвел. Я как чувствовал.
Ну нам-то не впервой. Пьём самогоночку, закусываем карамелькой – шикуем на свои миллионы, обслуживающий персонал задираем.
Васильченко затормозил около невысокого сруба с выбитыми стеклами. Это была местная турбаза.
Озеро обступал довольно густой березняк. Изредка в березняке встречались ели. Ближе к берегу — ивы. Совсем близко к берегу, каждая особняком, стояли сосны, росшие прямо около густого камыша.
– А вот скажи нам, Петрович, – обратился Лесин к нашей старой знакомой, Луизе (это была она, сомневаться не приходилось, но любезничала перед олигархами – нами то есть – так, что удержаться от хамства и издевательств не было физических и душевных сил), – а если б мы, скажем, полгривны тута оставили, нам бы тогда и с собой карамельку забрать можно было б?
Озеро было довольно большим. Чистая вода, блестевшая сейчас как зеркало, тянулась километра на два. Еще около километра, подступая к нашему мотоциклу, шла отмель, усеянная валунами и песчаными наносами.
Васильченко подошел к берегу.
– Полгривны… – задумалась Первомаевана. – Наверно, можно. Годовой бюджет республики – две с половиной гривны. Эх, откуда ж такие богатеи берутся?
— Хорошо здесь.
Я подумал — он чем-то напоминает медведя. Такой же кряжистый, сутулый. И все-таки я не мог отделаться от мысли — что-то в нем не внушает мне доверия.
Васильченко зашел в сруб. Пригнулся, хлюпая сапогами. Свистнул.
– С Лодейного Поля, Луизачка, с него, – изгалялась Лукас. – Танцуй. Только стихов не читай.
— Грязь. Окна выбиты. Да. Порядки.
Он вернулся.
Луиза покорно танцевала (эротико-патриотический танец «Догоним и перегоним Бутово»), жадно поглядывая на наши разносолы.
— Насчет Терехова. Ты ведь жаждал близкого знакомства. Он как раз сегодня поехал в город. Кажется, еще не вернулся. Но если вернется, на вечерний клев заявится именно сюда. На Щучье. Так что завтра у тебя будет повод.
– А скажи, Петрович, – это уже Лесин, – что это у вас тут с едой перебои? Да и валюта одна на всех – гривны. Хохлы что ли мир захватили?
Утром я подъехал к палисаднику Зиброва. Коротко протрещал мотоциклом. Через несколько минут дверь открылась. Заспанный Зибров вышел на крыльцо.
— Потише нельзя трещать? Доброе утро.
– Да нет, – Луиза шумно пила наш самогон, – просто украинцы после распада СССР не стали заниматься самоопределением. Теперь они – одна из немногих держав, что производит продовольствие. Самогонку-то каждый может гнать. Если идиот, конечно, если политикой не занимается.
— Гена, извини.
— Все семейство разбудишь, — он пошел к калитке, на ходу застегивая китель. — Володя, можно тебя на минутку?
– У них тут, я гляжу, как в Греции, – пояснила речь Первомаевны Лукас. – Идиот по-гречески значит «тот, кто не занимается политикой». А вы, значит, занимаетесь. И политикой, и самоопределением. И много ли теперь государств в бывшей Первопрестольной?
Мы отошли.
— Что случилось?
– Полторы тыщи государств.
— Знаешь, что сейчас пеленгаторная служба района в готовности «раз»?
Мы так и сели. Хлопнули по маленькой, сосём по очереди карамельку.
— Не сообщай уже известное.
— Года три уже какой-то передатчик выходит в эфир у Янтарного. Вторая станция за Рыбачьим. Засечь его никак не могут. Работает сверхнаправленно. Но главное — все время на движущемся объекте. Может быть, на электричке. Искали его в Янтарном. Начинал он работать всегда там, продвигаясь то в сторону Риги, то обратно. Потом выходил с перерывами по всей линии. Мне пришло в голову — что, если кто-то из наших?
– И где же мы, скажем, сейчас?
— Любитель — в электричке?
— Ты вот лучше скажи — выезжал кто-нибудь вчера из поселка?
– Королевство Сухаревское.
— Калнинь выезжал, — сказал я. — Сорвался как бешеный.
— Это на него похоже. Я вот, например, знаю, что знакомая твоя, Саша Дементьева, с Никитой ездила в Ригу. Галиев ездил. Прудкин мог, потому что его не было в поселке. Все. А передатчик этот утречком попиликал. Пеленгаторщики взяли его в клещи, попробовали довести до Рыбачьего — ушел.
– Ну а вот, скажем, например, Бирюлёво…
— Это было до одиннадцати?
– А Бирюлёво теперь столица Чечни.
— Думаешь о Терехове? Не знаю. Электричка с Тереховым ушла в одиннадцать, а передачу засекли около двенадцати.
– Так Чечня же в этой… как её там… в Чечне.
Я прошел мимо двух палисадников. Остановился.
Дом Терехова стоял чуть на отшибе, ломая ровную линию за густыми зарослями бузины и дикой вишни. Во дворе были две калитки. Одна, у фасада за этими зарослями, была главной. Вторая, маленькая, вела во двор с задней части участка. Эта часть выходила к густой сосновой роще, тянущейся до самого берега — как раз до места, где начинался поселковый парк.
– Ну и Бирюлёво теперь не там, где раньше было, Бирюлёво теперь – в Выхино.
Я увидел движущийся локоть, торчащий из обсаженной кустами беседки. Ветки кустов сейчас были голыми, и рука отчетливо выступала в просветах кустов. По движению локтя я понял — Терехов рисует.
Интересно, заметил ли Терехов, что я подошел.
– Обалдеть. Небось с Люберцами дружат…
Дом Терехова — большой, деревянный, с широкой застекленной верандой. На чердаке — маленькая комната с балконом. Метрах в десяти от дома — хорошо выкрашенный дощатый сарай.
В отличие от сарая сам дом выглядел довольно запущенным. Краска на жестяной кровле давно сошла, кровля во многих местах проржавела.
– Воюют. Никак столицу поделить не могут. Столица Люберец ведь теперь – Грозный.
Если человек выкрасил сарай, почему он не мог начать с дома?
– А ну тогда, всё понятно. Странно, что у вас ещё улицы на города-государства не раскололись.
Впрочем, может быть, все это не имеет никакого значения.
Я кашлянул, постучал в калитку. Через несколько секунд выглянул Терехов.
– А как же – раскололись. Милютинский переулок, бывшая улица Мархлевского – теперь это две суверенные, враждующие меж собой сверхдержавы. Союз Советских Социалистических Домов по улице Мархлевского и Католико-Православная Российская Федерация (КПРФ) Милютинский переулок. Пограничные столбы посреди дороги, шлагбаумы на каждой крыше, снайперы, видеонаблюдение.
На вид ему было за пятьдесят. Глаза Терехова, голубые, глубоко запавшие, были спокойными, взгляд — неторопливым. Он смотрел на меня так, будто я был пустым местом. У него были довольно длинные седые волосы, лицо казалось жестким, верхняя губа по-особому поджималась.
– КПРФ, наверное, по той стороне, где мечеть католическая и школа французских проституток? – обрадовался Лесин
— Извините, Вячеслав Константинович.
— А, рыбнадзор, — суховатым, стелящимся голосом сказал он. Поморщился. Оглянулся на рисунок. Снова повернулся ко мне.
– Нет, конечно, там как раз СССД. В синагоге лютеранской у них теперь музей антирелигиозной пропаганды, а школе, бывшей французской, – обычная школа. Высшая партийная школа. Туда из соседнего государства – Конфедерации Госбез – даже учиться приезжают. Они между собой дружат, организовали Лубянский пакт, даже объединиться хотят.
— Чем могу служить?
– Небось против КПРФ Милютинский переулок злоумышляют?
— Меня зовут Владимир Мартынов.
– Ясное дело. Местный патриарх заключил с Папой римским вселенский договор: если, мол, церковь отвоюем у нехристей, то поделим пополам. Между католиками и православными. Шпионы Милютинские даже, поговаривают, пробирались уже в музей несколько раз и колокол мелом на части делили – кому какая. Да только бдительные пограничники шпионов этих ловят и вражескую агитацию и пропаганду с колокола стирают.
— Терехов. Думаю, вы об этом знаете и так.
– А королевство Сухаревское, получается, дружит с СССД?
— Да. Я много о вас слышал.
— Если вас интересуют сети — они в сарае.
– Война! Война до победного конца. Просто я сама… оттуда, знаете ли, и на Лубянке работала. Но когда раздел был, когда отделялись, в запое как раз была, в этой самой Чебуречной под столом лежала – теперь вот гражданин королевства. А так хочется на родину. И на работу любимую – контру антисоветскую попытать, помучить.
Я почти физически ощущал неприязнь Терехова. Она была во всем — в манере говорить, в интонациях. У него было странное умение вызывать раздражение, почти бешенство. Я подумал — наверное, он вызывает такое раздражение не только у меня.
— Не совсем, — сказал я. — Сети — повод. Мне говорили о ваших работах.
– Дело, конечно, святое. Так ты – беги.
— Ах, о работах, — он повернулся и снова стал рисовать.
Он рисовал долго. Я понял — он не собирается ко мне оборачиваться. Я почувствовал холодную злость. Просто наглый тип. Больше ничего.
– Я уж думала, – от вида карамельки Луиза быстро охмелела, – думаю через банду Басковой-Волочкова податься. Вот вас сейчас ограблю (она мило улыбнулась), а они за пол-луковицы кого угодно куда угодно доставят.
— Вячеслав Константинович, я мешаю?
— Мешаете. И очень.
— Тогда все-таки позвольте посмотреть сети.
Луиза мечтательно и пьяно смежила очи, зато к нам подошёл бородатый солист стриптиза, поводя кривыми волосатыми ногами в рваных носках.
— Я сказал вам — они в сарае. И побыстрей.
– Эх, – разухабисто крикнул он.
— Вы... — я помедлил. Нет, я говорю не то. Надо быть спокойным. Абсолютно спокойным. Не обращать никакого внимания на его тон.
– Эх, – разухабисто поддакнули мы Марсианию (а это был, как, наверно, смекнули уже самые опытные читатели, именно он). – Хватит уже тут сумбуром вместо музыки заниматься. Неси Луизу в подсобку, или куда там вы государственных преступников сдаёте, садись к нам, доходяга. Не улетел на Луну-то?
— Что — вы?
— Я в самом деле много слышал о ваших работах. Я не пишу. Но мне хотелось бы их посмотреть.
– Луна… Это где ж, ещё один исламский анклав в Кунцево?
— А вежливости вас не учили, юноша?
— Я думаю, вы сейчас просто в плохом настроении.
– Луна на Луне, дистрофик, – дружелюбию Лукаса не было предела. – Пей, животное.
— Я работаю, юноша. Вы можете понять — работаю? Настроение мое здесь ни при чем.
Терехов нагнулся вплотную к ватману. Я услышал, как он тихо поет про себя: «Настроение, настроение...»
Допустим, он ведет себя так нарочно.
Марсианий не стал спорить.
Но почему я не могу понять, маска это или нет? Почему? Что-то мешает мне.
Вот в чем дело. Дело в раздражении, которое он во мне вызывает.
– Бу-би-ба… – замычал он.
— Я попробую еще к вам зайти.
— Как угодно. Насчет сетей — всегда прошу.
– Да ты проглоти, балерина, запей, потом и калякай.
Терехов буркнул это, не оборачиваясь.
Уходя, я увидел — сарай окрашен только наполовину. Эта нелепость, окрашенный наполовину сарай, только подтверждала для меня все остальное.
– К Луизе у нас уже все привыкли. Жалеют. И берегут. Вдруг Лубянский пакт в силу войдёт, наше королевство захватят – она тогда большим человеком станет. А про Баскову и Волочкова – это легенды. Нету их и никогда не было. Вы так ещё договоритесь до того, что под землёй … ха-ха-ха… метро ходит… ха-ха…
Я подробно рассказал Васильченко о визите к Терехову.
Честно говоря, я уже привык, что Васильченко никогда не торопится что-то решать. Привык к его спокойствию и к обстоятельной въедливости.
Он усиленно косился по сторонам, когда хохотал, значит, решили мы, под землёй жизнь какая-то идёт всё же, только она запрещена.
Он никак не выразил своего отношения к разговору с Тереховым. Промолчал. Но я понял — именно это означает, что Терехов интересует Васильченко ничуть не меньше, чем меня самого.
– Пей, золотая рота, что у вас вместо метро нынче? – осторожно поинтересовалась Лукас, чтобы не спугнуть болтуна.
Мы осторожно движемся в тумане в сторону звука. Наконец траулер становится виден. Он в дрейфе. Уже знакомый мне плотный мужчина в брезентовой робе поднимает руку — кидайте швартов. Мы сблизились бортами.
Поднявшись вместе со мной на борт, Васильченко кивнул:
— Давай. Я подожду на палубе.
– Ох… хо-хонюшки-хо-хо, – теперь Марсианий плакал. – Там, поговаривают, Рай Земной! То есть подземный. Нижняя Киевская Русь. Поезда ходят, станции объявляют, никаких суверенных государств, животноводческие фермы по разведению крыс, плантации, где чуть ли не клубнику растят. А каждый месяц – концерт на станции «Киевская». И они, ходят слухи, прорыли туннель уже до Верхнего Киева, хотят объединиться. Чтобы Нижняя и Верхняя Киевская Русь стала единым государством.
Сторожев сидел там же — внизу, в капитанской каюте. Он выглядел хуже, чем обычно. Под глазами мешки.
Я рассказал о своих наблюдениях. Остановился подробней на встрече с Тереховым.
Сторожев заинтересовался, стал подробно расспрашивать о том, как себя вел Терехов, и вдруг спросил:
– Так бороться надо, создавать блоки и коалиции, – заволновался Лесин.
— Володя. Ты, случаем, не замечал чего-нибудь за парикмахершей?
— Единственное, что могу сказать о ней, — болтушка. Больше ничего.
– Как же, создашь тут, все со своими сепаратистами борются. Вот, скажем, в Щёлково…
— Ну хорошо. Я просто так, перебираю.
— Сергей Валентинович, вы знаете о выходах в эфир у Янтарного? Может быть, это кто-то из нашего поселка?
– Может, и дома-государства, – перебила Лукас, – имеются?
— Может быть. А может и не быть. Почему его следует искать в Сосновске? А не в любом другом пункте по пути следования электрички? Нужна точность. Но по-прежнему ведь нет ничего. Как в вату все уходит.
— А насчет Семенца?
– Ещё бы. Несколько. А одно здание – так это даже две страны. Бывший Дом Ростовых, знаете? По улице Герцена там ЦДЕЛ – Центральный Дом Еврейских Литераторов, а по Воровского – Русский Союз Русских Писателей России. Они, правда, часто путаются: погром устраивают среди своих, а Тайные Жидоманские Ложи и Собрания организуют в логове врага. Поэтому все ходят всё время пьяные и избитые. Ты, говорят, откуда? Оттуда! Ну и получай в морду. Обычный разговор. А ещё новая мода у них – стриптиз под сти…
— Васильченко оказался прав. Семенец был под следствием. Даже в предварительном заключении, пока велось расследование. Потом оправдали. Было крупное хищение. Где-то на складе рыбопродуктов под Владивостоком. Может быть, он был с этим как-то связан. Боится все-таки он не зря.
— Поэтому и метки ставит.
– Заткнись, гадина! – хором взревели мы. Взметнулись в едином порыве богатырские наши кулаки…
— Я вызвал вас с Васильченко, собственно, для одного, — Сторожев достал сложенный в несколько раз толстый ватманский лист.
— Осталось две недели до мая. Надо думать, как мы проведем операцию с Трефолевым.
Сторожев аккуратно разложил лист на столе. Это был подробный план набережной Сосновска. Черной, синей и зеленой тушью было тщательно обозначено все — вплоть до отдельных кустов и зонтиков на пляже.
…Когда уборщица замыла кровь, Марсианий рискнул вернуться в наши апартаменты.
— Сам лично я принять участие в операции не смогу.
Сторожев выложил на стол остро отточенные карандаши.
– Ну, выбили зубы, ну вырвали бородёнку да харю всю расцарапали, – пояснил он, – зато у вас ещё и самогонки полно, и карамелька почти нетронутая. Может, как от ваших благородий справедливо умученному, разрешите лизнуть?
— Стоит ему, знаешь, просто по дуновению воздуха почувствовать, что за Трефолевым следят, — пиши пропало.
— А что вообще с Трефолевым, Сергей Валентинович?
– Лижи, пантагрюэль, – смилостивились мы.
— Боюсь сглазить — пока все в порядке. Если Трефолев так до конца и сыграет свою роль и приедет сюда — тот, кого мы ищем, должен взять у Трефолева пакет. Но нам необходимо увидеть, как это произойдет. Сфотографировать. Почувствовать.
– А вот скажи нам, Петрович, как у вас с Тушино дела обстоят? Не раздирают ли междоусобицы? – завёл старую песню Лесин.
— Сергей Валентинович, вы уверены, что он возьмет пакет?
– Тушино теперь большое – примерно до Владивостока. К нему добровольно присоединились Дания, Норвегия, Лодейное Поле, улица Нахимсона в Ярославле, Северный Израиль и Австралия.
— Я ни в чем не уверен. Но мне кажется — возьмет. Обязательно возьмет. Передача эта ему очень нужна. В ней свежие микробатареи. Уникальные. Судя по всему, у него классный передатчик, с необычно узкой полосой на выходе. Наши радиопеленгаторы засекают его с трудом. И то, кажется, не всегда. Но время-то прошло, батареи иссякли. Если батареи у него на исходе — они ему нужны как воздух.
А резня была. Район Комсомолка объявил о своём выходе из состава Великотушинской Монархической Республикой имени Царя Дмитрия и присоединению к ЦДЕЛ.
— Знаете, я бы лучше подстраховался.
– Центральному, – уточнила Лукас, – дому еврейских литераторов? Ну-ну. Так их и присоединили.
— Это как же?
— Ввел бы в Сосновск на первые четверг и субботу мая опергруппу. И замаскировал бы ее.
– Волна погромов, – продолжил Марсианий, запивая наш самогон нашею брагой, – остановила сепаратизм. Знаменитый Великотушинский лозунг «Казак Еврея не обидит» был даже временно отредактирован – «Казак Еврея не обидит, если он, сволочь, не сепаратист, не чеченский повстанец и не арабская шаурма».
— Спугнем, Володя. Не годится.
— Я подобрал бы опытный состав, допустим.
— Не годится. Если мы только намекнем, что его ищем, — все пропадет. Он не подойдет, и опять все уйдет, как в вату. Исчезнет.
– При чём тут, горемыка, шаурма-то?
— Арестуем нескольких человек. Двух, трех, Сергей Валентинович. Зато наверняка.
— В поселке все должно быть абсолютно тихо. Пойми. Без всякого, как говорится, движения. Я вот что подумал, — Сторожев придвинул план, взял карандаш. — Видишь?
– Откуда ж мне знать? А вот почему Тушино – монархическая республика – знаете?
Карандаш уперся в небольшой квадрат с надписью «нед. пельм.». Я вспомнил — это здание недостроенной пельменной.
Мы молчали.
— Пельменная в сосновой роще. Фасад выходит на набережную. Как раз у газетного киоска. Стены стеклянные, замазаны мелом. Устроиться там можно со всеми удобствами. А чуть подальше — на пляже — лодочный склад. Там прекрасно поместится наш техник с фотоаппаратом. А в пельменной — ты. И Васильченко. Наблюдать лучше вдвоем, его помощь пригодится. Ведь он знает всех в поселке. Где Петрович, наверху? Попроси его.
Когда Васильченко спустился, Сторожев придвинул план ближе. Обвел карандашом кружок вокруг пельменной.
– Тайна сия велика есть, – заключил Марсианий и свалился под стол.
— Андрей Петрович, что скажешь насчет этой точки? От пельменной до края пляжа — шестьдесят метров. От пельменной до газетного киоска — чуть меньше сорока. Метров тридцать восемь. По-моему, снаружи вас никак нельзя будет увидеть. Подскажи!
— По-моему, тоже нет, — сказал Васильченко. — Вся стена замазана мелом. Отдельные мутные просветы.
— Пальцем написано «ремонт», кажется, — вспомнил я.
Глава тринадцатая.
— Надо будет сказать в поселке накануне, что мы с Володей уезжаем, — сказал Васильченко. — В апреле-мае я обычно заканчиваю отчетность по путине и...
Общество анонимных трудоголиков
Фразу Васильченко не договорил. В каюту кубарем скатился уже известный мне плотный человек. Он тяжело дышал.
— Вы что, с ума сошли? Я же просил — ни при каких обстоятельствах.
– Я, конечно, ничего против здешнего колорита не имею, – заметила Лукас, брезгливо пиная кованым носком своего жестокого ботинка бесчувственное тельце бывшего собутыльника. – Но что-то мне подсказывает, что скоро здесь прольётся чья-то кровь. Возможно даже наша, если вовремя не смоемся.
— Сергей Валентинович, включите скорей приемник, — лицо человека было сморщено, на лбу выступили капли пота. — Пожалуйста, Сергей Валентинович. Скорей включите. У Щучьего озера кто-то вышел в эфир.
Сторожев щелкнул переключателем. Человек полез наверх. Из динамика над столом послышалась морзянка. Раздался голос. Я понял — это говорит дежурный по оперативному отделу.
На самом-то деле просто закуска кончилась совсем – карамельку слизали, луковицу снюхали, но Лесин вряд ли признал бы этот повод достаточным и необходимым для немедленной капитуляции, поэтому пришлось солгать бесплатно. Произнести клевету, в смысле. Иными словами, сказать неправду. Ну или, если уж совсем начистоту, – соврать. У нас, честных и независимых журналистов, бесплатная ложь, ежели она во спасение, даже за грех не считается – так, маленькая невинная шалость.
— Один-три-один-ноль, — сказал голос. — Седьмой говорит. Четвертый, один-три-один. Один-пять. Прием. Сообщите, как слышите. Срочно.
— Какого черта, — сказал Сторожев в микрофон. — Говорите открытым текстом. Седьмой! Говорите.
Вышли мы из роскошного кабака (из-за неплотно закрытой двери у нас за спиной немедленно раздались истошные вопли Луизы: то ли она кого-то резала, то ли кто-то – её, а всего вернее – пробудился бедолага Марсианий, и вместе с ним пробудилось его либидо).
— Сергей Валентинович, докладывает дежурный по отделу Бузырин.
– Тебе не кажется, что небо стало немного ближе? – осторожно спросил Лесин, хватаясь за воздух.
— Слушаю.
– И земля под ногами какая-то слишком прозрачная, – шёпотом сказала Лукас, – Уж не в раю ли мы?
— В районе Щучьего озера работает на волне восемь мегагерц неизвестный передатчик. Ведет связь с удаленной точкой. Выслана опергруппа. Пока обнаружить ничего не удалось.
– В раю должны быть обнажённые гурии, вечно ты все путаешь, – заявил Лесин, – Мне кажется, что мы в аду. А вон и черти к нам идут!
Около часа мы сидели в каюте молча, слушая морзянку и переговоры по полевой рации поисковой группы у Щучьего озера.
И точно. Слева и справа от нас выросли – словно бы из прозрачной земли – два мордоворота с дубинками.
Через час сообщение подтвердилось. Найти в районе Щучьего озера никого не удалось. Обнаружили лишь обрывок антенны и пустой стакан — видимо, его оставил кто-то из рыбаков.
– Кто вам позволил устраивать перекур в неположенное время? – строго спросил левый мордоворот.
— Что делать, — сказал наконец Сторожев. — Ушел.
Стучит мотор шхуны. Мы медленно идем к берегу.
– Мы не курим! – испугалась Лукас, – Я бросила, а он вообще не умеет!
— Может быть, его что-то заставило выйти в эфир? — заметил Васильченко. — Что-то важное.
– Умею, – обиделся Лесин. – Я в школе выиграл районную олимпиаду по курению.
— Не обязательно, — возразил Сторожев. — Но даже если это так, это ничего не меняет. Если он не знает, конечно, что мы накрыли Трефолева.
— При чем здесь Трефолев, Сергей Валентинович?
– По борьбе, – тихо, но твёрдо возразила Лукас.
— Представьте оба, что мы не накрыли Трефолева. Мы ничего не знаем и сидим сейчас в отделе. Услышав, как на Щучьем работает неизвестный передатчик, мы ведь совсем не обязательно подумаем, что это резидент из поселка? Если бы резидент в поселке и был, разве мы могли бы допустить, что он так неоправданно нарушит прикрытие? В этом поселке все на виду. Мы решили бы, что это диверсант. Нарушитель. Если мы начнем сейчас искать кого-то в поселке, начнем сверять протекторы, снимать отпечатки пальцев и прочее — он сразу поймет, что Трефолев раскрыт. И просто-напросто не подойдет к нему в мае. Думаю, не исключено что он только из-за этого сейчас и вышел в эфир — проверить нас, пощупать, спровоцировать. Не зашевелимся ли мы. Не направим ли опергруппу в поселок.
– Ага. По вольной борьбе дзюдо. У меня силища – во! – показал Лесин слабые трясущиеся кулачки. – Лучше попасть под поезд, чем под мой удар.
— Значит, все остается по-старому? — спросил я.
Лукас только поглядела со значением и Лесин смолк.
— Мы вынуждены по-прежнему рассчитывать на его встречу с Трефолевым. Главное — продумайте все до мелочи. Чтобы никто не заметил, как вы войдете в пельменную. Если будет ко мне что-то срочное, следующая станция в сторону Риги — Рыбачье. Я буду там каждый понедельник и среду в комнате начальника станции, с десяти до часу.
– По борьбе с курением, – уточнила она. – С курением. Мы хорошо боремся с курением. Кашляем, падаем, хрипим, синеем и задыхаемся.
– Это – смягчающее обстоятельство, – кивнул правый мордоворот (видимо, он в этой паре исполнял роль доброго полицейского).
Васильченко молчит. Я стою у штурвала.
– В таком случае – что вы делаете на крыше в рабочее время? – не дал нам расслабиться левый.
— Знаешь, Володя, кажется мне — пограничники в районе Щучьего плохо искали.
Мы ещё раз посмотрели себе под ноги – и разом вспомнили Замятина и Оруэлла (или Ильфа с Петровым, короче, тех парняг, что «Утопию» написали), царство им небесное. Никакая это была не прозрачная земля, а самая обыкновенная стеклянная крыша. А под этой крышей, в одинаковых крошечных закутках, сидели за компьютерами люди в серой-пресерой униформе от Версаче.
— Но ведь шесть нарядов. И собаки. Нашли обрывок антенны. След протектора. Мало?
— А это ничего не значит. Раз нашли обрывок антенны, значит, он спешил. И должен был оставить что-то еще.
– Мы вдыхаем свежий воздух. Небо близко, воздух бодрит, – впал в поэтическую патетику Лесин.
— Что ты предлагаешь?
— Надо еще поискать. Настоять, чтобы выслали новую поисковую группу.
– Странно, – пожали плечами оба громилы, – В Едином Офисном Здании кондиционирование и пять систем очистки воздуха, а снаружи – гарь, дым и радиация. Чего ж в этом свежего?
— Шутишь?
– Зато – натуральная грязь и радиация. А очищенный воздух – искусственный, он нам надоел! – заявила Лукас.
— Не шучу. Я знаю Щучье озеро наизусть, каждый метр. Позвоню сам на заставу, попрошу Гену Зиброва. Скажу, где лучше искать. Это наверняка был кто-то из рыбаков. Значит, нужно искать в привычных местах клева.
Я промолчал. Я хорошо знал, что такое профессиональная гордость пограничников.
– А где ваши костюмы, хотел бы я знать? – снова кинулся в атаку злой полицейский.
— Хорошо. Тебе просить неудобно. Попрошу Гену. Пусть пойдет на заставу.
Мы в ужасе посмотрели друг на друга: кто их знает, Марсиания с Луизой, вдруг они под шумок нашу одежду стянули, и стоим мы теперь на крыше стоэтажэного небоскрёба, Единым Офисным Зданием именуемого, голые и беззащитные. Но нет. Вся одежды была на месте. Даже Лесин чей-то незнакомый лифчик на себя нацепил, для красоты.
И снова я подумал — а ведь Петрович прав. Только он один знает привычные места, где сидят рыбаки.
– Вы почему так варварски нарушаете общепринятый дресс-код? – мягко спросил добрый полицейский, – Может быть, вы заболели?
Днем мы сидели дома и готовили отчет для «Балтрыбвода». Зашел Зибров. Сел на диван, долго следил, как мы пишем.
– Очень, очень заболели! – зацепился за эту идею Лесин, – Шли в кабак, да заплутали.
— Был на месте? — Васильченко наконец дописал последнюю строчку.
– Куда вы шли? – переспросили громилы.
— Был. Ребята обыскали каждый кустик.
– Ну, это, в помещение, где деловые работники принимают рабочие бизнес-ланчи, – перевела на деловой язык Лукас. – Мы ведь работники. Работаем на работе работниками. Зарабатываем заработную плату…
— Зло берет, — сказал Васильченко. — Хотя, сам понимаешь, злиться не на кого. Но если бы я был там, я бы нашел.
– А, так вы из ударников капиталистического труда? – уважительно промолвил добрый полицейский. – Долго ли ваши товарищи будут пребывать в добровольном затворничестве, перевыполняя заветы великого Маркса?
— Предложи что-нибудь.
– Кого? – переспросили мы хором.
— Надо настоять на повторном поиске.
– Петра Петровича Маркса, нашего вождя и учителя, – подобострастно сверкнул белоснежными зубами добрый полицейский. – Совсем вы оглохли, бедняжки. Нельзя же так себя изнурять! И то – я бы не смог пять лет работать по 24 часа в сутки без выходных и отпусков.