— Курите, — предложил, не поднимая глаз, М.

— Благодарю, сэр. Я почти бросил.

М., хмыкнув, сунул трубку в рот, раскурил и глубоко затянулся. Поудобнее устроился в кресле. Снова уставился в окно, но серые зоркие глаза смотрели мимо домов, улиц…

Письмо адресовано премьер-министру. Сверху на конверте приписано: «Срочно. Лично в руки». Адрес написан правильно, подробно, шрифт у машинки четкий, изысканный. Штамп брайтонский, восемь тридцать утра, третье июня. Вчера… На оборотной стороне видны отпечатки пальцев, сургуча нет. В самом письме, тоже безукоризненно грамотном и красиво отпечатанном, значилось:

«Уважаемый г-н Премьер-министр!

Начальник Штаба Военно-воздушных сил, вероятно, уже сообщил Вам (или в ближайшее время сообщит), что 2 июня сего года из ночного учебного полета не вернулся британский самолет с двумя атомными бомбами на борту. Речь идет о «Защитнике» производства компании «Вильярс» из Пятой экспериментальной эскадрильи Королевских Военно-воздушных сил. Атомные бомбы числятся в Министерстве обороны под следующими номерами: МОС/бд/654/Мк В и МОС/бд/655/Мк В. У нас имеются также номера, под которыми бомбы числятся в Военно-воздушных силах США, но мы не станем утомлять Вас цифрами.

Самолет выполнял тренировочный полет по программе НАТО, на борту было пять человек экипажа и один наблюдатель. Запас топлива на десять часов лета со скоростью 600 миль в час при средней высоте 40 тысяч футов.

Указанный самолет, а также две атомные бомбы находятся в настоящее время в руках нашей организации. » Экипаж и наблюдатель погибли, о чем рекомендуем уведомить родственников. Этим Вы подкрепите версию о крушении самолета и сохраните в тайне то, что произошло на самом деле, а тайна не только в наших, но и в Ваших интересах.

Самолет будет выдан в обмен на слитки высокопробного золота общей стоимостью в 100 миллионов фунтов стерлингов. План передачи золота прилагается.

Если в течение трех дней, начиная с 17 часов 3 июня 1959 года (то есть до 17 часов 6 июня 1959 года) наши требования не будут выполнены, мы предпримем следующее. Сразу же по истечении срока при помощи атомной бомбы уничтожим собственность западных держав стоимостью не менее уже упоминавшихся 100 миллионов фунтов, причем будут и человеческие жертвы. Если же и после этого предупредительного удара Вы в течение 24 часов не проявите готовности принять наши условия, мы без дополнительного предупреждения уничтожим один из крупных городов мира. Человеческие жертвы будут огромны. Кроме того, организация оставляет за собой право, нанеся предупредительный удар, сообщить всему миру о 24-часовом сроке. Во всех крупных городах вспыхнет паника, что, вероятно, Вас поторопит.

Таково, г-н Премьер-министр, наше единственное и окончательное слово. В любую минуту ждем Вашего ответа на частоте 16 мегагерц.

«Спектр»,

Специальный Комитет по Терроризму и Разведке».

Джеймс Бонд дважды прочел письмо и аккуратно положил на стол. Взял следующую страничку, план передачи золота. «Северо-западный склон Этны на Сицилии… сигнальное устройство наведения… между полуночью и часом ночи… грузы весом в 250 килограммов обернуть толстым слоем поролона… не менее трех парашютов на каждый груз… тип самолета и маршрут сообщим на частоте 16 мегагерц… Любая попытка пресечь передачу золота считается нарушением договора и ведет к атомному удару. » Та же подпись. И заканчиваются обе страницы одинаково: «Копия Президенту Соединенных Штатов Америки; отправлена одновременно».

Бонд осторожно положил листок поверх остальных. Вытащил из кармана металлический портсигар, взял сигарету, закурил, глубоко затянулся и задумчиво, длинной струёй выпустил дым.

М. повернулся в кресле, посмотрел Бонду в лицо:

— Что скажете?

Всего месяц назад глаза у М. были ясные, живые, а теперь все в красных прожилках, усталые. Есть от чего…

— Если самолет действительно пропал, то дело серьезное, сэр, — ответил Бонд. — Не розыгрыш.

— Военный министр тоже думает, что это не розыгрыш. — М. помолчал.

— Так же думаю и я. Потому что самолет действительно пропал. И номера бомб указаны верно.

VII. ЗАКОН ДЖУНГЛЕЙ



— Что известно о похитителях, сэр? — спросил Бонд.

— Почти ничего. О «Спектре» слышим впервые. Впрочем, в Европе есть какая-то мощная, самостоятельная организация, она кое-что делала и для нас, и для американцев. Деньги запросила огромные, но поработала отлично… Теперь слушайте. Бонд. В письме все подробности изложены верно. «Защитник» выполнял учебный полет по программе НАТО над южной Ирландией и Атлантическим океаном. — М. раскрыл пухлую папку, полистал. — Вот… Шестичасовой полет с восьми вечера до двух ночи. На борту пятеро летчиков Королевских Военно-воздушных сил и натовский наблюдатель, итальянец Джузеппе Петаччи — командир эскадрильи итальянских ВВС. Вроде бы, отличный офицер, справки о нем сейчас наводят. На «Защитнике» учатся лучшие натовские летчики, самолет, видимо, войдет в ударные силы дальнего действия… Короче. — М. перелистнул страничку. — За самолетом наблюдали, как обычно, с экрана; к западу от Ирландии, при высоте в 40 тысяч футов, он вдруг изменил маршрут, снизился до 30 тысяч и затерялся над Атлантикой. Командование бомбардировочной авиации попыталось связаться с «Защитником» по радио, но безуспешно. Сначала решили, что произошло столкновение с гражданским, но из авиакомпаний об аварии не сообщили, военного самолета ни одна служба не видела. Исчез, и все.

— А американцы ничего не заметили, у них же есть система дальнего обнаружения? — спросил Бонд.

— Американцы-то, единственные, и заметили какой-то самолет… Милях в пятистах восточнее Бостона он повернул с трассы «Европа — Америка» на юг. Но на юг идет много самолетов — с севера, из Монреаля к Бермудам, Багамам, в Южную Америку Диспетчеры решили, что это канадский или британский трансатлантический.

— На это, наверное, угонщики и рассчитывали: над Атлантикой затеряться легко. А может, где-нибудь посреди океана самолет повернул на север, к России?

— На север, на юг — куда угодно? — с силой сказал М. — Радаром прослеживаются только прибрежные пятьсот миль, а океан-то велик. Ищи теперь по всему миру…

— Но такая махина не на всякий аэродром приземлится, особая посадочная полоса нужна.

— Вчера к полуночи мы связались со всеми подходящими аэродромами. Нигде нет. Правда, начальник штаба ВВС говорит, что можно сесть и аварийно, в пустыне или в море на мелководье.

— А бомбы при этом не взорвутся?

— Нет. Они без запала. Такие даже если сбросить, взорвется только тротиловая начинка, а не сам плутоний.

— А как же их взорвать? Спектровцы смогут?

— У военного министра об этом говорили. Всего я, конечно, не понял… — М. развел руками. — В общем, атомная бомба похожа на обычную. В носовой части у нее тротил, а в хвосте плутоний. Между двумя отделениями — отверстие, и туда, как пробку, вставляют запал. Бомба ударяется оземь, взрывается тротил, и от него, через запал — плутоний.

— Но для этого бомбу нужно сбросить?

— Не обязательно. Любой толковый физик заменит обычный тротиловый взрыватель в носовой части бомбы на взрыватель с часовым механизмом. Бомба по размеру невелика, кладешь ее, Скажем, в багажник, оставляешь машину где-нибудь в городе и включаешь часы. И через два часа как раз отъезжаешь миль за сто, сам в безопасности — а она взрывается!

Бонд опять полез в карман за портсигаром. Может, ему все снится? Ведь именно такого преступника с ужасом ожидало его Управление и все разведывательные службы мира. Незаметного человека в плаще. Он оставит в камере хранения, в машине или в городском парке большой чемодан, спортивную сумку… И его ни за что не поймаешь. А через несколько лет, если правы ученые, такие преступники появятся всюду, самая нищая страна соберет у себя на задворках атомную бомбу. Бомба больше не тайна, трудно ведь только придумать. Ломали же когда-то голову над винтовкой, пулеметом, танком, а сегодня они есть у всех. Завтра или послезавтра у всех будет и атомная бомба. И вот за нее впервые требуют выкуп; заплати — и молва разнесется по свету, умельцы возьмутся за плутоний.

— А не найдем преступника — придется платить, — додумал Бонд вслух.

— Вот именно, — согласился М. — Придется даже с точки зрения политической — до взрыва доводить нельзя, иначе премьера и президента тут же попросят в отставку. Впрочем, последствия будут самые дурные не только в политике… Единственный выход — найти самолет и угонщиков. Премьер-министр и президент договорились, что английская и американская службы работают вместе, в нашем распоряжении самолеты, корабли, подводные лодки-все, что угодно. И, конечно, любые деньги. Кабинет министров образовал специальный штаб по операции — кстати, она названа операцией «Гром». Полной тайны, конечно, не сохранить — прессе сообщаем, что «Защитник» с бомбами пропал, но строго держимся того, что дело ограничивается пропажей. О письме знать не должен никто. Расследование по нему проведут Скотланд-Ярд, ФБР, Интерпол и разведывательные подразделения НАТО. Самолет же ищет наше Управление и ЦРУ. Две эти группы — следовательская и поисковая — работают как бы совершенно отдельно, никакой связи между ними не должно быть заметно. Аллеи Даллес и я привлекаем всех сотрудников. Я объявил общую тревогу.

Бонд опять прикурил — уже третью за час.

— А что поручите мне, сэр? — спросил он как можно равнодушнее.

М. недоуменно глянул на Бонда, словно только сейчас заметил. Потом повернулся в кресле и снова уставился в окно невидящим взглядом.

— Я нарушил слово, 007. Я обещал премьеру никому не рассказывать о письме. А рассказал потому, что есть у меня мысль, догадка… И я хочу, чтобы эту догадку проверил… надежный человек. Американцы с их системой дальнего обнаружения сообщили о каком-то самолете — над Атлантикой повернул с трассы «Европа — Америка» на юг, к Бермудам и Багамам. Сообщение никого не заинтересовало; я же решился предположить, что это и есть тот самый самолет. И засел за карту западной Атлантики. Поставил себя на место «Спектра», вернее, на место его хозяина, моего, так сказать, коллеги, и вывел следующее. Цель для бомбы находится скорее в Америке, чем в Европе. Во-первых, американцы больше нашего боятся бомб и, следовательно, легче сдадутся, если пригрозить второй бомбой. Во— вторых, собственность стоимостью выше 100 миллионов фунтов также проще найти в Америке. И, наконец, сам «Спектр», полагаю, организация европейская — такова стилистика письма, и написано оно, кстати, на голландской бумаге, и замысел по— европейски жесток — это тоже подсказывает, что американская цель вероятней. Далее. Сесть в самой Америке или в прибрежных водах нельзя — засечет береговой радар, поэтому ищем место посадки по соседству. И находим Багамы. — М. взглянул на Бонда и снова отвернулся. — Многие острова необитаемы, мелководье, песчаное дно… Всего одна маленькая радарная станция — следит только за гражданскими самолетами, сотрудники из местных. Южнее, ближе к Кубе, Ямайке, Карибскому морю, нет подходящих островов, да и до Америки далековато. То же и севернее, к Бермудам. От ближайшего же из Багамских островов до американского берега каких— нибудь 200 миль.

— Как же так, сэр, садятся у американского берега, а письмо отправляют не президенту США, а британскому премьеру?

— Запутывают след. А кроме того, пропал ведь наш, британский самолет, и послать письмо нам — значит, ударить в больное место. Вероятно, они рассчитывают, что мы выложим деньги сразу и взрывать бомбу не придется. А им только того и надо, ведь взрыв их так или иначе выдаст; им бы получить поскорее деньги да закончить операцию. На этом мы и сыграем. Впереди два, почти три дня, будем тянуть до последнего — вдруг чем-нибудь себя выдадут. Надежда, конечно, слабая. Но если я догадался правильно… И если вы не подведете… Короче. — М. строго взглянул на Бонда. — Вам все ясно? Тогда поезжайте. До Нью-Йорка на любом сегодняшнем самолете — билеты уже заказаны, а дальше атлантическим рейсом. Можно было бы отправить вас военным самолетом, но лучше приехать незаметно. Вы — богач, желаете купить участок, потому и разгуливаете по всему острову. Ясно?

— Так точно, сэр. — Бонд поднялся. — Хотя я бы лучше поехал, например, куда— нибудь к «железному занавесу». Сдается мне, мелкая группа такую операцию не потянула бы, это скорее русские. Захватили новейший самолет с бомбами и морочат нам голову с этим «Спектром». Узнаю почерк. Впрочем, у русских самолет или нет, разберутся наши восточные резиденты. Какие еще указания, сэр? С кем связаться в Нассау?

— С губернатором. ЦРУ тоже посылает своего человека, с рацией и всем, что нужно. Техника у них получше нашей… Вы возьмете шифровальную установку с тройным набором. Обо всем происходящем докладывать лично мне. Понятно?

— Понятно, сэр, — сказал Бонд и направился к двери. У Управления, может быть, за всю историю не было задания важнее, а его, Бонда, ставят а последний ряд кордебалета. Ну и пусть. Загорит на славу, а спектаклем полюбуется из-за кулис.

С шифровальной установкой — аккуратным кожаным чемоданчиком, с виду похожим на дорогую кинокамеру, Бонд вышел на улицу. Человек в светлом «фольксвагене» бросил почесывать под рубашкой обожженную грудь, в десятый раз поправил подвешенный под мышкой длинноствольный пистолет и включил зажигание. «Фольксваген» стоял за машиной Бонда. Что это за внушительное здание рядом, человек и не подозревал. Выйдя из брайтонской больницы, он узнал в «Лесном» домашний адрес Бонда, приехал в Лондон, под чужим именем взял напрокат машину и с тех пор неотступно следовал за Бондом. Сделает, что задумал, — и сразу в Лондонский аэропорт и ближайшим самолетом на континент, в любую страну. Граф Липпе не сомневался в успехе. Рассчитаться с обидчиком — дело привычное, легкое. Мстить в жизни приходилось часто, и он, не дрогнув, убирал людей могущественных, опасных. А узнают о сегодняшнем в «Спектре», не попрекнут. Там, в санатории, он подслушал телефонный разговор и понял, что его маску ухватили за кончик: докопались, что он член «Красной молнии», стали бы копать и дальше и рано или поздно вышли бы на «Спектр». А кроме того, у агента Н. есть и личные счеты…

Бонд сел в машину, захлопнул дверцу. Из двух выхлопных труб его «бентли» (Бонд специально поставил два глушителя) вырвался голубоватый дымок. Тронулась и машина агента Н.

А позади «фольксвагена», на другой стороне улицы, Шестой из «Спектра» опустил защитные очки, завел мотоцикл и рванул с места, помчался, лихо обходя машины, — когда-то Шестой был профессиональным испытателем. Пристроился позади «фольксвагена». Почему агент Н. следует за «бентли» и кто в этом «бентли» сидит, мотоциклиста не интересовало. Из переброшенной через плечо кожаной сумки он вытащил огромную, вдвое больше обычной, гранату и, прикидывая, как потом удирать, посмотрел на передние машины.

Прикидывал и агент Н. Не сможет проскочить между машинами — вон там за фонарем вырулит на тротуар… Теперь машин впереди немного. Он нажал на газ, левую руку оставил на руле, а правой вытащил кольт. Вот он у заднего бампера «бентли», вот поравнялся. Профиль Бонда четок, недвижен — отличная мишень. Липпе быстро глянул вперед и поднял пистолет.

Бонд обернулся на мерзкое дребезжанье — у «фольксвагена» двигатель с воздушным охлаждением — и в ту же секунду у самой щеки свистнула пуля. Нажми Бонд тут же на газ, его настигла бы вторая, но он неизвестно отчего нажал на тормоз и с размаху врезался подбородком в руль; в глазах потемнело от боли. Взвизгнули тормоза, «бентли» стал, а вместо третьего выстрела прогремел взрыв. Бонда осыпало осколками ветрового стекла… Вокруг испуганно гудели, кричали. Бонд тряхнул головой, осторожно выпрямился. Впереди лежал на боку «фольксваген»: одно колесо еще крутится, крыша снесена, в машине и рядом на дороге — кровавое скользкое месиво. Пламя лижет дверцу, краска пузырится. Собирались любопытные. Бонд взял себя в руки, выскочил из машины.

— Назад! — рявкнул он. — Бак взорвется!

Тут же глухо ахнуло, в черных клубах дыма взвилось пламя. Вдали завыла сирена. Бонд протиснулся сквозь толпу и быстро пошел назад, в Штаб. Хорошенькая история!

Бонду пришлось пропустить два нью-йоркских рейса. Полицейские потушили пожар, отвезли в морг останки, убрали изуродованную машину. Следствие располагало лишь туфлями и клочьями одежды убитого, номером пистолета и машины. В бюро по прокату вспомнили, что посетитель был в темных очках, предъявил водительское удостоверение на имя Джонстона, дал щедрые чаевые. Машину взял три дня назад на неделю. Мотоциклиста видели прохожие, но задних номеров не разглядели — может быть, номера и сняты. Промчался, как вихрь…

Ничего не добавил и Бонд. У «фольксвагена» крыша низкая, водителя не разглядел, только высунулась рука, блеснул пистолет.

Копию протокола Управление по разведке и контрразведке запросило у полицейских и отправило в штаб операции «Гром». М. еще раз переговорил с Бондом — коротко и раздраженно, будто в нападении виноват сам Бонд. Посоветовал не тревожиться: вероятно, это хвост прошлых дел, полиция разберется. Главное сейчас — операция «Гром».



VIII. БРАТСКАЯ МОГИЛА



Операция «Омега» шла без сучка, без задоринки: три ее этапа завершены были точно в срок.

В Джузеппе Петаччи Блофельд не ошибся. Во время войны, восемнадцати лет, тот уже был вторым пилотом сторожевого бомбардировщика немецкой марки, а немцы редко доверяли свои самолеты итальянцам. Летал над Адриатикой. Их эскадрилью даже оснастили новейшими немецкими минами нажимного действия, но военное счастье вскоре улыбнулось союзникам, и Петаччи решил позаботиться о себе: что нужно делать, он знал. Во время очередного патрульного облета он пристрелил, по пуле в затылок, командира и штурмана и, над самой водой, на бреющем, под зенитным огнем, долетел до взятого союзниками порта Бери. Вывесил из окна кабины рубашку и сдался английским летчикам. Контрразведчикам он рассказал красивую сказку: поступил-де в итальянскую военную авиацию, чтобы вредить фашистам.

И после войны считался доблестным героем Сопротивления. Жизнь покатилась легко: несколько лет летал вторым пилотом и командиром экипажа в гражданской авиации, потом вернулся в Военно-воздушные силы полковником, а еще спустя время его приписали в НАТО и назначили вместе с другими пятью итальянцами в передовое оборонительное соединение. Однако ему уже стукнуло тридцать четыре, и он решил, что пора уступить место молодым, пусть и они повоюют… А он — он всю жизнь любил вещи броские, первосортные, дорогие. И владел всем, о чем мечталось: у него было два золотых портсигара, массивные золотые часы на золотом же гибком браслете, белая машина с откидывающимся верхом, модная одежда… Женщины тоже мог добиться любой. Теперь ему хотелось купить другую машину, особенную, гладкую, вытянутую каплей, — он видел такую на Миланской автомобильной выставке. А пуще всего хотелось зажить по-новому, никогда больше не видеть светло-зеленых натовских коридоров, не летать; все сменить — и страну, и имя, уехать, скажем, в Рио-де-Жанейро… Но для этого нужен новый паспорт, деньги и чья-нибудь помощь.

Итальянец по фамилии Фонда, Четвертый из «Спектра», искал — по парижским ночным клубам, куда захаживают натовцы, — именно такого человека. Целый месяц Четвертый тщательно готовил снасти, прикармливал рыбину, наживлял крючок и, наконец, забросил удочку. Рыбина так поспешно клюнула, что в «Спектре» даже решили проверить, не двойная ли игра. Но Петаччи оказался чист, и ему предложили следующее: во время учений он угоняет «Защитника». Об атомных бомбах не говорилось вообще, угнать якобы просит кубинская революционная группа — так она привлечет внимание к себе и своим целям, лучшей рекламы не придумаешь. Петаччи притворился, что верит — какая разница, для кого угонять. Он должен был получить миллион долларов, паспорт на любое имя и с любым гражданством и билет от места посадки самолета до Рио-де-Жанейро. Угон был продуман во всех подробностях, и утром второго июня Петаччи был собран, спокоен; «Защитник» с ревом разбежался на полосе и взмыл в небо.

На учениях в огромное нутро военного самолета, сразу за кабиной, обычно ставили два кресла от гражданского. С час Петаччи просидел в таком кресле, а пятеро летчиков, склоняясь над приборами, вели самолет. Когда придет время, он справится и один, с автопилотом: будет лишь проверять высоту, держаться ровно 32 тысячи футов, как раз над трансатлантическим коридором. Сойти с направления «Европа — Америка», повернуть на юг, к Багамам, одному трудновато… И садиться страшно, но за миллион долларов перетерпит — посадка обдумана, расписана по минутам, записная книжка в кармане.

В десятый раз он взглянул на часы. Пора! Спрятавшись за перегородку, проверил кислородную маску, вытащил из кармана баллончик с красным ободком, повторил про себя, сколько раз повернуть клапан, положил обратно и пошел в кабину.

— А вот и Джузеппе! Проходи, гостем будешь! — Командир любил итальянца — много летали вместе, попадали в переделки.

— Спасибо, спасибо…

Петаччи задал несколько вопросов, проверил курс, скорость, высоту. Уже перешли на автопилот, и летчики расслабились, их потянуло ко сну. Петаччи встал спиной к металлической полке, где хранились бортовой журнал и карты, опустил руку в карман, три раза повернул клапан, вытащил баллончик и сунул его на полку, между карт. Потом широко зевнул и сказал весело:

— Задам-ка я храповицкого. — Это словечко он приготовил заранее и произнес легко, естественно.

— А по-итальянски как? Храповиццио? — засмеялся штурман.

Петаччи добродушно усмехнулся. Вышел из кабины, уселся в кресло и, нацелив кислородную маску, стал ждать.

Ему говорили — подействует максимум через пять минут. И точно, минуты через две сидевший у самой полки штурман вдруг схватился за горло, захрипел и упал. Радист выронил наушники и двинулся было к нему, но и сам рухнул на колени, завалился набок. Трое других тоже задыхались. Бортинженер и второй пилот слепо вцепились друг в друга, вместе сползли с кресел. Командир что-то пробормотал, нашарил микрофон, привстал и медленно обернулся: через открытую дверь он успел еще взглянуть на Петаччи и упал замертво.

Петаччи посмотрел на часы. Прошло ровно четыре минуты. Выждав еще минуту, он достал из кармана резиновые перчатки, надел и вошел в кабину; к лицу он прижимал кислородную маску, мягкий шнур тянулся следом. Нашел на полке баллончик, завернул клапан, проверил курс на автопилоте, включил наддув и вернулся в кресло.

По инструкции на проветривание полагалось пятнадцать минут, но он выждал двадцать пять. Снова, не сняв маски, вошел в кабину и по одному отволок летчиков в хвост самолета. Потом в опустевшей кабине достал из кармана пузырек и посыпал из него на пол; порошок не изменил цвета. Чуть сдвинув маску, он осторожно вдохнул — как будто ничем не пахнет. Взялся за штурвал, снизился до 32 тысяч, выправил курс — но маски все же не снял…

Темнело. Горели желтые глаза приборов, было тепло, тихо. Огромный самолет плыл почти бесшумно, только пели еле слышно двигатели. Он щелкал клавишами приборов, и каждый щелчок отдавался выстрелом… Наконец, Петаччи откинулся в кресле. Проглотил тонизирующую таблетку и задумался. В валяющихся на полу наушниках громко заверещало. Он взглянул на часы. Должно быть, вызывает Ирландское военно— воздушное управление, за последние полтора часа «Защитник» не вышел на связь уже третий раз. Из управления, конечно, сообщат в спасательную службу, в командование бомбардировочной авиации, в Министерство ВВС — но не сразу. Скачала несколько раз запросят Южный спасательный центр; на это уйдет еще полчаса, а самолет к тому времени будет уже далеко над Атлантикой.

В наушниках смолкло. Он встал, подошел к радарному экрану: иногда там вспыхивала точка — «Защитник» обгонял кого-то, идущего ниже. А замечают ли его самого снизу, из воздушного коридора? Вряд ли, у гражданских самолетов радар слабый. Разве только американцы засекут через систему дальнего обнаружения, да и те решат, что это гражданский, просто забрался повыше.

Петаччи вернулся на место. Снова быстро проверил приборы и, взявшись за штурвал, тихонько качнул самолет вправо, влево. Слушается отлично, как надежный автомобиль. Он вспомнил тот миланский полугоночный… Какой выбрать цвет? Он всегда любил белый, но теперь вся жизнь его переменится, и нужен другой цвет, более спокойный, благопристойный — например, темно-синий, а вдоль корпуса узкая красная полоса…

Он тряхнул головой: замечтался! «Защитник» летит уже четыре часа со скоростью 600 миль в час, американский берег должен быть на экране. Да, берег прекрасно виден: вот темнеет Бостон, вот серебряным ручейком петляет Гудзон. Самолет летит точно по курсу, скоро поворачивать на юг.

Петаччи сел в кресло, проглотил еще одну тонизирующую и сверился с картой. Руки он держал на штурвале; гирокомпас загадочно подмигивал ему. Пора! Круто повернул и снова выпрямил штурвал, вывел самолет на новый курс, включил автопилот. Теперь он летит точно на юг, это последний участок пути, еще три часа. А там — посадит ли?..

Он вытащил записную книжку. «По левому борту увидите огни острова Большая Багама, по правому — Флориды. Сбрасываете топливо. За пятнадцать минут до расчетного конца полета начинаете снижаться и ждете позывных с яхты Первого: „точка-точка-тире, точка-точка-тире“. Снижаетесь до тысячи футов, тормозите, снова сбрасываете топливо. Когда на яхте зажгут красный маяк, заходите на посадку. Закрылки опускайте только на контрольной высоте при скорости 140 узлов. Глубина моря — 40 футов. Выходите через аварийный люк, вас подберет яхта Первого. В восемь тридцать утра вылетаете из Багамского аэропорта а Майами, дальше — местными рейсами. Первый передаст вам деньги в тысячедолларовых купюрах или в чеках, а также паспорт на имя Энрико Валли, директора компании. »

Он проверил координаты, курс, скорость. Было три часа ночи по Гринвичу, то есть двадцать один по местному времени. Вышла полная луна, осветила облачную снежную поляну внизу. Он повернул клапан, сбросил тысячу галлонов топлива, и самолет сразу потянуло вверх. Снизил до прежних 32 тысяч… Лететь оставалось двадцать минут. Нужно понемногу снижаться…

Вниз, сквозь облака, почти вслепую… Светит луна, серебрится море, редкие огоньки внизу еле теплятся. На море совсем тихо — оно гладкое и твердое, точно сталь. Петаччи настроился на шестьдесят седьмой канал: «точка-точка-тире, точка— точка-тире». Он начал тормозить, сбавил тягу, и самолет круто заскользил вниз, стрелку высотомера резко повело. Петаччи поглядывал то на грозную стрелку, то на отблескивающее ртутью море. На мгновение он потерял горизонт — море сверкает, путает, но вот мелькнул внизу темный островок, и Петаччи, уверившись, что высота, как и показывает стрелка, две тысячи, выровнял самолет.

Теперь позывные Первого слышались громко, четко. Скоро мелькнул красный маяк, до него, наверное, каких-нибудь пять миль. Петаччи снова направил огромную машину вниз, море все близилось… Ничего, он сядет! Он перебирал клавиши нежно, чутко, словно ласкал женщину. Пятьсот футов, четыреста, триста, двести — смутно обрисовалась яхта, огни у нее потушены, горит только красный маяк, и самолет идет точно на яхту! Врежется! Спокойно, спокойно… Не забыть сразу выключить двигатели… Толчок! Самолет задрал нос, прыгнул. Снова толчок! И еще!

Петаччи сложил на коленях дрожащие руки и тупо глянул в окно, где пенились волны. Он сел… Браво, Джузеппе Петаччи! Аплодисменты!! Где благодарная публика?!

Самолет медленно погружался, шипели раскаленные двигатели, позади металлически скрежетал сломанный хвост. По щиколотку в воде, Петаччи вышел из кабины. В глубине салона, в неверном лунном свете мокро блеснуло белое мертвое лицо одного из летчиков. Петаччи сорвал пломбу с аварийного бокового выхода, открыл дверцу и ступил на крыло.

К самолету подплывала большая шлюпка, в ней сидело шестеро с выбеленными луной, бесстрастными лицами. Петаччи замахал, радостно завопил, но в шлюпке лишь кто-то один вяло поднял руку. Подделываясь под сдержанность и деловитость сообщников, Петаччи скомкал улыбку. Крыло уже почти погрузилось в воду, и из шлюпки на него легко выбрался низенький, толстый человек. С опаской, широко расставляя ноги, пружиня коленями, коротыш шел по скользкому крылу и смотрел на Петаччи в упор.

— Добрый вечер! Доставлен один самолет в хорошем состоянии, — сказал Петаччи, как придумал заранее. — Распишитесь в получении. — И протянул руку.

Коротыш встал потверже, крепко сжал ему руку и рванул на себя. Голова у Петаччи откинулась, и прямо в душу ему глянула луна; сверкнув, нож вошел в подбородок, в мягкое горло, достал до мозга. Петаччи успел удивиться, почувствовать боль — и в глазах ярко вспыхнуло…

Еще несколько мгновений убийца придерживал нож в ране, и летчикова щетина колола ему руку. Потом он опустил тело на крыло, высвободил нож, сполоснул в море, насухо вытер о спину Петаччи. Отволок тело к аварийному люку и сбросил в воду.

Осторожно ступая, убийца прошел по крылу, прыгнул в шлюпку и молча поднял большой палец. Четверо в шлюпке уже натянули акваланги и теперь стали по одному неловко переваливать за борт. Когда все нырнули, рулевой спустил на воду огромный подводный прожектор, потравил трос. Потом включил свет, и тотчас засверкало море и в нем — огромный тонущий самолет. Рулевой завел мотор и дал задний ход; отъехав подальше от бурлящей воронки, он выключил мотор, вытащил из комбинезона пачку сигарет, предложил убийце. Тот взял сигарету, аккуратно переломил: одну половинку сунул за ухо, другую закурил. Убийца боролся с дурными привычками.



IX. ЯХТА «ЛЕТУЧАЯ»

На борту яхты Первый вытащил из кармана белого, акульей кожи пиджака пахнущий дорогим одеколоном платок, вытер пот со лба. На яхте прождали целых полчаса, самолет опоздал. Зато с летчиком управились быстро, так что теперь они отстают от графика только на четверть часа: если поисковой группе не придется резать металл — нагонят. Первый сошел с мостика, спустился в радиорубку и велел соединиться со Вторым.

Мозг яхты заработал, он открылся любому звуку, вслушивался, искал. Радист пробивался сквозь звуковые волны, трогал клавиши, нежно подкручивал настройку. Вот его быстрые руки замерли, он прибавил громкость, поднял большой палец. Первый надел наушники.

— Я Первый.

— Я Второй, — донеслось слабо, прерывисто. Это Блофельд, Первый узнал бы его скорее, чем родного отца.

— Все в порядке, этап завершен. В двадцать два сорок пять приступаем к следующему. Ждите доклада. Конец связи.

— Спасибо. Конец связи.

Разговаривали всего несколько секунд, за такое короткое время и на этой частоте вряд ли кто-нибудь перехватит. Теперь все мысли — о следующем этапе. Первый прошел в каюту и склонился над картой.

Сорокалетний Эмилио Ларго, он же Первый, не был обделен ни красотой, ни силой. Родом из Рима, он и походил на какого-нибудь своего пращура: длинное, крупной лепки лицо, гордый, с заметной горбинкой нос, тяжелый подбородок — такие профили чеканили на монетах. От всей его высокой, мускулистой фигуры веяло мощью, но особенно поражали огромные, даже по его стати несоразмерные кулаки; в могучих волосатых ручищах, рыскающих теперь по карте, линейка и измерительный циркуль казались игрушечными, до смешного ненастоящими.

Ларго был прирожденный хищник — волк, задирающий овец. Лет двести назад быть бы ему разбойником, только не сказочно-благородным, а Синей Бородой, кровавым головорезом, идти бы по трупам к золоту. Но Синяя Борода в своем злодействе плебей, Ларго же — патриций: умен, изворотлив, вылощен, удачлив в любви. Лучшего главнокомандующего по операции «Омега» нельзя и желать…

В каюту заглянул, постучав, матрос:

— Со шлюпки дали сигнал. «Торпеда» с прицепом пошла…

— Хорошо, — сказал Ларго. Его присутствие всегда охлаждало горячие головы. В самой рискованной ситуации, когда враг наседает со всех сторон. Ларго оставался спокоен и тверд, вдумчиво, как дзюдоист, выбирая момент для решительного удара. На подчиненных эта его манера действовала безотказно; принесут радостную ли, худую весть — а он лишь кивнет невозмутимо, словно все наперед знал. С таким шефом бояться нечего. А весть матрос принес замечательную! Ларго с нарочитой неторопливостью принялся измерять что-то по карте. Наконец, выдержав, как ему казалось, необходимую паузу, он встал и вышел из каюты в теплую душную ночь.

К качающейся неподалеку шлюпке полз под водой червячок Света. Это и была подводная самоходная «Торпеда», какими пользовались в войну итальянцы. Она тянула остроносый прицеп, специально приспособленный для перевозки грузов по дну. Световой червячок растаял в луче прожектора, а через несколько минут появился вновь — теперь он полз назад, к яхте. Другой на месте Ларго спустился бы в трюм, к подводному люку, посмотрел бы, как будут выгружать бомбы. Он, по своему обычай, не пошел. Вскоре световой червячок снова пополз к шлюпке. На прицепе помещался огромный рулон непромокаемого брезента, выкрашенного в цвета здешней подводной местности — белый песок, кораллы: брезентом покроют самолет, края надежно закрепят. Ларго представил, как восемь человек — четверо с яхты и четверо со шлюпки — работают там, внизу. Сколько же сил положено, как искусно сплетен этот замысел — «Омега»!

Рядом со шлюпкой мелькнул огонек, потом еще — группа всплывала. Луна посверкивала в стеклянных масках, и Ларго пересчитал: все восемь человек. Они подплыли к шлюпке, забрались по лесенке; рулевой и немец убийца Брандт помогли затащить «Торпеду», прицеп. Подводный прожектор выключили и тоже взяли на борт. Взревел мотор, шлюпка помчалась к яхте. Здесь ее зацепили краном и подняли на палубу.

К Ларго подошел капитан, высоченный, тощий и мрачный. Он был уволен из канадского флота за пьянство и нарушение субординации, а на яхте стал как шелковый: однажды не выполнил приказ, и Ларго собственноручно изломал об него стул.

— Когда отправляемся? — спросил капитан.

— Через пять минут. Найдите мне Котце.

Глаза у физика Котце блестели, его трясло, как в лихорадке.

— Что, хороши игрушки? — спросил Ларго.

— Не то слово!.. Я еще таких бомб не видел. Простые, надежные — ребенку дай, не подорвется.

— В спусковые салазки они поместились? Вам работать не тесно?

— Абсолютно не тесно! — Котце чуть в ладоши не хлопал. — Снимем носовые взрыватели, ввинтим часовой механизм. Кандинский подбирает резьбу.

— Запалы тоже доставлены?

— Да. Я их уже проверил — надежные. Хранить все же будем отдельно от бомб…

— Значит, все в порядке?

Котце постепенно успокаивался. Как он волновался все это время! Вдруг у бомб оказался бы какой-нибудь неизвестный ему секретный предохранитель? Теперь-то ясно, что волновался зря.

— Все в порядке. Пойду работать, — ответил он буднично и побрел по палубе.

Ларго проводил взглядом худенькую фигурку. Чудаки эти ученые, кроме своей науки ничего не знают. Для Котце вся работа — гайки завинчивать… Впрочем, для жаркого дела он и не годится. Хорошо бы вообще от него избавиться, но пока рано — вдруг придется взрывать бомбы.

Ларго поднялся на капитанский мостик и бросил:

— Полный вперед.

«Летучая» — моторная яхта на подводных крыльях. Построили ее в Италии, специально для «Спектра». Корпус — из сплава алюминия и магния, два четырехцилиндровых двигателя с турбонагнетателями; «Летучая» могла делать около пятидесяти узлов с запасом хода при такой скорости в 4 тысячи миль. Стоила она дорого, но в Багамских водах «Спектру» нужно было именно такое судно — скоростное, вместительное, с небольшой осадкой. Кроме того, суда такого класса не вызывают изменений магнитного поля и почти не создают волны, что весьма полезно, случись погоня — а в жизни «Летучей» погоня вполне могла случиться.

Вот уже полгода яхта служила предметом всеобщего восхищения и на Флориде, и на Багамах, и Ларго слыл достойнейшим из местных «миллионеров», которых в этой части света немало. Постепенно тайна яхты раскрылась: владелец хочет поднять с затонувшего судна сокровища. Закончится зимний туристский сезон, приедут пайщики и в самом начале лета тихой спокойной порой к поискам приступят по-настоящему. И действительно, однажды в Нассау съехались — с Бермудских островов, из Нью— Йорка и Майами — девятнадцать пайщиков. А через два дня, в сумерках, мягко заурчали двигатели, и сине-белая красавица яхта вышла из гавани и взяла курс на юго-восток, что прекрасно видели все гулявшие в ту пору по набережной.

Однако, уже в открытом море, яхта круто развернулась к западу и вдали от любопытных глаз, с потушенными бортовыми огнями, устремилась как раз к тому месту, которое теперь, встретив самолет, покидала. До Нассау всего сотня миль, два часа ходу: но в обратный путь пускаться еще не время, есть еще одно важное дело, и в гавань яхта вернется лишь с рассветом.

Первые два этапа операции прошли гладко, на этом, третьем, тоже нельзя ошибиться. Ларго склонился над картой: вроде, идут правильно, до Собачьего пятьдесят миль, будут там через час.

Островок Собачий размером не больше двух теннисных площадок. Это сплошь мертвый коралл, лишь в одном месте пробитый песчаной отмелью, — там, в солоноватых дождевых лужицах растет морская трава да чахлые скрюченные пальмы. Коварную отмель, Собачью Банку, знают все, от нее стараются держаться подальше даже рыбаки.

«Летучая» подошла на большой скорости, потом сбавила обороты и еще поскользила, медленно оседая. Остановилась в кабельтове от островка. Плеснули, всхлипнули короткие волны, якорь ушел на сорок футов и закрепился. В трюме, возле подводного люка ждал Ларго и четверка стоящих попарно пловцов — каждая пара держала за края кусок полотна, где, как в люльке, покачивалась в грязновато— сером резиновом мешке огромная сигара. Все в аквалангах, у Ларго фонарь.

Скоро хлынула вода, затопила трюм; аквалангистов подняло с места, и они скользнули в люк, плыли в легком серебристом тумане. Сначала внизу было мутно и пусто, потом показалась островная отмель, круто уходящая вверх. Коралловые ветви расходились тугим веером, как снасти, корабельные серые заросли таинственно переливались в лунном свечении, манили… Новичок испугается этих невинных подводных хитростей, оттого Ларго и повел группу сам. Одно дело, в открытом море при свете прожектора спуститься к затонувшему самолету — оказываешься точно в огромном цеху; здесь же, под самым островом в таинственно мерцающем царстве, страшно, и нужен пловец тертый, бывалый.

Островок был сильно подмыт волнами и, если взглянуть снизу, напоминал громадный гриб. На ножке гриба темнела широкая расщелина. Ларго подплыл ближе и зажег фонарь: под «шляпкой» было совсем темно. Желтым фонарным лучом высветилась здешняя жизнь: колыхался лес водорослей, водил желто-синими усиками лангуст, над бледными морскими ежами и жгуче-черными икринками суетливо носились рыбы-бабочки и «морские ангелы»… Ларго стал на дно, переступил для верности ластами и посветил спутникам. Через расщелину все прошли по одному в тесную, длиной шага в три, подводную пещерку. Пещерка было точно дно колодца — из дальнего ее конца узкий ствол вел на самый верх, на воздух, и в колодец заглядывала сейчас луна. В шторм из отверстия, приходящегося прямо на середину острова, бьет фонтан, но в такое время вблизи Собачьего безлюдно… В стену пещерки они вбили железные опоры, уложили на них бомбы а резиновых мешках, накрепко привязали ремнями и не спеша вернулись на яхту.

Завелись двигатели, и «Летучая», едва касаясь воды, понеслась — а скорее, именно полетела — домой.

Ларго разделся, обмотался вокруг пояса полотенцем и пошел в радиорубку. Полночную связь он пропустил, времени было час пятнадцать, а у Блофельда — семь пятнадцать утра. Радист настраивался на волну, а Ларго думал пока о Втором. Тот, наверное, сидит, ждет — измученный, небритый, перед ним чашка кофе; какая по счету? Ларго даже услышал кофейный запах…

— Я Первый.

— Я Второй.

— Третий этап завершен, все в порядке. Конец связи.

— Я доволен.

Ларго стащил наушники и подумал: «Я тоже. Дело почти сделано, теперь никто не помешает, разве что сам дьявол».



X. ДОМИНО



Ярко-синяя открытая машина пронеслась вниз по Парламентской улице; на перекрестке загорелая девушка за рулем ловко переключила скорость и, глянув направо, вывернула перед скособоченным ветхим фургоном на Бухтовую. Видавший виды коняга сердито мотнул мордой, возница звякнул огромным колокольцем, но девушка лишь махнула рукой и, в секунду промчав всю улочку, резко затормозила возле «Трубки мира», лучшей в Нассау табачной лавки. Не открывая дверцы, прямо через низкий борт соскочила на землю, небрежно оправила светлую плиссированную юбку, в прыжке задравшуюся чуть не до пояса. Фургон остановился неподалеку, и возница громко пожаловался:

— Тихоходу-то моему в самую морду въехала. И куда спешат?..

Девушка подбоченилась.

— Сам ты тихоход, под ногами путаешься! Вам обоим не по дорогам ездить, а на травке ластись.

Старик-негр открыл было рот, но передумал и сказал примирительно:

— И верно — пора на покой…

Стегнул конька, тронулся, обернулся еще раз на обидчицу, но той уже и след простыл.

— Эх, хороша! — неожиданно вывел старик и пустил конька рысью.

В эту минуту Джеймс Бонд подходил к лавке. Мысленно согласившись с возницей, он прибавил шагу и вслед за девушкой вошел в тесноватое прохладное помещение.

— Дайте мне самых плохих сигарет! — сказала незнакомка продавцу.

Багамец давно уж не удивлялся сумасшедшим туристам.

— Одну минуту, мадам, — он невозмутимо повернулся к полкам.

— Для тех, кто бросает курить, есть два сорта сигарет… — назидательно начал Бонд.

— А кто вы, собственно, такой? — оборвала она.

— Джеймс Бонд, признанный мастер по борьбе с курением. Считайте, что вам повезло.

Девушка оглядела его: лет тридцати пяти, высок, недурен собой, только сквозит в чертах какая-то жесткость, даже суровость, серо-голубые глаза пронзительны, цепки; на правой щеке еле заметно бледнеет шрам, загар совсем легкий — значит, на острове недавно, то-то прежде они не встречались… Явно набивается в ухажеры. Ну что ж, пусть потрудится.

— И какие же это два сорта? — холодно спросила она.

— Самые слабые и самые крепкие. Вам рекомендую слабые. Пожалуйста, «Герцог» с фильтром, — обернулся он к продавцу.

— Я сама заплачу…

Но Бонд уже бросил деньги на прилавок.

На улице стояла страшная жара; сверкающие витрины, мазанные известкой дома, белая дорожная пыль сливались в одно слепящее месиво.

— Любитель покурить обычно не прочь и выпить, — сказал Бонд. — Может, посидим где-нибудь?

— Какое неожиданное предложение, — усмехнулась девушка. — Впрочем, я согласна, мистер э… Бонд. Только не в городе, здесь слишком жарко. Знаете ресторанчик «Причал»? Поехали, я на машине.

Обтянутое белой кожей сиденье раскалилось, точно сковородка. Но Бонд не роптал. Ему повезло — первый раз вышел в город и сразу познакомился с той, которую час назад решил непременно отыскать. А она к тому же оказалась красавицей…

Среди вороха анкет для приезжающих, которые Бонд просмотрел нынешним утром, была и заполненная этой девушкой. Доминетта Витали, 29 лет. Актриса — если верить написанному в графе «профессия». Приехала шесть месяцев назад на яхте «Летучая», не исключено, что любовница владельца. «Потаскушка», — в один голос презрительно сказали полицейский комиссар Харлинг и начальник таможенной службы Питман; Бонд же, потаскушками считавший только уличных профессионалок да обитательниц борделя, осторожно заметил, что с выводами торопиться не стал бы. Сейчас он видел, что был прав. Витали — девушка самостоятельная, решительная, с сильные характером. Может, и спит со многими — но условия при этом диктует сама…

Женщины водят машину либо совершенно безалаберно, либо чересчур осторожно. Эта вела по-мужски: не отрывалась взглядом от дороги, следила в зеркале за тем, что происходит сзади, ловко переключала скорость, плавно тормозила — словом, тонко, любовно чувствовала машину. С Бондом она не разговаривала, будто и вовсе не замечала; лицо у нее стало вдохновенным, почти страстным, глаза сузились в темные щелочки, но в лавке Бонд хорошо успел разглядеть: они у нее темно-карие, с золотистой искоркой, смотрят прямо и дерзко; чуть вздернутый нос, резко очерченный подбородок, гордая посадка головы — во всем царственное, непреклонное. Четкую линию нарушают лишь легкие, беспорядочно разметавшиеся волосы да нежные ямочки на щеках; улыбается, наверное, очаровательно, с хитрецой. Посмотреть бы… Впрочем, о чем он думает?..

Мелькнул дорожный указатель: «До башни Синей Бороды — 1 миля», за ним другой: «Ресторан „Пороховой причал“ — первый поворот налево». Когда-то на Багамы захаживали знаменитейшие пираты, теперь романтичными названиями приманивают туристов.

Они оставили машину в тени казуарины и через небольшой зальчик вышли на террасу, устроенную на развалинах каменного причала. Растущие на террасе миндальные деревья были подстрижены под зонтик.

— Вам покрепче или послабее? — спросил Бонд.

— Послабее. Двойную «Кровавую Мэри».

— Ничего себе! Что же, в таком случае, вы считаете крепким напитком?

— Водку со льдом…

Себе Бонд заказал водку с тоником.

— Слушаюсь, сэр, — сказал официант с типично багамской невозмутимостью и неспешно удалился.

— Вы на острове совсем недавно, не так ли? — спросила девушка.

— Сегодня утром приехал. А вы?

— Уже полгода. Заметили в гавани яхту «Летучая»?

— Конечно, — игрушка… Так это ваша?

— Не совсем — одного моего родственника.

— Наверное, вы и живете прямо на яхте?

Джованна некоторое время молчала, а потом тихо заговорила. Она рассказала всё — от первого до последнего шага. Она рассказала, как Анне стало интересно, что же так нахваливают служанки в господине Арсени, как они подсматривали за его омовением, как Анна приказывала ей, Джованне, соблазнить учителя, но затем взялась за это сама, и как Джованна с пажами и конюхом стояли за дверьми, и как всё было потом.

— Нет, снимаем участок.

— А я, знаете ли, хочу купить здесь землю, можно и с домом…

Когда она закончила, герцог помолчал, поцокал языком. «Давай-ка теперь подумаем, — сказал он, — кто во всём этом виноват. Выскажи своё мнение». Джованна не решалась заговорить. «Давай», — приказал герцог. «Месье Арсени», — чуть слышно пробормотала итальянка. «Да, он виноват. Но он — лишь следствие, а мы ищем причину. Почему моя дочь загорелась идеей посмотреть на его мужское достоинство? Не от тебя ли шли все эти слухи? Не ты ли сообщаешь ей все дворцовые сплетни, а потом вместе с ней хихикаешь над ними?» Джованна потупила взгляд: да, во всём произошедшем была и её вина. Она могла спасти и госпожу, и учителя, если бы согласилась сама соблазнить его. И это от неё Анна впервые услышала о легендарной мужской силе Арсени.

— Да? Кажется, наш хозяин собирается продавать. А мы как раз на днях уезжаем — так что попытайте счастья.

Бонд со значением

«Видишь, — сказал герцог, — я не ошибся. Твоё молчание — знак твоей вины. Но я знаю, как любит тебя Анна, и понимаю, что она пострадает значительно сильнее сегодняшнего, если я заберу тебя от неё. Тем не менее оставить твоей вины без внимания я тоже никак не могу, поэтому раздевайся». Джованна посмотрела на герцога. Она не сразу поняла, что ей приказывают, и никогда ранее ничего не слышала о сексуальных наклонностях герцога, поэтому совсем не знала, чего ожидать — то ли её будут пороть, то ли насиловать, то ли просто герцогу приспичило посмотреть на неё более внимательно, нежели прежде. «Полностью?» — спросила она. «Да». Она расстегнула застёжки на платье, сняла сначала нижнюю часть, затем верхнюю, затем лиф и панталоны и осталась нагая, лишь в туфельках. Она не пыталась прикрыть рукой ни грудь, ни промежность, просто смотрела на своего господина и ожидала его решения.

— Непременно. И не только с участком, — заглянул ей в глаза.

«Хороша, — сказал герцог, потом добавил: — Подойди сюда». Она подошла чуть ближе. Ещё. И ещё чуть ближе. И ещё. Он протянул руку и провёл по её бедру, а потом привстал, спустил штаны и снова сел на стул. «Приступай», — сказал он, откинувшись на спинку, и Джованна приступила.

— Пошляк! — Вдруг она рассмеялась, ямочки углубились. — Простите, я не хотела так резко. Понимаете, надоели эти песни — тут ведь публика все больше в преклонных годах, состоятельная, а старичкам лишь бы кого помоложе. Просто проходу не дают… А вы наверняка покорите старух-миллионерш; роскошные дамы — все как одна маскируют седины голубой краской…

— И питаются вареными овощами?

Это не было наказанием, это был просто секс. Обыкновенный, без жестокости и извращений. Герцог мог получить его от Джованны в любое время, просто приказав ей, — но он знал, что Джованна проговорится Анне-Франсуазе, и дочь не простит ему соблазнения её личной служанки, а дочь была главным в жизни герцога, как бы холодно он ни относился к ней с видимой стороны. Теперь же герцог понимал, что Джованна не посмеет сказать Анне ни слова, чтобы не напоминать о чудовищном происшествии. Джованна попросту была одной из немногих нравившихся ему служанок, которых он ещё не пробовал на вкус.

— Запивая морковным соком…

Она ушла от него под утро, и ей было вполне хорошо, хотя герцог был уже не юн и не отличался физической красотой. Его импульсивность никак не отражалась на манере любви. Впоследствии Джованна не раз приходила к герцогу по ночам — и однажды понесла ребёнка, но об этом так никто и не узнал ввиду событий, до которых наша история ещё не добралась.

— Ну нет, с миллионершами дружба врозь, мое любимое блюдо — суп из моллюсков.

Она удивленно взглянула:

Утром герцог пришёл к Анне-Франсуазе. Она уже не спала, но Жарне запретил ей вставать с постели. Утром он провёл какие-то интимные процедуры, а Шако напоил девушку обезболивающими растворами. Теперь она полулежала на подушках и читала; де Ври решил временно приостановить занятия. Дорнье уже приступил к поискам нового учителя-гуманитария.

— А вы, оказывается, знаете местное поверье?

«Ну что?» — спросил герцог нарочито грубо. «Всё хорошо, отец, я почти оправилась». — «Зачем ты это сделала?» Она посмотрела ему в глаза и поняла, что он всё знает — или догадался, или Джованна рассказала, или кто-то из пажей, или конюх. «Мне было интересно». — «Ты не могла подговорить служанку?» — «Нет, я должна была проверить сама». — «Я знаю, — сказал герцог, — что ты давно уже не девственница, но я и не планировал выдавать тебя замуж, оперируя твоей непорочностью как аргументом. После моей смерти тебе достанется значительное состояние и высокий титул, ты без проблем найдёшь себе мужа в высших кругах — какого только пожелаешь. Хотя ты должна понимать, что я планирую прожить достаточно долго и надеюсь увидеть внуков. — Анна-Франсуаза кивнула. — На этот раз тебе повезло, — продолжил он, — но мне важно знать: ты поняла свою ошибку? Ты поняла, где грань между риском и реальной опасностью? У тебя появилось чувство края?» Он ждал ответа.

— О том, что суп из моллюсков — любовное зелье? В это верят везде, где водятся моллюски. Такой супчик обычно подают перед первой брачной ночью. Впрочем, на меня не подействовало…

— Так вы женаты, мой рыцарь?

«Не знаю, отец», — честно ответила она. «Это хорошо, — сказал герцог. — Такого ответа я и ждал. Тем не менее ты будешь наказана. Мне нужно, чтобы ты запомнила этот инцидент не только из-за Арсени. Поэтому, как только Жарне разрешит, тебя выпорют, причём серьёзно, без дураков и девочек для битья. Я никогда не применял к тебе физической силы, потому что наказание вызывает в первую очередь страх и желание избежать его путём вранья. Но сейчас ты выросла, ты умна и своевольна, и потому хорошая порка просто закрепит уже изученное — как повторение урока английского».

— Нет, — улыбнулся Бонд. — А вы замужем, моя королева?

«Да, отец», — снова кивнула она. Он встал. «И ещё, — сказал он, — я приказал заново переплести все учебники и книги, которыми пользовался Арсени. Я надеюсь, новые переплёты сотрут память о нём в этом дворце. Его вещи уже сжигаются по моему приказу — только книги я сжигать не могу, потому что понимаю их ценность».

— Тоже нет.

— Отчего бы, в таком случае, нам вместе не отведать этого волшебного супа?

Герцог не упомянул, во что он приказал переплести книги. Но он планировал сделать это позже, чтобы Анна-Франсуаза успела подержать их в руках. Он полагал, что это станет дополнительным уроком.

— Должна заметить, мистер Бонд, что вы мало чем отличаетесь от моих менее юных поклонников — по крайней мере, в остроумии…

Анна-Франсуаза же продолжала жить дальше — но несколько иначе. Случай с Арсени несколько усмирил её, сделал спокойнее, аккуратнее, вдумчивее. Анна перестала ежеминутно бросаться в пекло, искать приключений на собственную голову (и не только на неё) — она за одну эту ночь стала женщиной не в физиологическом, а в духовном плане. Поэтому в какой-то мере Арсени можно было назвать дефлоратором — ментальным.

Бонд решил, что пора переходить к делу.

Герцог выполнил своё обещание. Как только Анна-Франсуаза смогла ходить не прихрамывая, как только Жарне печально сказал: можно, как герцог отвёл дочь на конюшни (не прилюдно же обнажать дворянскую спину и ягодицы), привязал её к скамье, достал кнут и всыпал по пятое число — до кровавых полос. Анна держалась стоически, лишь иногда постанывая от боли. После экзекуции Жарне обработал её спину бальзамом, хотя некоторое время девушке было не очень приятно надевать платье и весьма больно сидеть.

— Вы отлично говорите по-английски, но все же есть какой-то акцент. Итальянский?

— Угадали. Кстати, меня зовут Доминетта Витали. Я училась в Англии, в Королевской академии драматического искусства, родители настаивали на таком образовании. После их гибели в железнодорожной катастрофе я бросила учебу, вернулась домой и поступила на сцену. Как выяснилось, английская школа в итальянском театре не ценится, пришлось переучиваться — один язык и остался…

«Усмирение» Анны-Франсуазы повлекло за собой значительные изменения в её вздорном и взбалмошном характере. Она перестала ввязываться в авантюры, способные навредить ей самой, но при этом в девушке проснулась изысканная, острая жестокость, которую многие слуги почувствовали на себе. Ей нужно было как-то отводить душу, вырываться из обыденности дворцового существования, из рамок своего высокого положения, и если раньше она делала для этого что-то запрещённое, опасное, то теперь она стала отводить душу на слугах. Ровно в течение двух месяцев после приснопамятного наказания Анна была тише воды, ниже травы, но в один из дней она наказала Джованне привести к ней слугу-мужчину, готового подвергнуться порке за некоторое вознаграждение. Найти такого было нетрудно: многие дворовые не раз попадали под горячую руку хозяина или управляющего; мелкой работы у месье Жюля хватало. Перетерпеть небольшую порку от слабой девушки, да ещё и за деньги, — что могло быть проще.

— Почему же богатый родственник, владелец яхты, не одолжил денег на учебу?

Первую жертву Анны-Франсуазы звали Андрэ. Это был один из молодых учеников садовника, крепкий парень, в основном таскавший тачки с землёй и не допускающийся к более тонким работам. Андре приказали раздеться догола, Анна изучила его комплекцию и прочие детали тела, затем уложила лицом вниз на скамью и довольно долго порола коротким кожаным кнутом. Андре было практически безразлично: Анна не умела бить сильно и тем более не имела навыка причинять боль. За экзекуцией последовала оргия с участием Андре, который, правда, не мог при необходимости лежать на спине, и Джованны.

— Он… не совсем родственник. Скорее, опекун, друг. На Багамы приехал за сокровищами, представляете?

— Что вы говорите! Наверное, у него есть какая-нибудь пиратская карта?

Развлечения подобного плана продолжались порядка трёх месяцев. Всего несколько недель оставалось до шестнадцатилетия Анны-Франсуазы, когда ей пришла в голову более жестокая идея. Заглянув как-то раз в незакрытую дверь домика месье Жюля (отец запрещал ей там появляться и, более того, наделил палача правом взашей выгонять девушку на улицу), Анна увидела на стене кнут-кошку с мелкими крючками на концах. Прекрасно понимая, что на такую жертву никто из дворовых не пойдёт даже за деньги, Анна приказала Джованне снять в городе помещение, желательно пустое и не очень заметное, затем приплатить каким-нибудь городским негодяям, чтобы те доставили в это помещение бездомного или нищего, чьего исчезновения никто не заметит.

— Может быть, но мне ее не показывают и в море меня с собой не берут. Спасибо, что в казино приглашают — кстати, там сегодня собираются все пайщики.

Тем временем близился день рождения Анны. Подготовка шла полным ходом, Дорнье составлял список приглашённых и планировал развлекательную программу, садовники в срочном порядке приводили в порядок задний двор, с которого должны были запускаться фейерверки, дворец подновляли и подкрашивали. Анна старалась во всей этой суматохе участия не принимать, но избежать многочисленных примерок новых нарядов она никак не могла. Кроме того, насколько она понимала, отец запланировал во время грандиозного праздника подыскать ей жениха, познакомив с рядом молодых людей из высшего света. С момента смерти жены герцог всего дважды приглашал к себе друзей, да и сам выходил в свет не очень часто. Итогом этого стала интригующая и загадочная репутация, сформировавшаяся у де Жюсси и его дочери вне пределов дворца. Огромное состояние герцога и красота Анны (которая, конечно, не могла скрыться от шпионских глаз) заставляли многих дворян мечтать о том, чтобы породниться с этой семьёй. Но герцог до поры до времени никому не давал ни единого шанса.

— Чем же вы целый день занимаетесь?

У Анны были уже и поклонники. Иногда ей присылали огромные букеты цветов, сладости и прочую дребедень. Первые Анна отдавала Джованне, вторые съедала, присоединённые к подаркам письма с уверениями в восхищении и верноподданстве бросала в камин, не читая. Её, рано повзрослевшую и распутную, умную и жестокую, интересовали совсем другие вещи. Читая романы о первой чистой любви, Анна поражалась глупости персонажей. Она не понимала, что такое любовь, и воспринимала мужчин исключительно как самцов — за исключением отца. Отец входил в некую отдельную категорию (в принципе наряду с Дорнье), которую вкратце можно было охарактеризовать так: Анна не причинила бы этим людям вреда. Но не более того.

— Гуляю, хожу по магазинам, плаваю с аквалангом…

— Возьмите меня как-нибудь поплавать.

За шесть дней до празднества Джованна шепнула Анне: «Всё готово». Есть тайный дом-убежище, есть верные люди, есть жертва. «Завтра», — ответила Анна. Внутри неё всё ликовало. Она действительно хотела понять, что такое настоящее насилие. Не жалкая порка за пару монет с последующим совокуплением или без оного, а пытка, ведущая к смерти. Она хотела почувствовать себя господином Жюлем, осознать свою исключительность, своё величие, проявить свою жестокость.

— Посмотрим. — Она поднялась. — Мне пора, спасибо за угощение. К сожалению, обратно в Нассау вас отвезти не смогу, мне в другую сторону. Вызовите такси.

На следующий день она и в самом деле выехала в город под предлогом необходимости навестить кое-какие лавки. Предлог был забыт уже за воротами замка: Анна-Франсуаза напрямую поехала по указанному Джованной адресу. Верная служанка сидела напротив. По её лицу ничего нельзя было прочесть, но Анна-Франсуаза знала, что итальянка не одобряет наклонностей госпожи. Джованна думала, как же так вышло. Сколько лет она знала эту девочку, затем девушку (сама Джованна была старше всего на шесть лет), и та всегда казалась ей не более чем хулиганкой, даже жестокие её забавы оставались лишь игрой и ничем более, она не стремилась к настоящему злу. А теперь по плотно сжатым губам хозяйки итальянка читала решимость и чудовищную, нечеловеческую жестокость. Анна ехала убивать человека, которого даже не знала, никогда не видела, и это убийство воспринималось ей даже не как забава, но как суровая необходимость.

Бонд проводил ее до машины.

— Увидимся вечером в казино, Доминетта?

Видимо, Джованна имела талант к физиогномике и к тому, что несколькими столетиями позже назовут паралингвистикой, поскольку она совершенно правильно прочла по лицу Анны её настроение, планы и цели. Другой вопрос, что итальянка не умела заглядывать в будущее и никак не могла догадаться, как изменится мировоззрение хозяйки после грядущих событий. К слову, здесь стоит отметить, что служанка проявила весьма невысокий уровень проницательности, поскольку уже не раз становилась свидетельницей резких изменений в настроениях и характере Анны, причём изменения эти базировались именно на личном опыте. Сейчас же Джованне казалась, что Анна для неё и для мира навсегда потеряна.

— Если не будете называть меня Доминеттой. Меня обычно зовут Домино.

О чём думала Анна-Франсуаза? Пусть это останется тайной. Мысли девушки блуждали где-то в облаках. Она не предвкушала действо, но старалась временно забыть о нём, размышляя о сторонних вещах, как то: подготовка к шестнадцатилетию или знакомство с многочисленными молодыми людьми из высшего света. Анна была лишена алчности в том смысле, что не стремилась к браку по расчёту, ради увеличения собственных богатств или положения в обществе; она знала, что если и решится выйти замуж, то лишь потому, что захочет этого сама, причём причины подобного желания могут быть самыми разными. И теперь, сидя в карете, движущейся по направлению к городу, она думала, встретит ли на собственном дне рождении хотя бы одного человека, достойного её внимания. Нет, простите, не внимания — любви.

Колеса выплюнули гравий, и маленькая синяя машина понеслась по дорожке; на перекрестке остановилась — и повернула направо, к Нассау.

— Вот шельма! — усмехнулся Бонд и пошел расплачиваться.

Когда карета остановилась, Джованна выскользнула наружу и подала руку госпоже. Было около четырёх часов, прекрасная погода, яркое солнце, лёгкие облачка, и Анна даже подумала, что подобные природные блага грех менять на тёмный грязный дом и общение с подозрительными субъектами. С козел спрыгнули два дюжих пажа-охранника. Чаще всего они оставались у кареты, но на этот раз в их задачу входило полное сопровождение герцогской дочки. В какой-то мере Анна сомневалась в их молчании, но Джованна уверила её, что люди верные и алчные до денег. Если хорошо заплатить, то раз за разом будут молча выполнять свои обязанности, и ни одни посторонние уши ничего не услышат.



Джованна постучала в дверь. В ожидании ответа Анна осматривала улицу. Солнце разогнало всякую шваль по углам, но всё равно было видно, насколько беден и убог район, в котором они находились. Облупленные покосившиеся домишки, выпавшие из кладки камни и кирпичи, проваленные крыши, самая окраина города. На шикарную карету из-за углов глазели мальчишки, но подходить ближе опасались — мало ли что, огреет кучер кнутом, и всё. Денежки просили обычно у людей попроще, а у таких высоких особ, что в золочёных экипажах разъезжают, лучше было ничего не брать, себе дороже выйдет.

XI. ЧЕЛОВЕК ИЗ ЦРУ

Смотровое окошечко открылось. Джованна почувствовала тяжёлый взгляд Одноглазого — заводилы всей шайки, нанятой для дела. Могла ли итальянка полагаться на его честность? В принципе, да, поскольку он получил лишь четверть обещанной суммы в качестве задатка и был кровно заинтересован в остальном. И потому, когда дверь приоткрылась, они смело вошли в дом: первый паж, Джованна, Анна-Франсуаза, второй паж.

Глава 7



ПОХИЩЕНИЕ

Бонд вызвал такси и поехал в аэропорт: в час пятнадцать прилетал сотрудник Центрального разведывательного управления — некий Ф.Ларкин. Не хотелось бы, чтоб он оказался каким-нибудь мускулистым юнцом с модной стрижкой и пренебрежительным отношением к англичанам вообще и к их маленькой отсталой колонии в частности… Впрочем, наплевать, лишь бы привез рацию — для автономной связи с Лондоном и Вашингтоном, да счетчик Гейгера, тоже новейший, переносной: тем ЦРУ и ценно, что прекрасно оснащено… Так рассуждал Бонд, поглядывая в окно такси.

Когда Анна-Франсуаза услышала резкий стук, она обернулась. Дверь уже захлопнулась, и в тот же самый момент стальной пест обрушился на затылок замыкающего пажа. Анна открыла рот, чтобы закричать, но чья-то огромная волосатая рука сдавила ей горло. Впереди уже обездвижили Джованну и оглушили первого пажа. Снаружи некто ловкий и тонкий забрался на козлы к кучеру и едва заметным движением пырнул того в бок узким стилетом, а затем аккуратно накрыл лицо мертвеца шляпой, чтобы окружающим казалось, что тот просто спит.

Нассау, столица Багам, располагается на песчаном острове Нью-Провиденс: здешние желтые пляжи считаются красивейшими в мире, но больше на острове ничего интересного нет — чахлый кустарник, казуарины, фисташковые деревья, ядовитые растения, большое солоноватое озеро. По побережью, в великолепных садах миллионеров, растут тропические цветы и пальмы, летают пестрые птицы — но все это вывезено с Флориды, и в глубинной части острова из выжженной бесплодной земли торчат лишь скорбные кресты ветряков…

Анну же и её служанку волокли по коридорам из одного дома в другой, через внутренние дворики, через какие-то грязные подворотни и узенькие улочки. Она была в сознании, и, как ни странно, никакого страха не чувствовала, лишь обиду на саму себя. Получается, она опять, только-только вывернувшись, причём не без потерь, из предыдущей передряги, в которую сама себя втянула, попадает из огня да в полымя, и здесь всё будет гораздо серьёзнее, так как никто не знает, где она, куда поехала и с какой целью. Она могла только гадать, зачем её похитили, и надеяться на то, что бандиты хотят получить за неё выкуп. Альтернативные версии Анну устраивали гораздо меньше, поскольку мало ли для чего могут пригодиться молодые и хорошенькие девушки. Возможно, есть люди, наклонности которых не уступают наклонностям самой Анны, и её юное тело будет использовано каким-либо чудовищным, извращённым образом.

Сам Бонд прилетел сегодня в семь утра. Приняв душ и позавтракав, он отправился, на встречу с полицейским комиссаром, начальником таможенной службы и заместителем губернатора. Лондонские сверхсрочные и совершенно секретные телеграммы возымели действие — все трое выразили готовность к услугам, однако Бонд ясно увидел, что занятие его они считают пустым. Рыжеусый заместитель губернатора Роддик блеснул пенсне и сказал осторожно:

Анна не знала, что один из пажей, оглушённых похитителями, выжил: черепушка оказалась достаточно крепкой. Уже через десять минут, когда Анну запихивали в тёмный экипаж, паж по имени Николя Дарэ очнулся, потряс головой и попытался понять, где он находится. Вокруг стояла тьма, голова болела невероятно, жалкий свет, проходивший сквозь щели в плохо законопаченных окнах с закрытыми ставнями, выхватывал из темноты лишь чей-то открытый глаз. Николя отшатнулся, затем сознание окончательно вернулось к нему, заодно прихватив с собой память. Паж понял, что глаз принадлежит его напарнику. Николя подполз к товарищу, потряс его, прислушался к дыханию и обнаружил, что тот мёртв. Ни хозяйки, ни её служанки в поле зрения не обнаружилось. В этот самый момент дверь открылась, впуская в помещение солнечный свет. На пороге стоял тот самый человек, который заколол кучера, — но Николя об этом не знал, и попытался что-то сказать, позвать на помощь. Убийца понял, что как минимум один из оглушённых жив (собственно, он и зашёл, чтобы проверить, мертвы ли оба, добить при необходимости и убрать тела), достал стилет и сделал шаг к лежащему, одновременно захлопывая дверь движением ноги. Убийца не был готов к сопротивлению. Николя, заметив блеск стилета, понял, что перед ним враг, и, в свою очередь, достал нож. Ноги ещё не держали пажа, с координацией было плохо, и трудно сказать, на что он надеялся, когда вооружённый убийца танцующей походкой приближался к своей жертве.

— По нашему мнению, капитан Бонд, Такой огромный самолет в колонии спрятать невозможно. Единственное подходящее место для приземления — столичный аэропорт. Посадка же в прибрежные воды исключена — мы запросили все острова, нигде ничего не замечено. У нас постоянно работает радар…

Тем не менее у Николя имелось два преимущества. Во-первых, убийца не ждал отпора. Во-вторых, паж очень хорошо дрался на ножах да и вообще на любом холодном оружии, поскольку основным его времяпрепровождением в свободные часы являлось изучение фехтования. Николя пожалел, что у него нет даже баклера[81], чтобы отразить при необходимости удар, а лишь короткий кинжал. Шпагу он достать просто не мог, да и орудовать ей лёжа было бы крайне затруднительно.

— И ночью? — перебил Бонд.

— Резонный вопрос, — вступил в разговор полицейский комиссар Харлинг, подтянутый, военного вида мужчина. — Ночью, действительно, за радаром никто не следит, рейсы у нас все дневные, работники в основном из местных, сами понимаете… Да честно говоря, и на радар-то надежда плоха — старенький, маломощный…

Всё вышеописанное промелькнуло в голове пажа на подсознательном уровне, поскольку размышлять логически он толком в тот момент просто не мог. Но рефлексы умелого фехтовальщика дали о себе знать, и когда убийца склонился над лежащим и попытался коротким движением вогнать стилет тому в горло, он встретил не мягкую плоть, а твёрдую сталь, после чего кинжал Николя съехал по острию лишённого гарды стилета убийцы, миновал перекрестье и напрочь отсёк нападающему два пальца, заодно соскоблив неслабый шмат кожи с предплечья. Убийца взвыл и отскочил. Из обрубков хлестала кровь, стилет, звякнув, упал на землю. Окрылённый успехом, Николя попытался подняться, но его закружило и тут же бросило на землю. В принципе соперники на тот момент были примерно равны: Николя не позволяла сражаться в полную силу нарушенная координация и головная боль, а убийце — хлещущая из руки кровь и отсутствие двух фаланг на указательном и среднем пальцах.

— Комиссар, капитану Бонду вряд ли интересны наши внутренние проблемы, — поспешно перебил Роддик. — Мистер Питман, что вы можете сказать о гостях острова?

Убийца тем временем рассвирепел. Он выхватил из-за пояса кинжал, не в пример больше и опаснее стилета, предназначенного в первую очередь для «тихих» убийств. То, как он держал оружие левой рукой, доказывало, что он — выраженный амбидекстр[82] и сейчас пажу не поздоровится. Кроме того, он уже привык к темноте: неудача первой атаки была во многом обусловлена тем, что убийца вошёл в тёмное помещение с яркого солнца, а паж уже успел приспособиться к плохой видимости.

Начальник таможенной службы, холеный багамец с живыми карими глазами, тронул лежащий на коленях портфель:

Как ни странно, сражаться на коротком оружии против лежащего человека значительно труднее, чем против стоящего. При наличии длинного оружия, например, шпаги или дубинки, лежащий — вообще не конкурент, победа достигается одним движением. Но теперь убийце требовалось наклониться, чтобы ударить. Для этого следовало ногой обездвижить руку пажа с кинжалом (либо вовсе выбить последний), а затем нанести удар.

— Вы просили представить данные за последние две недели

Убийца подскочил к пажу и точным ударом попал по предплечью Николя, размахивающего кинжалом. Оружие отлетело в сторону, убийца нагнулся, чтобы добить свою жертву, и тут же почувствовал страшную боль в области паха. Ударить он уже не успел, поскольку сознание его помутилось, и он свалился рядом с пажом. Николя тяжело вздохнул и вытер стилет о тело убийцы-неудачника. Паж просто подобрал стилет, когда предыдущий владелец потерял пальцы и был ослеплён болью, и держал некоторое время в левой руке, в тени. Он позволил убийце лишить себя основного оружия, а затем воткнул вспомогательное негодяю в пах, когда тот оказался в зоне доступности.

— вот, все анкеты у меня с собой… Подозрительных лиц нет.

Первой мыслью Николя было срочно мчаться во дворец (он надеялся, что лошадей ещё не увели местные бродяги) и докладывать Дорнье о произошедшем. Но вторая мысль оказала первой некоторое сопротивление. Ведь в таком случае придётся рассказать управляющему, а скорее всего и герцогу об авантюре, в которую ввязала его Джованна, и тогда не миновать ему наказания. Конечно, смягчающие обстоятельства имелись: да, он убил одного из негодяев, и, кроме того, принесёт во дворец хоть какие-то сведения. Но, строго говоря, о подобной авантюре он должен был донести кому-либо задолго до её начала. С одной стороны, Николя было страшно, с другой — совестно. И он решил поступить по чести.

— Меня интересует группа людей, европейцев, внешне ничем не выделяющихся, вполне благопристойных. Но держатся они, скорее всего, вместе, возможно, есть свое судно или самолет, — сказал Бонд.

— Такой группы не припомню… Разве что очередные искатели сокровищ?

Пока смелый паж Николя Дарэ добирался до фиакра, скидывал с козел мёртвого кучера и кое-как направлял лошадей к герцогскому дворцу, похитители везли девушек в закрытом экипаже по парижским улицам. Остановившись, они выволокли похищенных наружу, протащили по двору и, наконец, бросили в одной из комнат совершенно безликого дома, который девушки не смогли бы потом опознать, даже знай они, в каком районе происходит дело. Комната была пуста, разве что на деревянном полу валялась одинокая циновка. Впрочем, грязи видно не было, да и крысы, судя по всему, тут не водились (Джованна сразу почувствовала бы знакомый крысиный запах — в детстве ей приходилось жить в изобилующем крысами доме). Окно в комнате имелось, но находилось под самым потолком и было забрано решёткой. Девушек не связали, но Джованна по дороге потеряла сознание то ли от тряски, то ли от шока. Анна-Франсуаза поднялась с пола (бросили её довольно бесцеремонно) и попыталась добраться до окна. Стена под ним была ровной, покрытой слоем извёстки и покрашенной поверх, и потому зацепиться оказалось не за что. Без помощи Джованны даже выглянуть наружу не представлялось возможным.

— Бросьте, Питман, — поморщился Роддик. — Обыкновенные богатые бездельники…

Но Бонд все же ухватился за эту ниточку, прочел, обращая особое внимание на обитателей яхты, все анкеты и пошел погулять по городу…