Роджер Желязны

Я стал как прах и пепел

Приемник шипел, не переставая. Кройд Кренсон дотянулся до него, выключил и швырнул через всю комнату в мусорную корзину рядом с комодом. То, что он попал, показалось ему добрым знаком.

Потом он потянулся, откинул одеяло и осмотрел свое бледное обнаженное тело. Все как будто бы было на месте и выглядело пропорциональным. Кройд попробовал левитировать, но ничего не вышло; тогда он сел на кровати, свесив ноги. Провел рукой по волосам и обрадовался, что они у него есть. Проснуться — каждый раз приключение.

Он попытался стать невидимым, расплавить мусорную корзину усилием мысли и вызвать электрический разряд между кончиками пальцев. Из этого тоже ничего не выходило.

Тогда Кройд встал с кровати и пошел в ванную. Там он стал пить воду, один стакан за другим, одновременно разглядывая себя в зеркало. На этот раз у него были светлые волосы и глаза, правильные черты лица — в общем, вполне привлекательная внешность. Ростом он был, по собственной оценке, чуть выше шести футов. Сильные мускулы. Хорошо было и то, что Кройд уже бывал примерно такого роста и телосложения. В шкафу должно было быть что— нибудь подходящее из одежды.

За окном был серый денек, на тротуаре по ту сторону улицы лежали остатки мокрого снега, а по сточному желобу текла струйка воды. На пути к шкафу Кройд остановился и достал из ящика под письменным столом тяжелый стальной стержень. Он без видимых усилий согнул железку пополам и скрутил в кольцо. «Значит, сила все-таки сохранилась», — подумал он, отправив металлический крендель в корзину вслед за радио. Кройд нашел рубашку и брюки, которые оказались ему впору, и твидовый пиджак, немного узкий в плечах. Потом порылся в своей обширной коллекции обуви и отыскал себе подходящую пару.

Его часы фирмы «Ролекс» показывали восемь с небольшим, и зимой в это время бывает светло, — значит, было восемь утра. В желудке у него заурчало. Пора бы позавтракать, а потом решить, как жить дальше. Он заглянул в тайник, где прятал деньги, и взял оттуда две стодолларовые бумажки. «Кончаются, — подумал Кройд. — Надо идти в банк. А может, и грабануть его. Деньги на счету тоже скоро все выйдут. Ладно, потом».

С собой он захватил носовой платок, расческу, ключи и маленькую пластиковую баночку с пилюлями. Кройд не любил носить с собой документы. Без пальто тоже обходился — холод его беспокоил редко.

Заперев за собой дверь, он прошел через холл и спустился по лестнице. Выйдя из дома, Кройд повернул налево и пошел по улице в сторону Бауэри (Бауэри — район нью-йоркского «дна»). навстречу пронизывающему ветру. Перед закрытыми дверями магазина масок маячил, как пугало, высокий джокер. Нос у него был, как сосулька, а видом он смахивал на мертвеца. Положив доллар в его протянутую руку, Кройд поинтересовался, который сейчас месяц.

— Декабрь, — ответило чучело, не двигая губами. — Рождество.

— Понятно, — сказал Кройд.

По пути он испробовал несколько фокусов попроще, но не сумел ни разбить усилием мысли пустой бутылки из-под виски в сточном желобе, ни поджечь кучу мусора. Вместо ультразвука у него выходил какой-то мышиный писк.

В газетном ларьке на улице Хестер, куда направлялся Кройд, сидел Джуб Бенсон, толстый коротышка, и читал одну из своих газет. Под светло-голубым летним костюмом Бенсона была видна желтая с оранжевым гавайская рубашка; из-под шляпы с плоской тульей и загнутыми полями торчали вихры рыжих волос. Похоже, холод ему тоже был нипочем. Когда Кройд остановился перед ларьком, он поднял хмурое лицо, толстое и изрытое оспой, с торчащими изо рта кривыми клыками.

— Вам газету? — спросил он.

— Все по одной, — ответил Кройд, — как всегда. Джуб прищурил глаза и всмотрелся в стоящего перед ним человека. Потом вопросительно произнес:

— Кройд? Кройд кивнул:

— Ну да, Валрус, это я. Как дела?

— Грех жаловаться, старик. На этот раз ты разжился подходящим телом.

— Я его еще не совсем освоил, — сказал Кройд, собирая газеты в стопку.

Джуб снова оскалил клыки.

— Угадай, какое занятие самое опасное в Джокертауне? — спросил он.

— Сдаюсь.

— Грабить мусоровозы. А слыхал, что стало с бабой, которая выиграла конкурс «Мисс Джокертаун»?

— А что?

— Лишили титула, когда узнали, что она позировала голой для журнала «Вопросы птицеводства».

— Не смешно, Джуб, — сказал Кройд, изобразив улыбку.

— Я и сам знаю. У нас тут был ураган, пока ты спал. Знаешь, что он натворил?

— Что же?

— Четыре миллиона долларов ущерба национальной экономике.

— Ну ладно, хватит! — прервал его Кройд. — Сколько я тебе должен?

Джуб отложил свою газету, встал и вперевалку вышел из киоска.

— Для тебя бесплатно. Надо поговорить.

— Я хочу поесть, Джуб. Когда я просыпаюсь, мне нужно сразу поплотнее покушать. Я зайду попозже, хорошо?

— Ничего, если я с тобой?

— Пошли. А как же твои газеты? Джуб стал запирать ларек.

— Газеты подождут. Есть дела поважнее, — сказал он. Кройд подождал, пока он закроет ларек, а потом они прошли пешком два квартала до «Кухоньки» Хэйри.

— Пойдем вон в ту кабинку сзади, — предложил Джуб.

— Мне все равно. Никаких деловых разговоров, пока я не съем первую порцию, ладно? Видишь ли, когда у меня в крови недостаток сахара, какие-то непонятные гормоны и полно трансаминазы, я не могу сосредоточиться. Мне нужно принять внутрь что-нибудь еще.

— Понятно. Я подожду.

К ним подошел официант, но Джуб сказался сытым и заказал только чашку кофе, к которой так и не притронулся. Кройд начал с двойного бифштекса с яйцами и кувшина с апельсиновым соком.

Через десять минут, когда подали оладьи, Джуб откашлялся.

— Ну ладно, — сказал Кройд, — так-то лучше. И что же тебя беспокоит?

— Не знаю, с чего начать… — пробормотал Джуб.

— Да уж начинай как-нибудь. Мне уже полегчало.

— Иногда может не поздоровиться, если сунешь нос в чужие дела…

— Это верно, — согласился Кройд.

— С другой стороны, людям свойственно сплетничать, обсуждать разные слухи.

Кройд кивнул, продолжая жевать.

— Все знают о том, что ты спишь не так, как другие; поэтому тебе, наверное, трудно найти постоянную работу. И потом, ты, в общем, больше похож на туза, чем на джокера. Я хочу сказать, что вообще— то ты выглядишь как все, но у тебя есть кое-какие особые таланты.

— Пока я в этом не уверен.

— Все равно. Ты хорошо одет, платишь по счетам, любишь пообедать в «Козырных Тузах», да и часы у тебя на руке — не «таймекс». Надо ведь что— то делать, чтобы держаться на плаву — если только ты не унаследовал состояние.

Кройд улыбнулся.

— Мне страшно заглянуть в «Уолл-стрит Джорнэл», — сказал он, показав на кипу газет на соседнем стуле. — Может, мне придется заняться кое-чем, чего я давно уже не делал, если там написано то, что, как я думаю, там написано.

— Надо ли это понимать так, что, когда тебе приходится работать, ты занимаешься не совсем законными вещами?

Кройд поднял голову, и, когда их глаза встретились, Джуб вздрогнул. Только теперь Кройд заметил, что тот нервничает. Он засмеялся:

— Черт возьми, Джуб, я знаком с тобой давно и знаю, что ты не полицейский. Ты хочешь мне что-то предложить, так? Если речь идет о краже, я в этом специалист. Учился у настоящего мастера. Если кого-то шантажируют, я с удовольствием верну компромат, а шантажисту покажу где раки зимуют. Если надо что-нибудь уничтожить, изъять, подкинуть в другое место — я тот, кто тебе нужен. Вот за убийство я бы не взялся, хотя и могу назвать людей, которые не так щепетильны, как я.

Джуб покачал головой:

— Я никого не хочу убивать, Кройд. Мне надо кое-что украсть.

— Пока мы не обсуждали деталей, предупреждаю, что беру дорого.

Джуб оскалил клыки:

— Люди… гм… интересы которых я представляю, готовы достойно оценить твои усилия.

Кройд доел оладьи и пил кофе с кексом в ожидании вафель.

— Это тело, Кройд, — наконец сказал Джуб.

— Что?

— Труп.

— Не понял.

— В конце недели умер один парень. Тело нашли в мусорном баке. Документов при нем не было. Теперь он в морге.

— Боже мой, Джуб! Тело? Никогда не воровал трупов. Кому оно понадобилось? Джуб пожал плечами:

— Они за него действительно хорошо заплатят. Вещи, которые найдешь при нем, им тоже нужны. Больше я ничего не могу тебе сказать.

— Ладно, зачем он нужен — это их дело. О какой сумме идет речь?

— Они заплатят пятьдесят штук,

— Пятьдесят штук? За мертвеца? — Кройд оторвался от еды и вытаращил глаза. — Да ты шутишь.

— Ничего подобного. Даю тебе десять сейчас и остальные сорок, когда тело будет у нас.

— А если у меня не выйдет?

— Можешь оставить себе десятку за то, что попытаешься. Интересуешься дельцем?

Кройд глубоко вдохнул и сделал медленный выдох.

— Да, — сказал он, — интересуюсь. Но я даже не знаю, где морг.

— В отделе медицинской экспертизы на углу Двадцать Первой и Пятой авеню.

— Хорошо. Скажем, я туда пойду, и…

Тут подошел Хэйри и поставил перед Кройдом тарелку сосисок и мяса с овощами. Налив ему еще кофе, он положил на стол несколько бумажек и мелочь.

— Сдача, сэр.

Кройд посмотрел на деньги:

— Что такое? Я с вами еще не расплачивался.

— Вы же мне дали пятьдесят долларов.

— Да нет. Я еще даже не поел.

Под густой черной порослью, покрывавшей все тело Хэйри, как будто бы появилась улыбка.

— Если бы я раздавал всем деньги направо и налево, давно бы прогорел,

— сказал он. — Я знаю, когда давать сдачу.

Кройд пожал плечами и кивнул:

— Не сомневаюсь.

Когда Хэйри отошел, Кройд нахмурил брови и покачал головой.

— Я не платил ему, Джуб, — сказал он.

— Я тоже не помню, чтобы ты ему платил. Он сказал — пятьдесят… Такую сумму трудно не запомнить.

— И правда странно. Я собирался разменять здесь полсотни, когда поем.

— Да? А ты помнишь, когда ты об этом подумал?

— Ну да. Когда он принес вафли.

— Ты действительно представил себе, как вынимаешь полсотни и даешь ему?

— Да.

— Это интересно…

— Что ты имеешь в виду?

— Я подумал, что, может быть, теперь твоя сила — что-то вроде телепатического гипноза. Тебе надо просто потренироваться, освоиться что ли, понять, что ты можешь.

Кройд задумчиво кивнул.

— Только не пробуй этого на мне. Я и так сегодня не в себе.

— Почему? Ты что, тоже заинтересован в успехе этого предприятия с трупом?

— Чем меньше ты будешь знать, тем лучше, Кройд. Уж поверь мне.

— Ладно, я понимаю. Мне-то все равно. В этом деле меня интересуют только деньги, — сказал он. — Что ж, я берусь за эту работу. Скажем, все пойдет гладко и тело будет у меня. Что мне с ним делать дальше?

Джуб достал из внутреннего кармана ручку и маленький блокнот. Быстро что-то написал, вырвал листок и передал его Кройду. Потом он покопался в боковом кармане, вытащил оттуда ключ и положил его перед ним на тарелку.

— Это через пять кварталов отсюда, — пояснил он. — Там снята комната на нижнем этаже. Ключ — от нее. Притащишь его туда, запрешь дверь, а потом сообщишь мне — я буду у себя в киоске.

Кройд снова принялся за еду. Через некоторое время он сказал:

— Договорились.

— Ну и хорошо.

— В это время года там у них, наверное, несколько таких. Ну, ты знаешь — этих пьянчуг, замерзших насмерть. Как мне узнать, который из них

— мой?

— Сейчас объясню. Этот парень — джокер, понял? Маленький такой. Ростом, наверное, около пяти футов. Похож на большого жука: ноги коленками назад, как у кузнечика, кутикула покрыта шерстью, на руках по четыре пальца, по три сустава в каждом, глаза по бокам головы, на спине недоразвившиеся крылья.

— Да, представляю. Со стандартным типом, похоже, не спутаешь.

— Вот именно. И к тому же легкий, наверное. Кройд кивнул. Ближе ко входу в ресторан кто-то произнес:

— Птеродактиль!

Кройд повернул голову как раз вовремя, чтобы увидеть крылатый силуэт за окном.

— Опять этот малютка прилетел, — проговорил Джуб.

— Н-да. Знаешь, кому он надоедает теперь?

— А ты знаешь?

— Угу. Показывается время от времени — похоже, он интересуется тузами. В конце концов, откуда он знает, как я сейчас выгляжу? Ладно… Когда им нужно это тело?

— Чем скорей, тем лучше.

— Ты знаешь расположение помещений в морге? Джуб задумчиво кивнул:

— Да. Морг находится в шестиэтажном здании. Наверху — лаборатории, офисы и все такое. Приемный покой и зал для опознания — на первом этаже. Трупы они держат в подвале. Прозекторская тоже внизу. Там у них сто двадцать восемь ящиков для взрослых и большой холодильник с полками для детских трупов. Если кому-нибудь надо увидеть тело для опознания личности, они поднимают его на специальном лифте в смотровую комнатку на первом этаже — она отгорожена от комнаты для посетителей стеклом.

— Ты что, там был?

— Нет, я читал воспоминания Милтона Гелперна.

— Вот что значит по-настоящему широкое образование, — восхитился Кройд. — Надо бы мне тоже побольше читать.

— На пятьдесят штук можно накупить полно книг. Кройд улыбнулся.

— Ну что, по рукам?

— Дай мне еще немного подумать за завтраком, да заодно и сообразить, как работают эти мои новые способности. Я подойду к твоему ларьку, когда буду готов. Когда я получу десять штук?

— Они будут у меня сегодня днем.

— Хорошо. Увидимся примерно через час. Джуб кивнул и, грузно поднявшись со своего стула, вышел из кабинки.

— Следи за уровнем холестерина, — сказал он.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В сером панцире туч появились просветы голубого неба, и выглянуло солнце. Было слышно, как, не переставая, капает вода где-то за киоском. Джуб слушал бы капель даже с удовольствием, как приятный аккомпанемент к шуму уличного движения и другим звукам города, если бы не одна нравственная дилемма, прилетевшая на кожистых крыльях и испортившая ему все утро. Он понял, что принял решение, только когда увидел подошедшего Кройда, который чему-то весело улыбался.

— Я все обдумал, — сказал Кройд. — Это дельце выгорит. Джуб вздохнул.

I

— Мне надо сказать тебе еще кое-что, — проговорил он.

— Что, есть проблемы?

Двадцать четвертого марта, предпразднество Благовещения, святых Иакова, Захария и Артемона, в доме Тропаревых двойной семейный праздник: — именины хозяина Якова Кронидовича и день рождения его жены — Валентины Петровны.

— Это не относится непосредственно к твоему заданию, — объяснил Джуб.

— Но могут возникнуть сложности, о которых ты еще не знаешь.

Валентина Петровна проснулась, как всегда, в девятом часу утра. Она лежала, не открывая глаз, постепенно переходя от сна к бодрствованию, вступая в день, полный хозяйственных забот.

Во сне играла музыка — хорошая примета. Большой, будто симфонический, оркестр… Какой-то совсем незнакомый Валентине Петровне марш… Очень звучный… В нем были торжественность Русского гимна и безпокойные вскрики Марсельезы… Он точно остался в ушах. Валентина Петровна пыталась вспомнить понравившийся ей мотив. Ловила его, крепче закрывая глаза, стараясь вернуть чары только что отлетевшего сладкого сна. — Не могла. Марш замер где-то в безконечной дали и исчез безвозвратно, навсегда, как исчезают сны.

— Какие это? — спросил Кройд, помрачнев.

Валентина Петровна вздохнула и открыла глаза. В щель неплотно задернутой тяжелой портьеры, сквозь занавес, мутное входило утро. Желтоватым светом была напоена штора вся в мелких сборках, и этот мягкий свет петербургского утра, еще с далеким, не поднявшимся над домами солнцем, точно осторожно, чтобы не обезпокоить хозяйку, вошел и разлился по всей спальне.

— Этот птеродактиль, которого мы с тобой видели…

Совсем маленькая спальня, — и — такая уютная. В углу, у стены, противоположной окну, кровать красного дерева, в меру широкая, низкая и мягкая, мягкая. Три подушки — две под голову, третья сбоку, и неразлучная думка. Это она-то и навевает колдовские сны, звучит несказанно прекрасным оркестром и шлет к утру ясные мысли. Стеганое на пуху серебристо-серое одеяло лежит так нежно, точно в нем нет веса и так хорошо греет. В углу — иконы и лампада в малиновом стекле. Спаситель — им благословили их брак, Святой апостол Петр в старинном серебряном киоте, Казанская Божия Матерь с прекрасным Ликом, озаренным сиянием громадных глаз. Все те святые, кого Валентина Петровна помнит из еще не так давнего детства, когда вся ее жизнь была совсем иною, другие были мечты и другие люди ее окружали.

— Ну?

— Тебя искал Малыш-Динозавр. Он был здесь, когда я вернулся. Ты ему нужен.

Она приподнялась на подушках и еще раз вздохнула. Теперь — тяжело.

— Надеюсь, ты ему не рассказал, где меня найти?

Так вышло… Значит: — так Богу угодно. На все Его святая воля.

— Нет, и не собираюсь этого делать. Но ты же знаешь, все тузы и стоящие джокеры у него на учете…

— Ну, может быть, он ищет бейсболистов для сборной или военных преступников?

В головах красивая тумбочка с электрической лампочкой и книгами. В ногах низкое широкое настоящее кресло Александровских времен, вероятно еще крепостной столяр-резчик точил его. По выгнутым ножкам, все уменьшаясь, спускаются гирлянды хитро вырезанных роз. Оно обито сероватым рипсом с нежным розовым рисунком. Под ним пара туфель. Валентина Петровна с удовольствием посмотрела на них: — такие они маленькие, аппетитные, как ее ножки… На кресле мягкий, белый халат на нежном белом меху и название ему такое милое и зовущее — saut-dе-lit… Прелесть!..

— Он хочет поставить тебя в известность, что видел одного человека. Он сказал, что Джон Дарлингфут Дьявол около месяца тому назад вышел из больницы и куда-то пропал. Но сейчас он снова вернулся. Он недавно видел его возле Клойстера. Говорит, что тот направлялся куда-то сюда.

Ковер во всю комнату, сероватый с нежным рисунком блеклых роз в зеленовато-голубых листьях. Туалетный столик с тройным зеркалом и целым набором хрустальных баночек, блюдечек, коробочек и пузырьков, перед ним уютное, низкое кресло… У окна в корзине — дышат ароматом нездешней весны гиацинты…

И тихо.

— Так-так. Ну и что же?

Так тихо, что слышно, как шумит пламя и потрескивают дрова в печи в столовой. Эта печь выходит задней, белым кафелем выложенной стеной с бронзовым отдушником в спальню, и от нее ровное льется тепло по всей комнате.

Хорошо!..

— Малыш считает, что он ищет тебя. Хочет отыграться. По его мнению, Джон не может тебе простить того, что ты с ним сделал тогда на Рокфеллер Плаза.

Этот уединенный, тихий и красивый комфорт и уют покоя дал Валентине Петровне ее муж Яков Кронидович, и ему она должна быть за все это благодарна…

— Ну и пусть себе ищет маленького плотного брюнета. Я-то теперь выгляжу по-другому. Пойду-ка за мертвецом, покуда его еще не похоронили.

Валентина Петровна поморщилась. Какое-то воспоминание провело легкую черту между бровей, легло темным облачком на большие серо-зеленые, как глубина северного моря глаза. Валентина Петровна надула мягкие губки, еще сухие от сна, и тихо выдохнула: — \"пефф\"…

— А про аванс ты что, забыл?

— Ты уже дал его мне.

… \"Конечно, если нельзя без этого\"…

— Когда?

— А когда я, по-твоему, сюда вернулся?

Какой-то милый американец из посольства на веселом ужине говорил ей, пьяно смеясь, — \"lе mouvеmеnt еst ridiculе, mais lе sеntimеnt еst agrеablе\"…

— Около минуты назад. Я увидел, что ты стоишь и улыбаешься. Ты еще сказал, что все обдумал. И что-то про выгодное дельце.

Валентина Петровна этого не находила. Совсем не смешно, а просто тягостно, гадко и противно, и жаль за такого достойного человека, которого она всеми силами души старалась любить и кого все так уважают и почитают. И, когда на ее лицо и лоб лезла темная, курчавая и жесткая борода, — ей всегда казалось, что от нее пахнет трупом… И от этого было страшно, противно и тошно до ужаса… Она с трудом подавляла брезгливость…

— Отлично. Значит, получилось.

Ей это даже не мерещилось… Если бы она могла не знать, забыть хотя на минуту страшную профессию мужа? — Он был член Медицинского Совета министерства Внутренних дел и прозектор… Еще недавно он в кругу друзей похвастал, что число вскрытых мертвых тел перевалило за тысячу…

— Объясни-ка получше.

Кошмар!.. Такие люди не должны жениться!..

От этого у них нет общей спальни. Этого она уже не могла. Это было выше ее сил… У него, на другом конце квартиры, по ту сторону коридора свой кабинет и спальня. Там висят его страшные халаты, лежат гуттаперчевые перчатки, книги, атласы, стоят банки с препаратами, и ведает всеми этими вещами, и прибирает там специально для того нанятый отставной солдат с кажущимся ей страшным и диким именем — Ермократ. От него определенно и всегда разит покойником.

— Я и хотел, чтобы с этого места ты стал запоминать. Я здесь был уже за минуту до того и внушил тебе, чтобы ты дал мне деньги и забыл об этом.

Ведь есть же такие профессии! Избрал же ее Яков Кронидович такой труд и говорит, что он неплохо кормит… Таким людям надо жениться на курсистках, не брезгающих этим и не боящихся трупов.

Кройд достал из внутреннего кармана конверт, открыл его и показал деньги.

Валентина Петровна сладко потянулась. Набежавшее облачко слетело с ясного лба, прикрытого кружевом белого чепца, губы распрямились, в углу рта легло подобие улыбки. Она вспомнила другое. Тоненькие пальчики перебрали по краю одеяла. Мизинец отделился, согнулся крючком и с силой ударил по сероватому шелку. Еще и еще раз… Да… так…

…Здесь после соло скрипки, — играть будет сам Обри! — вступит виолончель Якова Кронидовича, а она своим роялем даст полную силу оркестра.

— Боже мой, Кройд! И что еще ты успел сделать за эту минуту?

\"Что же она?.. Ведь уже девять часов скоро!.. А она лежит… Когда такая уйма дела!..\"

— Не знаю, о чем ты беспокоишься, но твоя невинность не пострадала.

Левая рука привычным движением скользнула по обоям, туда, где, как бы повешенная на натянутых двух белых проволоках, была прикреплена круглая холодная кнопка из бледно-розового орлеца.

— Ты ведь не спрашивал меня о?.. Кройд покачал головой:

Валентина Петровна надавила кнопку, и сейчас же радостный визг и нетерпеливое топотание раздались за дверью спальни.

— Я же говорил, мне все равно, кому нужно это тело и зачем. Я на самом деле не люблю обременять себя чужими заботами. Своих проблем достаточно.

Это ее Ди-ди.

Джуб вздохнул:

— Вот и хорошо. Ну, давай, счастливо тебе. Кройд подмигнул ему:

II

— Не беспокойся. Считай, дело уже сделано. Кройд пешком добрался до супермаркета, где и купил упаковку больших пластиковых мешков для мусора. Один мешок он сложил и засунул во внутренний карман пиджака, остальные выбросил в урну. Потом на ближайшем перекрестке поймал такси.

Диди — палевого окраса крупная левретка «уипет» ворвалась, опережая горничную и кинулась к лицу и рукам Валентины Петровны. Все гибкое, стройное тело собаки извивалось змеею. Она то припадала, почти ложилась на передние лапы, то, выпрямляясь, вскакивала, клала лапы на постель у подушек и тянулась тонким красивым щипцом к рукам хозяйки. Большие, блестящие, как два черные бриллианта, глаза казалось, говорили, высказывая все ее собачье обожание и преданность.

Пока такси пересекало город, Кройд проиграл в уме план дальнейших действий. Он войдет в здание и, используя свои новые способности, убедит сотрудника в приемном покое, что его здесь ждут, потому что он — патологоанатом из Бельвью, которого пригласил его друг, работавший в морге, чтобы проконсультироваться по одному вопросу из области судебной медицины. В голову пришли фамилии Мэлони и Уэбли, но выбрал он имя Андерсон. Потом он заставит, позвать кого-нибудь, кто сможет проводить его в подвал и помочь найти там то, что ему было нужно. Этого сотрудника надо будет держать под контролем, пока Кройд не заберет тело и вещи покойника, не положит все это в мешок и выйдет из здания. Всем, кого он встретит, надо будет внушить, что они ничего не видели. Все это намного проще, чем то, что он делал раньше в подобных случаях. Он улыбнулся классической простоте своего плана — никто ничего не запомнит, и никакого насилия не потребуется…

Таня, молоденькая, стройная девушка, в черном платье, с белым, отделанным кружевом передником, в белом чепце на светло-каштановых волосах, ловко подвинула к постели легкий столик и устанавливала на нем кофейный прибор и чашку.

— Яков Кронидович дома?.. Оставь! Диди! Ну будет… Couchе!.. Тихо!.. — радостно и оживленно говорила Валентина Петровна.

Добравшись до здания с алюминиевыми ставнями, сложенному из белого и голубого глазурованного кирпича, Кройд велел водителю высадить его на соседнем углу. Перед зданием морга стояли две полицейские машины, а у входа лежала выбитая дверь. Присутствие полицейских само по себе не должно было сорвать его планов, но выломанная дверь его насторожила. Он заплатил водителю полсотни и попросил его подождать. Потом направился ко входу в морг, но прошел мимо, только заглянув внутрь. Он увидел там нескольких полицейских, которые разговаривали с сотрудниками.

— Барин еще в семь часов уехали. Темно совсем было. Получили какую-то телеграмму… Сказали: вернутся только к обеду… С днем рождения и именинником позвольте проздравить вас, барыня! Сто лет жить. Богатой быть.

Похоже, для осуществления своих намерений он выбрал не вполне удачное время. Хотя все равно надо было выяснить, что произошло. Поэтому, дойдя до угла дома, он повернул назад, а затем уверенно вошел внутрь и быстро осмотрелся.

\"Опять на вскрытие\", — подумала Валентина Петровна, и Таня по омрачившемуся ее лицу точно угадала ее мысли.

Мужчина в штатском, разговаривавший с полицейскими, неожиданно обернулся и уставился на него. Кройду это совсем не понравилось. У него засосало под ложечкой и задрожали руки.

— Никак нет… Ермократа Аполлоновича с собою не брали-с… И поехали безо всего.

Кройд немедленно использовал свои новые способности. Он двинулся прямо к этому типу, изобразив на лице улыбку.

— Спасибо, милая Таня. Какая погода?

Все в порядке. Делай то, что я тебе прикажу. Сейчас ты хочешь со мной поговорить. Помаши мне рукой, громко скажи: «А, Джим. привет!», а потом иди в мою сторону.

— Солнышко, и тает… Таково-то весело!.. Кабы да завтра такая же!.. Тогда и на Пасху хорошо будет. Завсегда так, — какая погода на Благовещение, такая и на Светло-Христов праздник.

— А, Джим, привет! — сказал мужчина, направляясь к Кройду.

— Раздвинь портьеры, Таня…

«Нет! — подумал подневольный болтун. — Проклятье! Слишком все быстро случилось. Сцапал меня, как только я его расколол… А ведь очень бы пригодился…»

Помешивая маленькой серебряной ложечкой темный кофе в чашке с золотым ободком, Валентина Петровна следила за гибкими, ловкими движениями Тани.

— Ты шпик в штатском? — спросил его Кройд.

Свет точно ожидал за портьерой. Он вошел ровный и золотистый. Солнце бросило оранжевые квадраты на складки шторы.

— Да, — охотно ответил тот.

— Таково-то весело! — повторила Таня. — Воробьи так и кричат, так и щебечут… Одевайтесь скорее, барыня. До гостей покатались бы… Прикажете письма подать?

— Как тебя зовут?

— Матиас.

— А много?

— Что здесь произошло?

— Покойника украли.

Таня, привезенная Валентиной Петровной из дома отца, где она выросла почти подругой своей барышни, входившая во все интересы госпожи, радостно отозвалась:

— Которого?

— Цельная куча!.. И телеграммов очинно даже много.

— Да какого-то из неопознанных.

— Давай, я посмотрю за кофе.

— Как он выглядел?

Диди улеглась в кресле подле saut-dе-lit, уткнув умную мордочку между лапок и косила темным глазом на хозяйку. Поднимая мягкое в легких шелковистых складках ухо, она точно слушала, что та говорит.

— Похож на большого жука — ноги, как у кузнечика…

Сев на постели, Валентина Петровна, небольшим костяным японским ножом с изображением обезьянки, проворно вскрывала телеграммы и письма.

— Черт! — выругался Кройд. — А были при нем какие-нибудь вещи?

Все поздравительные!

— Ничего.

\"Смотрите — и этот даже вспомнил!..\", — улыбнулась Валентина Петровна. — Вся дивизия ее отца, из далекого Захолустного Штаба, с берегов прихотливо извивающейся Лабуньки, то целыми полками и батареями, то единолично поздравляла дорогую новорожденную. Это было приятно. Не забыли ее тенниса, прогулок верхом, зорь с церемонией, балов и вечеров — помнят Алечку Лоссовскую! — Мило!

Валентина Петровна показала Тане красивую от руки писанную акварелью открытку.

Несколько полисменов в форме теперь смотрели на них. Кройд отдал следующее мысленное приказание. Матиас повернулся к полицейским.

— Нашего уланского полка трубач!.. Как ловко сделан!.. Ну совсем, как живой! Ротмистр Павлович, что-ль рисовали?

— Подождите минутку, ребята, — крикнул он им. — У меня дело.

Валентина Петровна, молча, кивнула головою.

«Черт! — подумал шпик. — Этот тип мне еще пригодится. Не вечно же ты, приятель, будешь меня держать».

— Они умеют… Настоящие артисты!..

— Как это случилось? — спросил Кройд.

Таня взяла столик и поднос.

— Только что сюда явился один парень, спустился вниз, заставил ассистента показать ему, где лежат трупы, взял тело и смылся с ним.

— Будете одеваться, барыня?

— И никто не пытался его остановить?

— Да, сейчас.

— Конечно, пытались. В результате четверых уже увезли в больницу. Парень-то был тузом.

Валентина Петровна вскрыла конвертик телеграммы. Кусочек желтоватой бумаги с наклеенными строчками буквенного телеграфа. Ее глаза широко раскрылись. \"Вот так — так!..\"

— Кто это?

…\"К сожалению буду одна. Александр ввиду завтрашнего праздника занят. Саблина\".

— Который осенью разгромил Рокфеллер Плазу.

И другая.

— Дарлингфут?

\"Сережа не может. Заседание совете\".

— Он самый. «Только… Только ни о чем меня больше не спрашивай — замешан ли я в этом, я ли его нанял, не прикрываю ли его теперь…»

\"Но ведь это что же\"? — подумала Валентина Петровна. \"Значит, нас будет… тринадцать!.. Тринадцать в день моего рождения, в день ангела Якова Кронидовича!.. Как-же это так?..\"

— Куда он потащил труп?

Она стала перебирать, загибая маленькие пальчики. \"Нас двое… Портос\"…

— На северо-запад.

На щеки лег легкий румянец милого смущения.

— Пешком?

— Именно. Свидетели божатся, что скачками в двадцать футов. «Как только ты, молокосос, отпустишь меня, я пущу по твоим следам ищеек».

\"Портос…Стасский, генерал Полуянов, Обри, Тверская с Андреем Андреевичем, Лидочка Скачкова с мужем, Вера, Панченко и Саблина — тринадцать! Надо кого-нибудь прибавить… Легко сказать теперь прибавить, когда это канун Благовещения и пятая неделя Великого Поста…Или убавить?.. Десять гостей!.. Жидко… весь концерт пропадет… И кого, и как убавить? Ее вечера, вечера Валентины Петровны совсем особенные. Это не банальные петербургские вечера с винтом, с «теткой», или где повыше, этим новомодным бриджем. У нее карт не бывает — и все довольны. Каждый гость у нее — имя!.. Кого убавить, да и как? Сказать не приезжайте, пожалуйста, вы тринадцатый… Но почему, скажет, или подумает гость, я, а никто другой — тринадцатый?..\"

— Слушай, а почему ты обернулся и так на меня посмотрел, когда я вошел? Черт!

Ум Валентины Петровны работал быстро, давая оценку приглашенным гостям.