Пришлось присоединить к компании еще одного студента, Симановского, с которым столкнулись у вешалки. «Что это, точно он напоказ меня водит, — подумала Любка, — похоже, что он хвастается перед ними». И, улучив свободную минуту, она шепнула нагнувшемуся над ней Лихонину:

— Миленький, зачем же так много народу? Я ведь такая стеснительная. Совсем не умею компанию поддержать.

— Ничего, ничего, дорогая Любочка, — быстро прошептал Лихонин, задерживаясь в дверях кабинета, — ничего, сестра моя, это все люди свои, хорошие, добрые товарищи. Они помогут тебе, помогут нам обоим. Ты не гляди, что они иногда шутят и врут глупости, А сердца у них золотые.

— Да уж очень неловко мне, стыдно. Все уж знают, откуда ты меня взял.

— И ничего, ничего! И пусть знают, — горячо возразил Лихонин. — Зачем стесняться своего прошлого, замалчивать его? Через год ты взглянешь смело и прямо в глаза каждому человеку и скажешь: «Кто не падал, тот не поднимался». Идем, идем, Любочка!

Покамест подавали немудреную закуску и заказывали еду, все, кроме Симановского, чувствовали себя неловко и точно связанно. Отчасти причиной этому и был Симановский, бритый человек, в пенсне, длинноволосый, с гордо закинутой назад головою и с презрительным выражением в узких, опущенных вниз углами губах. У него не было близких, сердечных друзей между товарищами, но его мнения и суждения имели среди них значительную авторитетность. Откуда происходила эта его влиятельность, вряд ли кто-нибудь мог бы объяснить себе: от его ли самоуверенной внешности, от умения ли схватить и выразить в общих словах то раздробленное и неясное, что смутно ищется и желается большинством, или оттого, что свои заключения всегда приберегал к самому нужному моменту. Среди всякого общества много такого рода людей: одни из них действуют на среду софизмами, другие — каменной бесповоротной непоколебимостью убеждений, третьи — широкой глоткой, четвертые — злой насмешкой, пятые — просто молчанием, заставляющим предполагать за собою глубокомыслие, шестые — трескучей внешней словесной эрудицией, иные — хлесткой насмешкой надо всем, что говорят… многие — ужасным русским словом «ерунда!». «Ерунда!» — говорят они презрительно на горячее, искреннее, может быть правдивое, но скомканное слово. «Почему же ерунда?» — «Потому что чепуха, вздор», — отвечают они, пожимая плечами, и точно камнем по голове ухлопывают человека. Много еще есть сортов таких людей, главенствующих над робкими, застенчивыми, благородно-скромными и часто даже над большими умами, и к числу их принадлежал Симановский.

Однако к середине обеда языки развязались у всех, кроме Любки, которая молчала, отвечала «да» и «нет» и почти не притрагивалась к еде. Больше всех говорили Лихонин, Соловьев и Нижерадэе. Первый — решительно и деловито, стараясь скрыть под заботливыми словами что-то настоящее, внутреннее, колючее и неудобное. Соловьев — с мальчишеским восторгам, с размашистыми жестами, стуча кулаком по столу. Нижерадзе — с легким сомнением и с недомолвками, точно он знал то, что нужно сказать, но скрывал это. Всех, однако, казалось, захватила, заинтересовала странная судьба девушки, и каждый, высказывая свое мнение, почему-то неизбежно обращался к Симановскому. Он же больше помалкивал и поглядывал на каждого из-под низа стекол пенсне, высоко поднимая для этого голову.

— Так, так, так, — сказал он, наконец, пробарабанив пальцами по столу. — То, что сделал Лихонин, прекрасно и смело. И то, что князь и Соловьев идут ему навстречу, тоже очень хорошо. Я, с своей стороны, готов, чем могу, содействовать вашим начинаниям. Но не лучше ли будет, если мы поведем нашу знакомую по пути, так сказать, естественных ее влечений и способностей. Скажите, дорогая моя, — обратился он к Любке, — что вы знаете, умеете? Ну там работу какую-нибудь или что. Ну там шить, вязать, вышивать.

— Я ничего не знаю, — ответила Любка шепотом, низко опустив глаза, вся красная, тиская под столом свои пальцы. — Я ничего здесь не понимаю.

— А ведь и в самом деле, — вмешался Лихонин, — ведь мы не с того конца начали дело. Разговаривая о ней в ее присутствии, мы только ставим ее в неловкое положение. Ну, посмотрите, у нее от растерянности и язык не шевелится. Пойдем-ка, Люба, я тебя провожу на минутку домой и вернусь через десять минут. А мы покамест здесь без тебя обдумаем, что и как. Хорошо?

— Мне что же, я ничего, — еле слышно ответила Любка. — Я, как вам, Василь Василич, угодно. Только я бы не хотела домой.

— Почему так?

— Мне одной там неудобно. Я уж лучше вас на бульваре подожду, в самом начале, на скамейке.

— Ах, да! — спохватился Лихонин, — это на нее Александра такого страха нагнала. Задам же я перцу этой старой ящерице! Ну, пойдем, Любочка.

Она робко, как-то сбоку, лопаточкой протянула каждому свою руку и вышла в сопровождении Лихонина.

Через несколько минут он вернулся и сел на свое место. Он чувствовал, что без него что-то говорили о нем, и тревожно обежал глазами товарищей. Потом, положив руки на стол, он начал:

— Я знаю вас всех, господа, за хороших, близких друзей, — он быстро и искоса поглядел на Симановского, — и людей отзывчивых. Я сердечно прошу вас прийти мне на помощь. Дело мною сделано впопыхах, — в этом я должен признаться, — но сделано по искреннему, чистому влечению сердца.

— А это главное, — вставил Соловьев.

— Мне решительно все равно, что обо мне станут говорить знакомые и незнакомые, а от своего намерения спасти, — извините за дурацкое слово, которое сорвалось, — от намерения ободрить, поддержать эту девушку я не откажусь. Конечно, я в состоянии нанять ей дешевую комнатку, дать первое время что-нибудь на прокорм, но вот что делать дальше, это меня затрудняет. Дело, конечно, не в деньгах, которые я всегда для нее нашел бы, но ведь заставить ее есть, пить и притом дать ей возможность ничего не делать — это значит осудить ее на лень, равнодушие, апатию, а там известно, какой бывает конец. Стало быть, нужно ей придумать какое-нибудь занятие. Вот эту-то сторону и надо обмозговать. Понатужьтесь, господа, посоветуйте что-нибудь.

— Надо знать, на что она способна, — сказал Симановский. — Ведь делала же она что-нибудь до поступления в дом.

Лихонин с видом безнадежности развел руками.

— Почти что ничего. Чуть-чуть шить, как и всякая крестьянская девчонка. Ведь ей пятнадцати лет не было, когда ее совратил какой-то чиновник. Подмести комнату, постирать, ну, пожалуй, еще сварить щи и кашу. Больше, кажется, ничего.

— Маловато, — сказал Симановский и прищелкнул языком.

— Да к тому же еще и неграмотна.

— Да это и неважно! — горячо вступился Соловьев. — Если бы мы имели дело с девушкой интеллигентной, а еще хуже полуинтеллигентной, то из всего, что мы собираемся сделать, вышел бы вздор, мыльный пузырь, а здесь перед нами девственная почва, непочатая целина.

— Гы-ы! — заржал двусмысленно Нижерадзе. Соловьев, теперь уже не шутя, а с настоящим гневом, накинулся на него:

— Слушай, князь! Каждую святую мысль, каждое благое дело можно опаскудить и опохабить. В этом нет ничего ни умного, ни достойного. Если ты так по-жеребячьи относишься к тому, что мы собираемся сделать, то вот тебе бог, а вот и порог. Иди от нас!

— Да ведь ты сам только что сейчас в номере… — смущенно возразил князь.

— Да, и я… — Соловьев сразу смягчился и потух, — я выскочил с глупостью и жалею об этом. А теперь я охотно признаю, что Лихонин молодчина и прекрасный человек, и я все готов сделать со своей стороны. И повторяю, что грамотность — дело второстепенное. Ее легко постигнуть шутя. Таким непочатым умом научиться читать, писать, считать, а особенно без школы, в охотку, это как орех разгрызть. А что касается до какого-нибудь ручного ремесла, на которое можно жить и кормиться, то есть сотни ремесл, которым легко выучиться в две недели.

— Например? — спросил князь.

— А например… например… ну вот, например, делать искусственные цветы. Да, а еще лучше поступить в магазин цветочницей. Милое дело, чистое и красивое.

— Нужен вкус, — небрежно уронил Симановский.

— Врожденных вкусов нет, как и способностей. Иначе бы таланты зарождались только среди изысканного высокообразованного общества, а художники рождались бы только от художников, а певцы от певцов, а этого мы не видим. Впрочем, я не буду спорить. Ну, не цветочница, так что-нибудь другое. Я, например, недавно видал на улице, в магазинной витрине сидит барышня и перед нею какая-то машинка ножная.

— В-ва! Опять машинка! — сказал князь, улыбаясь и поглядывая на Лихонина.

— Перестань, Нижерадзе, — тихо, но сурово ответил Лихонин. — Стыдно.

— Болван! — бросил ему Соловьев и продолжал:

— Так вот, машинка движется взад и вперед, а на ней, на квадратной рамке, натянуто тонкое полотно, и уж я, право, не знаю, как это там устроено, я не понял, но только барышня водит по экрану какой-то металлической штучкой, и у нее выходит чудесный рисунок разноцветными шелками. Представьте себе озеро, все поросшее кувшинками с их белыми венчиками и желтыми тычинками, и кругом большие зеленые листья. А по воде плывут друг другу навстречу два белых лебедя, и сзади темный парк с аллеей, и все это тонко, четко, как акварельная живопись. Я так заинтересовался, что нарочно зашел спросить, что стоит. Оказывается, чуть-чуть дороже обыкновенной швейной машины и продается в рассрочку. А научиться этому искусству может в течение часа каждый, кто немножко умеет шить на простой машине. И имеется множество прелестных оригиналов. А главное, что такую работу очень охотно берут для экранов, альбомов, абажуров, занавесок и для прочей дряни, и деньги платят порядочные.

— Что же, и это дело, — согласился Лихонин и задумчиво погладил бороду. — А я, признаться, вот что хотел. Я хотел открыть для нее… открыть небольшую кухмистерскую или столовую, сначала, конечно, самую малюсенькую, но в которой готовилось бы все очень дешево, чисто и вкусно. Ведь многим студен там решительно все равно, где обедать и что есть. В студенческой почти никогда не хватает мест. Так вот, может быть, нам удастся как-нибудь затащить всех знакомых и приятелей,

— Это верно, — согласился князь, — но и непрактично: начнем столоваться в кредит. А ты знаешь, какие мы аккуратные плательщики. В таком деле нужно человека практичного, жоха, а если бабу, то со щучьими зубами, и то непременно за ее спиной должен торчать мужчина. В самом деле, ведь не Лихонину же стоять за выручкой, и глядеть, что вдруг кто-нибудь наест, напьет и ускользнет.

Лихонин посмотрел на него прямо и дерзко, но только сжал челюсти и промолчал.

Начал своим размеренным беспрекословным тоном, поигрывая стеклами пенсне, Симановский:

— Намерение ваше прекрасно, господа, нет спору. Но обратили ли вы внимание на одну, так сказать, теневую сторону? Ведь открыть столовую, завести какое-нибудь мастерство — все это требует сначала денег, помощи — так сказать, чужой спины. Денег не жалко — это правда, я согласен с Лихониным, но ведь такое начало трудовой жизни, когда каждый шаг заранее обеспечен, не ведет ли оно к неизбежной распущенности и халатности и в конце концов к равнодушному пренебрежению к делу. Ведь и ребенок, пока он раз пятьдесят не хлопнется, не научится ходить. Нет, уж если вы действительно хотите помочь этой бедной девушке, то дайте ей возможность сразу стать на ноги, как трудовому человеку, а не как трутню. Правда, тут большой искус, тягость работы, временная нужда, но зато, если она превозможет все это, то она превозможет и остальное.

— Что же ей, по-вашему, в судомойки идти? — спросил с недоверием Соловьев.

— Ну да, — спокойно возразил Симановский, — Б судомойки, в прачки, в кухарки. Всякий труд возвышает человека.

Лихонин покачал головой.

— Золотые слова. Сама мудрость вещает вашими устами, Симановский. Судомойкой, кухаркой, горничной, экономкой… но, во-первых, вряд ли она на это способна, во-вторых, она уже была горничной и вкусила все прелести барских окриков при всех и барских щипков за дверями, в коридоре. Скажите, разве вы не знаете, что девяносто процентов проституции вербуется из числа женской прислуги? И, значит, бедная Люба при первой же несправедливости, при первой неудаче легче и охотнее пойдет туда же, откуда я ее извлек, если еще не хуже, потому что это для нее и не так страшно и привычно, а может быть, даже от господского обращения и в охотку покажется. А кроме того, стоит ли мне, то есть, я хочу сказать, стоит ли нам всем, столько хлопотать, стараться, беспокоиться для того, чтобы, избавив человека от одного рабства, ввергнуть в другое?

— Верно, — подтвердил Соловьев.

— Как хотите, — с презрительным видом процедил Симановский.

— А что касается до меня, — заметил князь, — то я готов, как твой приятель и как человек любознательный, присутствовать при этом опыте и участвовать в нем. Но я тебя еще утром предупреждал, что такие опыты бывали и всегда оканчивались позорной неудачей, по крайней мере те, о которых мы знаем лично, а те, о которых мы знаем только понаслышке, сомнительны в смысле достоверности. Но ты начал дело, Лихонин, — и делай. Мы тебе помощники.

Лихонин ударил ладонью по столу.

— Нет! — воскликнул он упрямо. — Симановский отчасти прав насчет того, что большая опасность для человека, если его водить на помочах. Но не вижу другого исхода. На первых порах помогу ей комнатой и столом… найду нетрудную работу, куплю для нее необходимые принадлежности. Будь что будет! И сделаем все, чтобы хоть немного образовать ее ум, а что сердце и душа у нее прекрасные — в этом я уверен. Не имею никаких оснований для веры, но уверен, почти знаю. Нижерадзе! Не паясничай! — резко крикнул он, бледнея. — Я сдерживался уж много раз при твоих дурацких выходках. Я до сих пор считал тебя за человека с совестью и с чувством. Еще одна неуместная острота, и я переменю о тебе мнение, и знай, что это навсегда,

— Да я же ничего… Я же, право… Зачем кирпичиться, душа мой? Тебе не нравится, что я веселый человек, ну, замолчу. Давай твою руку, Лихонин, выпьем!

— Ну, ладно, отвяжись. Будь здоров! Только не веди себя мальчишкой, барашек осетинский. Ну, так я продолжаю, господа. Если мы не отыщем ничего, что удовлетворяло бы справедливому мнению Симановского о достоинстве независимого, ничем не поддержанного труда, тогда я все-таки остаюсь при моей системе: учить Любу чему можно, водить в театр, на выставки, на популярные лекции, в музеи, читать вслух, доставлять ей возможность слушать музыку, конечно, понятную. Одному мне, понятно, не справиться со всем этим. Жду от вас помощи, а там что бог даст.

— Что же, — сказал Симановский, — дело новое, незатасканное, и как знать, чего не знаешь, — может быть, вы, Лихонин, сделаетесь настоящим духовным отцом хорошего человека. Я тоже предлагаю свои услуги.

— И я! И я! — поддержали другие двое, и тут же, не выходя из-за стола, четверо студентов выработали очень широкую и очень диковинную программу образования и просвещения Любки.

Соловьев взял на себя обучить девушку грамматике и письму. Чтобы не утомлять ее скучными уроками и в награду за ее успехи, он будет читать ей вслух доступную художественную беллетристику, русскую и иностранную. Лихонин оставил за собою преподавание арифметики, географии и истории.

Князь же сказал простосердечно, без обычной шутливости на этот раз:

— Я, дети мои, ничего не знаю, а что и знаю, то — очень плохо. Но я ей буду читать замечательное произведение великого грузинского поэта Руставели и переводить строчка за строчкой. Признаюсь вам, что я никакой педагог: я пробовал быть репетитором, но меня вежливо выгоняли после второго же урока. Однако никто лучше меня не сумеет научить играть на гитаре, мандолине и зурне.

Нижерадзе говорил совершенно серьезно, и поэтому Лихонин с Соловьевым добродушно рассмеялись, но совсем неожиданно, ко всеобщему удивлению, его поддержал Симановский.

— Князь говорит дело. Умение владеть инструментом во всяком случае повышает эстетический вкус, да и в жизни иногда бывает подспорьем. Я же, с своей стороны, господа… я предлагаю читать с молодой особой «Капитал» Маркса и историю человеческой культуры. А кроме того, проходить с ней физику и химию.

Если бы не обычный авторитет Симановского и не важность, с которой он говорил, то остальные трое расхохотались бы ему в лицо. Они только поглядели на него выпученными глазами.

— Ну да, — продолжал невозмутимо Симановский, — я покажу ей целый ряд возможных произвести дома химических и физических опытов, которые всегда занимательны и полезны для ума и искореняют предрассудки. Попутно я объясню ей кое-что о строении мира, о свойствах материи. Что же касается до Карла Маркса, то помните, что великие книги одинаково доступны пониманию и ученого и неграмотного крестьянина, лишь бы было понятно изложено. А всякая великая мысль проста.

Лихонин нашел Любку на условленном месте, на бульварной скамеечке. Она очень неохотно шла с ним домой. Как и предполагал Лихонин, ее, давно отвыкшую от будничной, суровой и обильной всякими неприятностями действительности, страшила встреча с ворчливой Александрой, и, кроме того, на нее угнетающе подействовало то, что Лихонин не хотел скрывать ее прошлое. Но она, давно уже потерявшая в учреждении Анны Марковны свою волю, обезличенная, готовая идти вслед за всяким чужим зовом, не сказала ему ни слова и пошла вслед за ним.

Коварная Александра успела уже за это время сбегать к управляющему домом пожаловаться, что вот, мол, приехал Лихонин с какой-то девицей, ночевал с ней в комнате, а кто она, того Александра не знает, что Лихонин говорит, будто двоюродная сестра, а паспорта не предъявил. Пришлось очень долго, пространно и утомительно объясняться с управляющим, человеком грубым и наглым, который обращался со всеми жильцами дома как с обывателями завоеванного города, и только слегка побаивался студентов, дававших ему иногда суровый отпор. Умилостивил его Лихонин лишь только тем, что тут же занял для Любки другой номер через несколько комнат от себя, под самым скосом крыши, так что он представлял из себя внутри круто усеченную, низкую, четырехстороннюю пирамиду с одним окошком.

— А все же вы паспорт, господин Лихонин, непременно завтра же предъявите, — настойчиво сказал управляющий на прощанье. — Как вы человек почтенный, работящий, и мы с вами давно знакомы, также и платите вы аккуратно, то только для вас делаю. Времена, вы сами знаете, какие теперь тяжелые. Донесет кто-нибудь, и меня не то что оштрафуют, а и выселить могут из города. Теперь строго.

Вечером Лихонин с Любкой гуляли по Княжескому саду, слушали музыку, игравшую в Благородном собрании, и рано возвратились домой. Он проводил Любку до дверей ее комнаты и сейчас же простился с ней, впрочем, поцеловав ее нежно, по-отечески, в лоб. Но через десять минут, когда он уже лежал в постели раздетый и читал государственное право, вдруг Любка, точно кошка, поцарапавшись в дверь, вошла к нему.

— Миленький, душенька! Извините, что я вас побеспокоила. Нет ли у вас иголки с ниткой? Да вы не сердитесь на меня: я сейчас уйду.

— Люба! Я тебя прошу не сейчас, а сию секунду уйти. Наконец я требую!

— Голубчик мой, хорошенький мой, — смешно и жалобно запела Любка, — ну что вы все на меня кричите? — и, мгновенно дунув на свечку, она в темноте приникла к нему, смеясь и плача.

— Нет, так нельзя, Люба! Так невозможно дальше, — говорил десять минут спустя Лихонин, стоя у дверей, укутанный, как испанский идальго плащом, одеялом. — Завтра же я найму тебе комнату в другом доме. И вообще, чтобы этого не было! Иди с богом, спокойной ночи! Все-таки ты должна дать честное слово, что у нас отношения будут только дружеские.

— Даю, миленький, даю, даю, даю! — залепетала она, улыбаясь, и быстро чмокнула его сначала в губы, а потом в руку.

Последнее было сделано совсем инстинктивно и, пожалуй, неожиданно даже для самой Любки. Никогда еще в жизни она не целовала мужской руки, кроме как у попа. Может быть, она хотела этим выразить признательность Лихонину и преклонение перед ним, как перед существом высшим.

XV

Среди русских интеллигентов, как уже многими замечено, есть порядочное количество диковинных людей, истинных детей русской страны и культуры, которые сумеют героически, не дрогнув ни одним мускулом, глядеть прямо в лицо смерти, которые способны ради идеи терпеливо переносить невообразимые лишения и страдания, равные пытке, но зато эти люди теряются от высокомерности швейцара, съеживаются от окрика прачки, а в полицейский участок входят с томительной и робкой тоской. Вот именно таким-то и был Лихонин. На следующий день (вчера было нельзя из-за праздника и позднего времени), проснувшись очень рано и вспомнив о том, что ему нужно ехать хлопотать о Любкином паспорте, он почувствовал себя так же скверно, как в былое время, когда еще гимназистом шел на экзамен, зная, что наверное провалится. У него болела голова, а руки и ноги казались какими-то чужими, ненужными, к тому же на улице с утра шел мелкий и точно грязный дождь. «Всегда вот, когда предстоит какая-нибудь неприятность, непременно идет дождь», — думал Лихонин, медленно одеваясь.

До Ямской улицы от него было не особенно далеко, не более версты. Он вообще нередко бывал в этих местах, но никогда ему не приходилось идти туда днем, и по дороге ему все казалось, что каждый встречный, каждый извозчик и городовой смотрят на него с любопытством, с укором или с пренебрежением, точно угадывая цель его путешествия. Как всегда это бывает в ненастное мутное утро, все попадавшиеся ему на глаза лица казались бледными, некрасивыми, с уродливо подчеркнутыми недостатками. Десятки раз он воображал себе все, что он скажет сначала в доме, а потом в полиции, и каждый раз у него выходило по-иному. Сердясь на самого себя за эту преждевременную репетицию, он иногда останавливал себя:

— Ах! Не надо думать, не надо предполагать, что скажешь. Всегда гораздо лучше выходит, когда это делается сразу…

И сейчас же опять в голове у него начинались воображаемые диалоги:

— Вы не имеете права удерживать девушку против ее желания.

Навстречу им попался Чарли Пакстон.

– Доктор Иннис с ней? – спросил адвокат.

– Да. У него большой гонорар?

– О, этот хитрец получает неплохо.

– Старуха рассказала нам о своем завещании, – пробормотал инспектор.

– Отец ее обработал, – усмехнулся Эллери. – Кстати, где хранится завещание?

– Вместе с другими бумагами в спальне.

– Давно оно составлено?

– Нет, недавно. У нас было много споров из-за многочисленных инструкций. Я хотел составить завещание без них, но миссис Поттс не согласилась.

– Она сказала, что не оставляет своему мужу ни цента, – сказал инспектор. – Верно ли это? Я всегда считал, что это невозможно.

– Нет, закон такое разрешает, – ответил адвокат.

– Почему отец Шейлы лишен наследства? – поинтересовался Эллери.

Пакстон вздохнул.

– Хотя Корнелия Поттс и вышла замуж за Стефена Брента, он никогда не был и не будет ее компаньоном, а дело для нее – превыше всего. Откуда, по-вашему, у Тэрлоу такое болезненное почтение к имени? Это мать заморочила ему голову подобными глупостями. – Пакстон вздохнул. – По самым грубым подсчетам, после уплаты налогов и всего прочего наследство миссис Поттс составит около тридцати миллионов долларов.

Эллери присвистнул.

– Но это значит, – сказал инспектор, – что на каждого из шести детей приходилось по пять миллионов?

– А со смертью Роберта осталось пять наследников, – добавил Эллери.

– Да, убийство Роберта прибавило каждому из наследников по миллиону, – инспектор потер руки. – Итак, кого мы можем подозревать? Луэллу, Горация и Мака…

– Миссис Поттс, ее муженек и майор Гоч тоже имели возможность подменить патрон, – вставил Эллери.

Инспектор усмехнулся.

– Верно. И старуха – первая. Видит Бог, я никогда бы не подумал, что мать может убить сына, но в этой семье все возможно.

Пакстон покачал головой.

– Это правда, она ненавидела Боба. Она ненавидит всех детей от Стефена, но чтобы убить…

– Всякое может быть, – хмуро сказал инспектор.

– Если она сошла с ума…

– Думаю, что она эксцентрична, но психически здорова.

– Будем исходить из того, что теоретически у миссис Поттс имеется мотив для убийства – ненависть, – сказал Эллери. – А у ее мужа?

– Я не думаю, чтобы у Стефена был мотив, – запротестовал адвокат. – К тому же он не фигурирует в завещании…

– Кстати, – прервал его Эллери, – семье известно о завещании?

– Да, миссис Поттс этого не скрывала. И ее муж не заинтересован в наследстве.

– Не стоит также сбрасывать со счетов, что Стефен Брент совершенно нормальный человек, а нормальный человек не может хладнокровно убить своего сына.

– Он любил Боба, я думаю, даже больше, чем Мака и Шейлу.

– А что вы скажете о майоре Гоче?

– Он ничего не выигрывает от смерти Боба.

– Если не получит деньги от кого-нибудь из них, – задумчиво произнес инспектор.

Эллери улыбнулся.

– Кстати, у меня фантастическое предположение о Гоче.

– Да? И какое же? – быстро спросил адвокат.

– Пока у меня нет особой уверенности. Но, отец, я вижу тень Гоча.

Инспектор потер подбородок.

– Не ты ли говорил, что слышал разговор Луэллы с матерью относительно денег, необходимых для ее лаборатории? И что они поссорились?

– Это скорее превосходный мотив для убийства матери, а не Роберта, – сказал Эллери. – Но я допускаю, что Луэлла выигрывает от смерти брата.

– Теперь Гораций…

– У него нет интереса к деньгам, – проворчал Пакстон. – И я не думаю, чтобы за год он обменялся с Бобом более чем десятью словами. Он тоже выигрывает от его смерти, но я не могу представить себе Горация замешанным в это дело.

– А второй близнец, Мак? – спросил инспектор.

– Мак убил Боба? Это невероятно!

– У него была такая возможность, – настаивал инспектор.

– Но с какой целью, инспектор?

– Мак может желать смерти Боба более, чем кто-либо другой, – медленно сказал Эллери.

– Объясните, – потребовал Пакстон.

– Не раздражайтесь, Чарли, – усмехнулся Эллери. – Это только предположение. Оба близнеца были вице-президентами «Поттс Шу компани». Не правда ли? – адвокат кивнул. – Когда старуха умрет, а доктор Иннис говорит, что это будет скоро, кто возглавит фирму? Конечно, близнецы, единственные бизнесмены в семье. Смерть брата дает Маку большой простор для деятельности после смерти матери.

– Вы полагаете, что Мак мог задумать убийство Боба, чтобы стать во главе фирмы?

Ответить Эллери не успел. К ним подошел сержант Белли.

– Все впустую, инспектор, – сказал он. – Мы с ребятами все обшарили, но ничего не нашли.

– Узнали что-нибудь относительно недостающих пистолетов? – спросил инспектор.

– Да. Кольт двадцать пятого калибра…

– Но такой кольт был у Тэрлоу! – воскликнул Эллери.

– И «смит-вессон» тридцать восьмого калибра… – продолжал Белли.

– Как у Роберта, – напряженно сказал инспектор.

Сержант хмуро кивнул.

– Да, сэр. Два отсутствующих пистолета точно соответствуют использованным на дуэли.

Глава 5

ВАЖНО БЫТЬ МЕРТВЫМ

Смерть брата повергла Мака в шок. С ним неотступно находилась Шейла.

– Иди к отцу, Шейла, ты ему больше необходима, – настаивал он.

– Нет!

– Я в порядке, – Мак погладил ее по голове. – Иди к папе, оставь меня одного.

Мак поднял на нее свои большие голубые глаза. Это была правда: отец нуждался в помощи больше, чем брат.

Шейла нашла отца в парке. Он сидел на скамейке, тупо глядя в газету, которую держал вверх ногами. Она отвела его в дом и уложила в постель.



* * *

Доктор Самюэль Прутти знал тысячи причин смерти.

– Труп есть труп, – говорил он, копаясь во внутренностях человека.

Он присутствовал на похоронах Роберта Поттса.

– Что вы здесь делаете, док? – спросил изумленно инспектор.

– Как ни странно, – ответил медицинский эксперт, – смерть этого мальчика тронула меня.

Похороны состоялись на кладбище Сент-Прейкс. Похоронить там своих близких мог далеко не всякий, однако для миссис Поттс подобных проблем не существовало.

После похорон Эллери пригласил Пакстона к себе.

– Ваше дело не пострадало за эти дни, Чарли?

– Какое дело? Тэрлоу не настаивает, а я не напоминаю. Занимаюсь обычной работой для Поттсов.

Они пили шотландский виски и обсуждали убийство Роберта. Как узнать, кто заменил патрон в кольте Тэрлоу? Боевой патрон, возможно, находился в ящике со снаряжением в его тайнике.

– Холостой патрон могли отправить в Гудзон. С помощью унитаза, например, – предположил адвокат.

– Меня волнует совсем другое.

– Что, Эллери?

– Кто-то из домашних знал, что кольт Тэрлоу заряжен холостым патроном? Никто не видел, как я брал кольт. Как об этом узнал убийца? А он знал об этом точно, ибо проник в спальню Тэрлоу и заменил патрон.

– Значит, кто-то подслушал наш разговор, когда мы были в столовой.

– Подслушал? – Эллери пожал плечами. – Поедем к Поттсам, Чарли.



* * *

Они нашли Шейлу и ее отца на лужайке. Они о чем-то разговаривали. Увидев их, Шейла замолчала.

– Прогуливаетесь? – улыбнулся Эллери.

– Х-хелло, – заикаясь, сказал Стефен Брент. – Что н-нового?

– Боюсь, ничего, мистер Поттс.

Старик закрыл глаза.

– Не называйте меня так, пожалуйста. Я – Брент. – Губы его дрожали. – Я б-больше н-никогда не поз-з-волю К-корнелии так з-звать м-меня.

Пакстон посмотрел на Шейлу.

– Надеюсь, вы простите нас, – сказала девушка. – Мы не готовы к приему гостей.

– Конечно, – отозвался Эллери. – Вы не знаете, где мой отец?

– Несколько минут назад он отправился в управление полиции.

– Шейла, – хрипло сказал Чарли.

– Нет, Чарли. Уходи.

– Шейла, ты поступаешь как реб-бенок, – повернулся к ней отец. – Я поп-пытаюсь заставить Шейлу забыть об ее отказе тебе, Чарли.

– Благодарю вас, мистер По… мистер Брент! Слышишь, Шейла? Даже твой отец…

– Не будем обсуждать это.

– Шейла, я люблю тебя! Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, и мы уедем отсюда.

– Я останусь с папой.

– Я н-не х-хочу эт-того! – запротестовал старик. – Я не хочу, чтобы ты из-за меня ломала свою ж-жизнь. Выходи за Чарли и уезжайте.

Эллери задумчиво грыз травинку.

– Нет. Ты, Мак и я останемся здесь. И не стоит обременять Чарли нашими проблемами. – Шейла повернулась к адвокату. – Я хочу, чтобы мать взяла другого юриста.

– Шейла, не делай этого, – сказал Пакстон. – Я знаю, что ты любишь меня.

Шейла обняла его и зарыдала.

– Да, я люблю тебя! Чарли, я тебя люблю!

Пакстон, просияв, поцеловал ее. Шейла оторвалась от него, подбежала к отцу, взяла под руку и быстро повела к дому.

Глава 6

УЖАСНЫЕ ПЛАНЫ ТЭРЛОУ ПОТТСА

В кабинете сидел майор Гоч. На столе лежала шахматная доска. Кресло напротив стола было свободным.

Неожиданно майор двинул красную фишку к центру доски, встал, обошел стол, сел в соседнее кресло, взял черную фишку и тоже двинул ее к центру. Так он проделал два или три раза, поочередно играя то красными, то черными фишками.

В этот момент за его спиной послышался кашель Эллери. Рука майора Гоча дрогнула. Фишка покатилась на пол.

– Это шпионаж! – рявкнул он, повернувшись к Эллери. – Мне не нравится это, сэр!

– Простите, – покорно сказал Эллери. – Входите, Чарли, мы можем сыграть с майором Гочем.

– А, это вы, Чарли, – проворчал Гоч, смягчаясь. – Этот человек напугал меня, – сказал он, указывая на Эллери.

– Мистер Квин помогает нам искать убийцу Боба, майор, – сообщил ему адвокат.

Майор покосился на дверь.

– Ах, это! Но ведь его убил Тэрлоу.

– Тэрлоу только нажал на спусковой крючок, – вздохнул Эллери. – В кольт был вставлен холостой патрон, майор Гоч. Но кто-то заменил его боевым.

Майор Гоч щелкнул зубами.

– Ну да. Но ведь Тэрлоу думает, что он убил Боба честно.

– Боюсь, Тэрлоу будет немного смущен, когда узнает правду, – печально сказал Эллери. – Майор, это не вы убили Боба?

– Я? Проклятье! Нет! – майор Гоч сплюнул. – Я слишком стар, сэр. Последний раз я стрелял лет сорок назад или около того. – Он неожиданно захихикал. – У нас этого было достаточно в те дни, у Стива и у меня.

– У Стива? – недоверчиво переспросил Пакстон.

– Ну да. Мы были с ним как братья. Я не раз спасал его от туземцев. Стив никогда не мог ткнуть ножом в живот. При виде крови его тошнило.

– Где это вы сражались с туземцами? – с любопытством спросил Эллери.

– На Соломоновых островах. Помню, однажды в Батавии…

– Да, да, – нетерпеливо перебил его Эллери. – Кстати, майор Гоч, где вы были в ночь перед дуэлью?

– В постели. Спал. Чарли, как насчет партии в шашки?

Пакстон что-то пробормотал.

– Скажите, майор, – Эллери старательно раскуривал сигарету, – вы не собираетесь жениться?

Старик раскрыл рот.

– Я? Жениться? Нет!

– Как вы думаете, кто мог убить Роберта Поттса?

– Инспектор уже спрашивал меня об этом. Понятия не имею. У меня свои дела. Уверен, что вы не играете в шашки, Чарли.



* * *

Остановившись перед дверью в комнату Луэллы, адвокат постучал. В застекленном окошке появилось лицо Луэллы. Узнав их, она открыла дверь и пригласила мужчин войти.

– Входите. Я рада, что вы пришли ко мне.

На столе лежало нечто странного зеленовато-серого цвета.

– Что это, мисс Поттс?

– Пластик. Я думаю, что близка к цели. Надеюсь, вы никому не скажете? Даже полиции… Я не доверяю полиции. Они могут явиться сюда и украсть мой пластик, и я не смогу довести работу до конца. Я знаю вашего отца, мистер Квин. Он работает в полиции. Правда, Чарли уверяет, что вы не связаны с полицией.

Эллери поспешил успокоить ее.

– Мисс Поттс, я слышал, что вам нужны деньги на вашу работу, а ваша мать отказала вам…

Сухое лицо Луэллы вспыхнуло от ненависти.

– Она еще пожалеет об этом! Увы, такова судьба бескорыстных ученых – делать открытия, несмотря на трудности и препятствия! Скупость матери не остановит меня. Через несколько дней она пожалеет, через несколько дней имя Луэллы Поттс…

Так Луэлла пыталась бороться в маленькой лаборатории, как и все Поттсы, за прославление своей фамилии.

Эллери задал Луэлле несколько вопросов, стараясь не пугать ее. Нет, она находилась в своей лаборатории. Да, всю ночь. Да, одна.

– Мне нравится быть одной, – сказала старая дева. – И мне жаль, что вы отнимаете у меня время. Извините, но у меня много работы.

– О, конечно, мисс Поттс.

Эллери двинулся к двери.

– Да, кстати, – сказал он, останавливаясь на пороге, – где вы держите пистолеты? Мы пытались отыскать оружие, которое есть в доме. Знаете, мисс Поттс, после этого ужасного случая с вашим братом Робертом…

– Я ненавижу оружие, – раздраженно ответила Луэлла.

– И все же, где оно хранится?

– Этот большой человек, сержант, он силой проник сюда и перевернул все вверх дном. Я еле успела спрятать пластик… под платье.

Они поспешили уйти.

Доктор Иннис, вышедший из спальни миссис Поттс, столкнулся с ними на лестнице.

– А, доктор, как дела? Как миссис Поттс?

– Плохо, мистер Квин, – раздраженно ответил Иннис. – Ослаблена сердечная деятельность. Я сделал все, что мог.

Адвокат предложил:

– Может быть, пригласить кого-нибудь для консультации?

Доктор посмотрел на Пакстона так, будто тот ударил его.

– Конечно, – холодно сказал он. – Если вы хотите. Но мистер Тэрлоу доверяет мне. Я думаю, вы поговорите с ним и…

– Не обижайтесь, доктор, – улыбнулся Эллери. – Вы прекрасный врач. Чарли только хочет, чтобы никто не мог сказать, что вы не все учли. Вам нужна сиделка?

– Миссис Поттс против сиделок. Ее трудно будет уговорить, – доктор Иннис покачал головой. – Да, это сердце… Мы слишком мало знаем о нем, поэтому слишком мало можем. К тому же возраст… Я всегда боялся за ее сердце.

Роджер Желязны

– Да, это плохо, – задумчиво пробормотал Эллери.

Доктор Иннис изумленно посмотрел на него, как будто не ожидал, что кто-то может жалеть Корнелию Поттс.

Умереть в Италбаре

– Да, конечно, – сказал доктор Иннис. – А теперь, джентльмены, простите, я должен идти. Мне необходимо забрать в аптеке дигиталис.

И он ушел.

Эллери с адвокатом вышли во двор. По дороге Эллери мимоходом заглянул в кабинет, мимо которого они проходили. Майор Гоч по-прежнему прыгал от кресла к креслу, передвигая фишки за себя и несуществующего партнера.

– Теперь к Горацию? – вздохнул Пакстон.

– Да. Вы считаете, что мы напрасно теряем время?

– Начинаю так думать.

Они замолчали, рассматривая парк и разукрашенный коттедж.

– А вот и Гораций.

Дородная фигура Горация Поттса показалась из-за домика. Он нес лестницу. Его рыжая щетина сияла на солнце. На нем были грязные парусиновые брюки, подвязанные на животе веревкой, и не менее грязная куртка.

– Какого черта он делает?

– Посмотрим…

Гораций подошел к старой смоковнице, прислонил лестницу к дереву и полез вверх. Вскоре из густой листвы торчал только его толстый зад.

Эллери и Пакстон с удивлением наблюдали.

Гораций начал спускаться. Дышал он тяжело, но вид у него был торжествующий. В руке Гораций крепко держал крестовину воздушного змея. Вот он осторожно спустился с дерева, достал из кармана мяч и привязал его к змею. Змей взвился в воздух.

Эллери, ни слова ни говоря, повернул обратно.

– Но вы же хотели… – начал Пакстон.

1