– Хочет ли он взять другие?

Он слышал ее вопрос, подумав, кивнул.

– Какая ему понравилась больше всех?

Он ответил «Бой на 15-й Восточной улице».

– Хорошая вещь.

– Мне там нравится старик шахматист.

В этот раз чуть громче:

– Билли Уинтергрин.

– Да, он отличный, – подтвердила Клаудия Киркби.

Я оказался посреди их разговора.

– А я вам не мешаю, нет? – спросил я (похоже вышло с Генри и Рори в тот вечер, когда вернулся Клэй), и она улыбнулась где-то в телефонной сети.

– Приходи за книгами завтра, – сказала она. – Я немного задержусь после работы.

По пятницам педагоги оставались пропустить по стаканчику.

Я положил трубку, а Клэй как-то странно усмехался.

– Что за дурацкая улыбочка?

– Чего? – не понял он.

– Не чевокай мне – давай хватай с того конца.

Мы понесли пачку досок вверх по лестнице.



На следующий день я довез Клэя до школы и решил остаться в машине.

– Ты не пойдешь?

Она ждала на улице, рядом с учительской парковкой.

Она вскинула руку высоко в солнце, и они обменялись книжками; она сказала:

– Боже, что это с тобой?

– Все хорошо, мисс Киркби, так было надо.

– Ну, Данбары, вы меня каждый раз удивляете.

И тут она заметила машину.

– Привет, Мэтью!

Черт подери, придется вылезать. На сей раз я взглянул на обложки:

«Удалец». «Мямля».

(Одного автора.)

«Малыш и вождь».

А Клаудия Киркби пожала мне руку, и в затопившем деревья вечере ее плечи казались теплыми. Она спросила, как вообще дела и доволен ли я, что Клэй дома, и, конечно, я ответил, что, конечно, доволен, но что он приехал ненадолго.

Прощаясь с нами, она задержала взгляд на Клэе. Подумала, решила, протянула руку.

– Слушай, – сказала она, – дай одну книжку.

На листке бумаги она написала телефон и несколько слов и вложила записку в «Малыша и вождя»:

в экстренной ситуации
(например, опять книжки кончатся)
кк


И на ней был тот костюм, что я и надеялся, и я увидел ту самую веснушку в середине щеки.

Русые волосы до плеч. Я умирал, отъезжая от школы.



В субботу пробил час, и мы пятеро отправились на «Роял Хеннесси», поскольку до нас дошел слух: у Макэндрю новый клевый стажер, и это – девочка с Арчер-стрит, 11.

На этом ипподроме две трибуны: для членов клуба и для гумуса.

В клубной зоне – уровень или хотя бы претензия на него и выдохшееся шампанское. Там мужчины в костюмах, женщины в шляпках и чем-то таком, что вообще не походило на шляпу. Как Томми, заглядевшись, спросил:

– А что это за странные штуки вообще?

Все вместе мы прошли в простонародную зо-ну – на облупившуюся трибуну для обычной публики: игроки и насмешники, победители и проигравшие, большинство обрюзгшие и неприглядные. Пиво, и облака, и пятидолларовые банкноты, рты, полные мяса и дыма.

В середине, конечно, располагался паддок, где лошади неспешно ходили у конюхов в поводу, сосредоточенно описывая круги. Жокеи стояли с тренерами. Тренеры стояли с владельцами. Там были цвет и каштан. Седла и черный. Стремена. Наставления. Много кивков.



Потом Клэй увидел отца Кэри (в свое время носившего прозвище Тед Проездка) – он был, как однажды сказала Кэри, слишком высок для бывшего жокея, но малоросл для обычного человека. В костюме навалился на изгородь тяжестью своих знаменитых ладоней.

Где-то через минуту появилась его жена в бледно-зеленом платье, с рыжеватыми волосами, распущенными, но расчетливо подрезанными: шикарная Кэтрин Новак. Покачивая у бедра сумочкой в тон, напряженная, недовольная и безмолвная. В какой-то момент она поднесла сумочку ко рту, словно кусала сэндвич. Было ясно, что она ненавидит дни скачек.

* * *

Мы взобрались наверх и уселись на последнем ряду, на поломанных сиденьях с разводами сырости. Небо затянули тучи, но дождя не было. Мы достали деньги, Рори сделал ставки, и мы выглядывали ее в паддоке. Вот она стоит со старым Макэндрю, который вообще поначалу ничего не говорит, только глядит на нее. Сухой как палка, руки и ноги у него будто стрелки часов. Макэндрю поворачивается, и Клэй замечает его глаза, ясные и свежие, серо-голубые.

И вспоминает кое-что, сказанное стариком не просто в его присутствии, но в лицо. Кое-что о времени, и работе, и об обрезке сухих веток. Теперь почему-то ему это нравится.

Конечно, увидев ее, Клэй улыбнулся.

Макэндрю подзывает ее к себе.

Он дает ей наставления, и это семь или восемь коротких слогов, ни меньше, ни больше.

Кэри Новак кивает.

В одно движение она оказывается возле лошади и тут же – в седле. Легкой рысью выехала из ворот.

Хартнелл

В прошлом мы не могли это знать.

Грядущий мир стоял на пороге.

Я готовился к стычке с Джимми Хартнеллом, а наша мать вскоре примется умирать.

Для Пенелопы все это началось так безмятежно.

Проследим до начала.

Мне двенадцать, я тренируюсь, Рори десять, Генри девять, Клэю восемь, Томми пять, а земной срок нашей матери стал виден.

Воскресным утром в конце сентября.

Майкл Данбар проснулся от звуков телевизора. Клэй смотрел мультики: «Роки Рейбен – Космопес».

Было чуть больше четверти седьмого.

– Клэй?

Ноль внимания. Широко раскрытыми глазами в экран.

Тогда он шепчет требовательнее: «Клэй!» – и тот оборачивается.

– Ты можешь сделать чуть потише?

– Ой, прости. Сейчас.

Пока он прикручивал звук, Майкл успел проснуться чуть больше, так что решил подойти и сесть рядом, и, когда Клэй попросил историю, стал рассказывать о Мун, и змее, и о Фезертоне, даже не задумываясь о том, чтобы пропустить какие-то места. Клэй всегда чувствовал недосказанность, и выкручиваться потом вышло бы еще дольше.

Майкл завершил рассказ, и они стали смотреть дальше; он обнял Клэя за плечи. Клэй не сводил глаз с ослепительно-белого пса; Майкл задремал, но скоро проснулся.

– Ага, – пробурчал он. – Уже конец.

Он указал на телик.

– Отправляют обратно на Марс.

Третий голос негромко прозвучал между ними:

– На Нептун, дубина.

Клэй и Майкл Данбары с усмешкой обернулись к женщине в коридоре, позади них. Она была в самой старой своей пижаме. И добавила:

– Ты вообще ничего не помнишь?

В то утро молоко скисло, и Пенни замесила оладьи, а когда мы явились на кухню, то спорили, пролили сок и спихивали друг на друга. Пенни вытирала и восклицала: «Опять разлили сок, зводеи!», – а мы смеялись, и никто из нас не знал.

И она уронила яйцо Рори под ноги.

И не удержала тарелку.

Что это могло значить, если значило хоть что-то?

Но, когда я оглядываюсь отсюда, это означает многое.

В то утро начался ее уход, а смерть пробралась в наш дом.

Сидела на карнизе для штор.

Качалась на солнышке.

А потом склонилась, близко, но небрежно, приобняв холодильник: если она хотела пива, то это был ловкий ход.



В те дни близилась моя схватка с Хартнеллом, и все шло, как мне казалось, отлично. Готовясь к этому с виду обычному воскресенью, мы купили две пары боксерских перчаток.

Мы кружили, обменивались ударами.

Уклонялись.

В этих здоровенных красных перчатках я тогда просто жил: будто к моим запястьям прицеплены две хижины.

– Он меня убьет, – сказал я, но мой отец такого бы не позволил.

В те дни он был мне настоящим отцом, и, наверное, большего я не могу сказать: это лучшее из всего, что я о нем думаю.

В подобные моменты он останавливался.

Он положил мне на шею руку в перчатке.

– Вот что. – Чуть поразмыслив, он негромко продолжил: – Ты вот как должен думать. Тебе надо настроиться.

Он как-то сразу меня ободрил, потрепав по затылку. В прикосновении было столько нежности, столько ласки. Море любви на расстоянии вытянутой руки.

– Он может убивать тебя сколько ему вздумается – но ты не дашь себя убить.

Он умел быть полезным тогда, до начала.



Что до Пенни, то болезнь подступала, а мы ничего не замечали. Женщину, которую мы знали всю нашу короткую жизнь – кажется, она ни разу даже не простужалась, – временами будто бы пробирала дрожь. Но она тут же отгоняла ее.

Были моменты явной дурноты.

Или раздавался ее кашель.

В начале дня ее, бывало, охватывала сонливость, но она работала так много и подолгу – что ж, мы думали, дело в этом. Как бы мы поняли, что причина не в Хайперно – где кишат детишки и микробы. Она всегда за полночь засиживалась над тетрадями.

Ей просто нужно отдохнуть.



А тем временем вы можете себе представить, как славно мы тренировались.

Мы боксировали во дворе, боксировали на крыльце.

Сходились под сушильным столбом, иногда и в доме – всюду, где только могли; сначала это были мы с батей, но потом стали пробовать все. Даже Томми. Даже Пенелопа. Ее светлые волосы начали понемногу седеть.

– Вы ее берегитесь, – однажды заметил отец. – У нее убийственный оверхенд левой.

Что до Рори и Генри, они никогда больше не ладили так хорошо, как тогда: кружась, сходясь, тузя друг друга, хлеща по рукам, по плечам. Рори даже разок извинился, и даже – о чудо – без ужимок, когда стукнул Генри немного ниже, чем позволяют правила.

В школе я терпел, как мог, – а дома осваивал защиту («Не опускай руки, следи за шагами») и нападение («Джеб отрабатывай весь день»), пока окончательно не приблизился момент сейчас-или- никогда.

Вечером накануне того дня, когда все произошло и мне пришлось наконец сцепиться с Джимми Хартнеллом, отец зашел в комнату, которую я делил с Клэем и Томми. Остальные уже спали на нижних ярусах нашей трехэтажной кровати, а я лежал без сна у себя наверху. Как обычно поступают дети, я закрыл глаза, когда вошел отец, и он, осторожно тряхнув меня за плечо, заговорил:

– Эй, Мэтью, а как насчет еще немного потренироваться?

Уговаривать меня не было нужды.

Но в этот раз, когда я потянулся за перчатками, отец сказал, что они не нужны.

– Как? – зашептал я. – Прямо кулаками?

– А когда ты выйдешь против него, перчаток не будет, – отвечал отец, но теперь он говорил как-то неспешно. – Я тут заглянул в библиотеку.

Я прошел следом за ним в гостиную, где он указал на старую видеокассету и старый видеоплеер (древний черный с серебром аппарат) и велел запустить. Как выяснилось потом, на самом деле он купил аппарат на какие-то отложенные деньги: начало рождественских накоплений. Читая название на кассете – «Последние великие боксеры» – я чувствовал, что отец улыбается.

– Прикольно, да?

Магнитофон заглотил кассету.

– Прикольно.

– Ну теперь жми пуск.

И вот мы молча смотрим на боксеров, сменяющих друг друга на экране; они появляются, будто президенты человечества. Сначала черно-белые: от Джо Луиса до Джонни Феймхона, Лайонела Роуза и Шугар Рэя. Затем цветные – Дымящийся Джо, Джефф Хардинг, Деннис Андрис. В ярких красках техниколора – Роберто Дюран. Канаты натягивались под их весом. Во многих и многих схватках боксеры оказывались на полу, но вновь поднимались на ноги. Такие храбрые и отчаянные нырки.

Ближе к концу кассеты я поглядел на отца.

Жар в его глазах.

Он закрутил звук совсем.

Погладил осторожно мое лицо.

Взял в ладони мои скулы.

Я думал, он что-то скажет о происходившем на экране, как-то прокомментирует. Но он только сидел и держал меня, мое лицо в своих ладонях в темной гостиной.

– Хочу сказать тебе, малыш: у тебя есть характер.

Это было тогда, до начала.



А еще до этого у Пенни Данбар случился такой день, утро, занятие с милой девчушкой по имени Джоди Этчеллз. Это была одна из ее любимых учениц, отстающая из-за дислексии, они занимались дважды в неделю. Страдающий взгляд, рослая, с толстой косой вдоль всей спины.

В то утро они читали под метроном – старый проверенный трюк, – и Пенни встала за словарем. В следующий миг она очнулась от того, что ее трясли.

– Мисс! – призывала Джоди Этчеллз. – Мисс!

– Мисс!

Пенни пришла в себя, увидела лицо Джоди и словарь, упавший в нескольких метрах поодаль.

Бедняжка Джоди Этчеллз. Казалось, она сама сейчас лишится чувств.

– Что с вами, мисс, что с вами?

Зубы у нее были идеально пригнаны друг к другу.

Пенелопа попыталась поднять руку, но почему-то рука плохо слушалась.

– Все хорошо, Джоди.

Ей бы отослать девочку: за помощью, за стаканом воды, да все равно куда, чтобы хотя бы отвлечь. Но нет – и в этом была вся Пенни, – она скомандовала:

– Ладно, открой книгу и найди, ну, слово «бодрый», например? Или «унылый»? Какое лучше?

Девочка, зубы и симметрия.

– Наверное, бодрый.

И она вслух зачитала синонимы:

– Бойкий… бравый… жизнерадостный.

– Хорошо, отлично.

А рука все не двигалась.



Потом школа, день настал в одну из пятниц.

Хартнелл с дружками принялись меня цеплять: прозвучали и «пианино», и «сбацай», и «цыпа».

Они жонглировали аллитерациями, сами того не понимая.

Чубчик у Джимми немного отрос – через несколько дней предстояла стрижка, – Хартнелл успел похудеть и подкачаться. Рот у него был маленький, как щель, прорезь в консервной банке, которую только начали открывать. Вскоре он растянулся в улыбку. Я направился к нему и, набравшись храбрости, заговорил:

– На большой перемене за спортплощадкой: смахнемся.

Лучшая новость, какую ему доводилось слышать.



Затем – ближе к вечеру.

Как она часто делала, Пенни читала детишкам – пока ждали автобусов. В этот раз «Одиссею». Песнь о циклопах.

Рядом мальчишки и девчонки в зеленом и белом. Привычный разбег причесок.

Она читала об Одиссее и как тот перехитрил чудовище в его же логове, и буквы плыли по странице, и ее горло превращалось в пещеру.

Закашлявшись, она увидела кровь. Брызги на бумаге.

Ее потрясла их алость: такая яркая и бесцеремонная. А в следующий миг она вновь оказалась в том поезде, в тот самый первый раз, когда увидела эти книги – эти названия, набранные по-английски.



И что была моя кровь в сравнении с той?

Пустяк, полный пустяк.

В тот день, помню, было ветрено, облака проносились по небу. В одну минуту белое, в следующую синее – океан меняющегося света. Одна туча была как угольная шахта, и под ней я шел к крикетной площадке, в самый темный лоскут тени.

Я не сразу увидел Джимми Хартнелла, но он был там, на бетонном пятачке. Лыбился на всю ширину чубчика.

– Он пришел, – крикнул кто-то из его дружков. – Сраный педик явился!

Я на ходу поднял кулаки.

Дальше начались круги, полуобороты вправо и влево. Помню, он оказался страшно проворным, и скоро мне пришлось это почувствовать на себе. И помню вопли пацанов: как прибой на пляже. В какой-то момент я приметил Рори: обычный малец-малолетка. Стоял рядом с Генри, худеньким и, как лабрадор, золотистым. Сквозь соты-ячейки сетчатой ограды я видел, как беззвучно открываются их рты: «Врежь ему», – и как молча-сосредоточенно смотрит Клэй.

Но врезать Джимми было совсем не просто.

Первый раз он достал меня по зубам (будто я куснул железяку), потом снизу, по ребрам. Помню, испугался, что они сломались: когда эти волны крушили меня.

– Ну че ты, пианист сраный, – выдохнул парнишка и вновь подскочил.

С каждым таким подскоком он ухитрялся как-то пройти мою защиту и достать меня левой, потом правой и еще раз ею. После третьего такого прохода я оказался на траве.

Вопли и повернутые головы – не бежит ли кто из учителей; но нас никто еще не увидел, и я, опершись о землю, поспешил встать. Наверное, на восьмой и последней секунде обязательной паузы.

– Ну! – сказал я, а свет все так же менялся.

Ветер выл у нас в ушах, и Джимми снова одним прыжком оказался передо мной.

Как и в те разы, он врезал мне левой, и затем добивать – но старая тактика уже не принесла успеха: третий удар я четко блокировал и крепко достал Джимми в подбородок. Хартнелл отшатнулся, переступил ногами, выравниваясь, потеряв фокус. Сделал торопливый и испуганный шаг назад, а я двинулся за ним, взяв немного влево; я вложился в пару прямых, врезав ему повыше консервной прорези, в скулу.

И началось то, что комментаторы любых спортивных состязаний – наверное, даже игры в шарики, – называют борьбой на истощение сил: мы совали друг в друга кулаки и ладони. В какой-то момент я припал на колено, а он зацепил меня и поспешил извиниться, и я кивнул в ответ: молчаливая солидарность. Толпа зрителей выла и лезла на сетку, сплошные побелевшие пальцы на проволоке. Я дважды сбил его с ног, но он неизменно поднимался и снова бил. Сам я к концу драки оказывался на траве четыре раза, и в четвертый уже не смог подняться. В тот момент я смутно почувствовал приближение кого-то грозного: пески и волны рванули врассыпную; они были теперь похожи на чаек, кроме моих братьев, которые остались. Забавно – а теперь-то и неудивительно, – Генри протягивал руку к тому или другому убегающему парнишке, и тот отдавал ему остатки своего завтрака. Генри успел заключить пари и, более того, выиграл.

В углу, возле крикетных калиток стоял, повернувшись боком, Джимми Хартнелл. Он чем-то напоминал раненую дикую собаку: вызывал и жалость, и опасение. Учитель, мужчина, подойдя, схватил его за локоть, но Хартнелл вырвал руку; он споткнулся и едва не упал, двинувшись ко мне, и его прорезь теперь стала обычным ртом. Он присел и сказал в землю, рядом со мной:

– Ты, видать, хорошо играешь. Если оно хоть немного похоже на твой бокс.

Я ощупал рот пальцами: камень с души, радость.

Я откинулся на траву; кровь текла, я улыбался.

Все зубы остались на месте.



В общем, так.

Она пошла к врачу.

Вереница анализов.

Нам она пока ничего не говорила, и жизнь текла своим чередом.

Один раз, впрочем, она дала слабину, и это тем яснее и горше сейчас, когда я это пишу. Кухня – ясная прозрачная вода.

Дело было так: Рори и Генри в своей комнате взялись боксировать. Они бросили перчатки, перешли к обычной драке, и Пенелопа поспешила к ним.

Она схватила обоих за ворот и удерживала на вытянутых руках.

Будто вывесила посушиться.

Неделю спустя она легла в больницу: в первый раз из многих.

Но тогда, вот тогда, за считаные дни и ночи до, она так стояла с ними в их комнате, в свинарнике, заваленном носками и лего. Солнце садилось у нее за спиной.

Господи, я буду скучать по этой картине.

Она плакала, улыбалась и плакала.

Триумвират

Вечером в субботу Клэй с Генри сидели на крыше.

Близилось к восьми.

– Как в старые времена, – заметил Генри; оба были счастливы в тот момент, пусть их синяки и ссадины и горели. И он еще сказал: – Отличная была скачка.

Имея в виду Кэри.

Клэй, не отрываясь, смотрел через улицу и в сторону. Номер 11.

– Да.

– Ее победа должна быть. Дисквалификация, что за нахер.



Потом он ждал.

Окружность и ровный звук ее шагов: тихий шелест травы под подошвами.

Она пришла, и они еще долго не ложились.

Они сидели на краю матраса.

Разговаривали, и ему хотелось ее поцеловать.

Дотронуться до ее волос.

Хотя бы кончики пальцев окунуть в этот поток у ее лица.

В вечернем свете того дня волосы казались то золотыми, то рыжими, и нельзя было сказать, где они кончаются.

Но он не тронул.

Конечно, нет.

У них как-то сложились правила, и они их держались, боясь разрушить то, чем обладают. Довольно того, что они здесь, одни, вдвоем, – и у них было море других способов выразить благодарность.

Он вынул небольшую увесистую зажигалку и Матадора в пятой.

– Это лучший подарок, какой я только получал в жизни, – сказал он и на мгновение зажег огонь, тут же защелкнув крышку. – Ты так здорово сегодня скакала.

Кэри протянула ему «Каменотеса».

Улыбнувшись, она сказала:

– Я – да.



До того вечер тоже был славный, потому что миссис Чилман отворила окно. Она позвала их, подняв лицо:

– Эй, ребята, Данбары!

Первым отозвался Генри:

– Миссис Чилман. Спасибо, что подлатали вчера.

И перешел к делу:

– А у вас клевые кудряшки.

– Заткнись, Генри.

Но она заулыбалась, ее морщины пришли в движение.

Генри с Клэем поднялись на ноги и зашагали к краю.

Присели на корточки.

– Слышишь, Генри? – начала миссис Чилман.

Все это было как бы частью игры. Генри знал, что сейчас последует. Всякий раз, когда миссис Чилман так заглядывала снизу, она собиралась попросить книгу из его еженедельных закупок. Ей нравилось про любовь, детективы и ужасы – чем макулатурнее, тем лучше.

– У тебя для меня что-нибудь найдется?

Генри, кривляясь:

– Найдется ли у меня-а? А вы как думаете? Как вам нравится «Труп Джека Потрошителя»?

– Это у меня есть.

– «Мужчина у нее в подвале»?

– Это про моего мужа – тело так и не нашли.

(Мальчишки рассмеялись – миссис Чилман была вдовой, сколько они ее знали: об этом она и шутила.)

– Ладно, миссис Чилман, а вам, черт возьми, нелегко угодить! Ну что, может, «Похититель душ»? Это прям офигенная.

– Идет.

Старушка улыбнулась.

– Сколько?

– Ой, бросьте, миссис Чилман, оставим эти штуки. Давайте как обычно?

Он озорно подмигнул Клэю:

– Давайте просто скажем, что я вам ее отдаю гратис.

– Гратис?

Она вперила в них изучающий взгляд:

– Это что, по-немецки, что ли?

Генри расхохотался.



Потом они легли, и Кэри вспоминала скачку.

– Но я проиграла, – сказала она. – Я облажалась.

Скачка третья.

Скачки на призы винодельни Лэнтерн.

Тысяча двести метров; ее коня звали Снайпер, и они ужасно замешкались на старте, но Кэри нагнала. Она проложила путь сквозь толчею и пришла к финишу – и Клэй в гробовой тишине смотрел, как лошади выходили из поворота: проносящаяся буря копыт, и глаза, и цвет, и кровь. И мысль, что Кэри в гуще этого вихря.

Единственная неприятность случилась на последнем фурлонге, когда Кэри слишком сблизилась боками со вторым в скачке, Качай-Джемом – серьезно, ну и кличка! – и победа от нее ускользнула.

– Первый раз перед стюардами, – пожаловалась она.

Ее голос ткнулся ему в шею.