— Когда вы видели мужа в последний раз?

Правда, сидеть на престоле ему пришлось недолго. Король Генрих очень даже неодобрительно отнесся к тому, что у него под боком объявился другой человек с этим же званием, к тому же из его собственных подданных. Он приплыл в Ирландию и напомнил Тугому Луку о том, что Лейнстер не так давно принес ему вассальную присягу. Дескать, это значит, что ты теперь мой вассал. Генрих чисто по-дружески посоветовал Ричарду уволиться с должности по собственному желанию.

Тугой Лук подчинился, прекрасно понимая, что его невеликое королевство в случае конфликта с Англией продержится совсем недолго. Надо сказать, что в накладе он не остался. Взамен утраченного трона Генрих пожаловал ему обширные имения в Англии.

— Он неожиданно ушел куда-то… это было еще летом 1950 года… С тех самых пор я не видела его больше…

— Были ли какие-либо факты, указывающие на то, что с ним что-то случилось?



— Как раз наоборот! Он написал мне чудесное письмо перед своим исчезновением. Может быть, вы хотите взглянуть на письмо Рихарда?

Остальные ирландские риаги быстренько присмотрелись к английскому войску, высадившемуся в Лейнстере, трезво оценили собственные силы, точнее сказать, несомненную слабость. Они съехались в Дублин и принесли Генриху вассальную присягу. Он назначил правителем Ирландии своего сына Иоанна, того самого, который потом станет Безземельным. С тех пор этот титул носили все английские короли, но он долго был чисто номинальным. Прошло не одно столетие, прежде чем они стали реальными хозяевами Ирландии.

— Я уже видел его копию. Вы предполагаете, что он и теперь еще жив?

Именно в царствование Генриха Третьего произошло событие, важнейшее для будущего страны – был созван первый парламент. Либералы отечественного розлива поминают об этом с восторженными придыханиями. Как же, ведь именно Англия дала миру пример парламентской демократии!

Я уже вспоминал тут присказку героя старинной комедии: «Оно все так, да только чуточки не так». Первый в Европе парламент и в самом деле появился в Англии. Да вот только о всеобщих выборах очень долго и речи не шло. Англичане были допущены к ним только в ХХ столетии. Поначалу они об этим и не мечтали.

— Надеюсь на это. Более того, молюсь об этом! И очень верю в это! Продолжаю верить в то, что он жив.

Так же обстояло дело и во Франции. Тамошний парламент, возникший на сто с лишним лет позже английского, вовсе не был местом, где заседали всенародно избранные депутаты. Таковым он стал только после Великой французской революции, а до того был учреждением, более всего схожим по функциям с нашим Верховным судом, рассматривал новые законы, внесенные королем, проводил, говоря современным языком, юридическую экспертизу, чаще всего одобрял их, иногда, правда, и отклонял.

— Значит, вы надеетесь получить весточку от него?

Отношения короля и парламента частенько бывали отнюдь не безоблачными. В первой половине XVII в. они обострились настолько, что парламент поднял парижан на мятеж против короля и его всесильного первого министра кардинала Мазарини. Королевской семье и кардиналу пришлось бежать из Парижа, а потом его самым форменным образом завоевывать.

— Не знаю даже… — она вновь чуть склонила голову, напрягая мышцы шеи. — Об этом мне больно думать…

Этим событиям частично посвящен роман Александра Дюма «Двадцать лет спустя». Несмотря на страсть к романтической трактовке скучноватой истории, весьма свойственной этому писателю, он довольно точно передает суть тогдашних событий.

— Мне жаль…

— Зачем же вы продолжаете об этом говорить?

Кстати, должности членов парламента самым законным образом открыто и официально продавались и покупались словно домик в деревне или породистая лошадь. Причем продавцов всегда было мало, а вот покупатели прямо-таки выстраивались в очередь. Понять их легко. Особых материальных выгод должность не приносила, но обладала одним бесценным достоинством. Точно так же, как нынешний депутат Государственной думы, член парламента обладал иммунитетом от всех видов судебного преследования. Его невозможно было достать ни посредством писаных законов, ни королевским велением. Так что народ толкался в очереди за полной неприкосновенностью. Нам с вами сие знакомо.

— Пытаюсь узнать, есть хоть какой-то шанс полагать, что убийцей Поля Гримеса был… — я сделал паузу, — ваш муж!!!

Точно так же и английский парламент довольно долго был не собранием депутатов, избранных народом, а чисто совещательным органом при короле, члены которого им же и назначались. На создание этого совета Генрих пошел отнюдь не добровольно и не от хорошей жизни. Настал момент, когда крайне обострились его отношения с баронами. Произошло это по двум причинам.

— Какая дикая мысль! — вскричала миссис Хантри. — Совсем абсурдная…

Первая – самое натуральное иноземное засилье, жутко злившее не только баронов, но и все слои общества. Генрих женился на принцессе Элеоноре Прованской. В те времена Прованс был независимым королевством, пусть и небольшим. После этого он призвал в Англию множество ее знатных земляков, вошедших в большую силу. Король раздавал им поместья и замки, назначал на придворные должности, ставил епископами и архиепископами.

— А вот Полю Гримесу это не казалось абсурдным! — резко бросил я. — Незадолго перед своей смертью он назвал имя вашего мужа. Назвал Хантри убийцей!

Романтики считают, что он так поступал из любви к молодой очаровательной супруге. Прагматики же смотрят на это иначе. Они с большими на то основаниями полагают, что король попросту хотел окружить трон людьми, всем хорошим в жизни обязанными лично ему и никому больше. Эдуард Исповедник использовал для того нормандцев, а Генрих Грамотей – саксов, как уцелевшую знать, так и простых людей. Он регулярно спускал этих гончих псов на мятежных баронов.

Франчина не упала в обморок, но, казалось, была близка к этому. Она сильно побледнела и склонилась к двери, о которую опиралась. Возможно, она упала бы, если бы я не поддержал ее, схватив за плечи, а потом и за талию. Ее тело было такое же безжизненное и холодное, как мрамор.

— Прошу вас… повторите… — тихим голосом проговорила она. — Что сказал… перед смертью Поль Гримес?

Король оказался весьма неосмотрителен. Он несколько раз заявил публично, что английские бароны практически во всем уступают провансальским. Это понятно. Чужеземцы, щедро одаренные его милостями, служили ему исправно, чрезмерными амбициями не страдали и никогда не бунтовали. Однако спесивые английские бароны отреагировали на такие слова своего сюзерена весьма нервно.

— Он, похоже, принял меня за вашего мужа. Когда я приподнял его голову, Гримес четко проговорил: «Хантри… оставь меня в покое…» Потом добавил через некоторое время: «Знаю тебя, сукин сын!» Естественно, я пришел к выводу, что тем человеком, который перед этим смертельно ранил Поля Гримеса, был или же мог быть ваш муж.

Вторая существенная причина – дела финансовые. Ведь за кулисами большинства исторических событий кроется не романтика а-ля Дюма, а скучная экономика. В один прекрасный момент папа римский предложил Генриху престол Сицилийского королевства, который тот хотел заполучить не для себя, а для своего младшего сына Эдмунда.

Миссис Хантри безвольно опустила руки. Ее лицо стало еще более бледным, даже измученным, хотя и до этого она не была в полной форме.

Тут, правда, имелось крайне существенное препятствие. Этот престол еще нужно было завоевать. После того как пресеклась нормандская сицилийская королевская династия, его, как порой бывало, занял один из богатейших тамошних магнатов. Папа считал его насквозь нелегитимным, но новоявленного короля это ничуть не смущало, и добром он от трона отказываться не собирался.

— Это… это просто… невозможно… — еле слышно проговорила она. — У Рихарда никогда не было склонности к агрессивным поступкам. К тому же Поль Гримес был его близким другом.

Даже имея в кармане нотариально заверенное папское разрешение занять сицилийский трон, субъекта, сидевшего на нем, пришлось бы сгонять военной силой. Ну а любая война требовала, требует и требовать будет немалых денег. Чтобы собрать войско, Генрих обложил своеобразным подоходным налогом своих подданных, обязал их заплатить треть годового дохода. Причем это касалось не только неблагородных сословий, но и духовенства, и баронов.

— Скажите, а я внешне чем-то похож на вашего мужа?

Все они разъярились не на шутку. Эти люди почему-то ой как не любили, когда венценосец покушался на их карман. Они быстро создали мощную оппозицию, поддержанную всем народом. Когда это людям нравились новые налоги, да еще в тридцать процентов, как этот вот, сицилийский?

— Нет… — покачала она головой. — Рихард был значительно моложе… — тут она осеклась, оборвала фразу, добавив после небольшой паузы: — Конечно, сейчас он был бы много старше, чем раньше… Ведь так?

Вдобавок в Англии три года подряд был неурожай. Подобные климатические неурядицы позже стоили не только престола, но и самой жизни русскому царю Борису Годунову.

— Все мы стареем со временем, — философски заметил я с улыбкой. — Вот и Рихард Хантри был бы сейчас на 25 лет старше, чем в момент своего исчезновения.

Генрих остался сидеть на троне живым и здоровым. Однако его многочисленные противники громогласно заявляли, что подобным нововведением он безбожно нарушает некоторые статьи Великой хартии вольностей, о которой в то время все еще хорошо помнили. У них получалось, что добрые англичане вовсе не бунтуют, а защищают конституционные свободы от королевского произвола и беззакония. Ну, в общем-то, дело примерно так и обстояло.

— Да, конечно… — она снова печально склонила голову, будто ощущая груз этих двадцати пяти лет… — Нет, Рихард совсем не был на вас похож! Разве только его голос мог чем-то напомнить ваш?

Столкнувшись со столь сильным сопротивлением, король вынужден был созвать в Оксфорде совет баронов. О настроениях, царивших среди них, и ходе заседаний лучше всего скажет название, которое этот совет получил и вошел под ним в историю – Бешеный. Безусловно, скуки там не было.

— Умирающий Поль Гримес принял меня за Хантри еще до того, как я произнес хотя бы одно слово.

Очень быстро Бешеный совет постановил: создать новое, прежде не существовавшее учреждение, с которым король обязан советоваться касательно важнейших государственных дел, в особенности во всем, что касается налогов. Произошло это в пасхальные дни 1258 г. Так вот и появился в Англии парламент.

Почувствовав себя здесь как-то неуютно, я невольно отошел к окну. Вдали виднелась пристань, напоминающая благодаря множеству мачт зимний лес, который побелел от мороза и полон суровой красоты. Огоньки мелькали среди этих мачт, как светлячки в лесу.

Никакими выборами и прочей демократией, повторяю, там и не пахло. Парламент состоял из двенадцати человек. Половину назначал король, другую – бароны. Перед очередной сессией самодержец отправлял на места стандартные письма примерно следующего содержания: «Дорогой сэр! С чувством глубокого удовлетворения извещаю, что избрал Вас членом парламента. Для исполнения каковых обязанностей повелеваю Вам прибыть тогда-то и туда-то». Подобных посланий в английских архивах сохранилось превеликое множество.

Через несколько минут я покинул светский прием, ничего не почерпнув и не узнав.

Однако уже в октябре 1259 г. произошли события, которые с некоторой иронией, но все же серьезно можно охарактеризовать как демократию на марше. Парламент, собравшийся в Вестминстере, отнюдь не стал выразителем чисто баронских интересов. Так уж сложилось, что часть его членов, тоже феодалов, выступила против баронского всевластия. Должно быть, эти люди больше думали о государственных интересах, чем о классовой солидарности.

Парламент принял так называемые Оксфордские провизии, где говорилось, что в состав его должны входить не только бароны, но и два-три представителя средних людей, то есть нетитулованного рыцарства. Одновременно была легонько ущемлена и власть короля. В документе провозглашалось, что отныне он не может назначать шерифов графств. Теперь их будут избирать рыцари, проживающие на этих землях.

Глава 10

Покинув виллу, я задумчиво постоял у входа минут семь-десять, а потом все же вернулся в большой зал, преследуя одну цель. Я вновь заметил искусствоведа Артура Плаутера, который сейчас стоял у одной из стен, рассматривая висевшую там картину.

Наверное, тут стоит сказать, что английский и американский шерифы сходны только по названию. Американский шериф – начальник полиции, причем выборный, как мэр, сенатор или конгрессмен. Английский шериф был в те времена фигурой гораздо более влиятельной и крупной. Он обладал большими административными и судебными полномочиями, руководил сбором налогов.

Я подошел к нему, постоял рядом, а потом заговорил. Углубленный в свои мысли, Плаутер не сразу отозвался на мой вопрос, поначалу даже не повернул голову в мою сторону. Я снова окликнул его, извинившись за беспокойство. Лишь теперь он неохотно оторвался от созерцания полотна, изображавшего торс мужчины.

Так что тот факт, что парламент решил избирать шерифов, как ни крути, был ослаблением королевской власти и хоть каким-то проявлением демократии. Я говорю это без малейшей иронии.

— Мистер Плаутер?

Потом, не в первый и не в последний раз в истории Англии, началась война между королем и баронами. Главой партии, выступавшей против короля, стал один из самых богатых и влиятельных вельмож Англии Симон де Монфор, шестой граф Лестер.

— Да, чем могу служить? — спросил он все еще с нотками недовольства в голосе.

Именно он, причем помимо своего желания, и стал тем человеком, который укрепил и развил английский парламентаризм. История на такие шуточки горазда. С чисто военной точки зрения де Монфор одержал убедительную победу. Он разбил войско короля в битве под городом Льюис, а Генриха и наследного принца Эдуарда взял в плен.

— Я частный детектив Лу Арчер, — вежливо представился я.

Однако в игру, кроме баронов, вступили и другие силы, причем неслабые. В рамках всеобщей заварушки и отсутствия твердой власти горожане принялись бунтовать против богатейших купцов и глав ремесленных цехов, обладавших немалой властью, тогдашних олигархов. Крестьяне же массами поднимались против баронов и лордов. На словах они уверяли, что выступают только против сторонников короля, а на деле желали обрести как можно больше вольности, потому и ощеривались на всех крупных землевладельцев, невзирая на их политическую позицию. Политика их интересовала мало, а вот земельные отношения – гораздо больше.

— Вот как? — безразлично отозвался он. Ничто на его худощавом лице и в узких бесцветных глазах не свидетельствовало о каком-то ко мне интересе.

Потом товарищ Сталин очень верно заметит, что крестьянин всегда и везде рассматривает абсолютно все на свете с точки зрения того, как это отразится на его землице, ухудшит его положение или улучшит.

— Извините, вы знали Поля Гримеса? — спросил я.

— Не могу сказать, что знал его… Правда, мне приходилось заключать с ним несколько сделок. Кажется, не больше двух-трех. Вот и все мое знакомство с ним. — У Артура Плаутера при этих словах даже скривились губы, как будто воспоминания показались ему горьковатыми на вкус.

Королевство могло обрушиться в вовсе уж неуправляемый хаос, где все воюют против всех. Де Монфор, человек умный, это прекрасно понимал и скрепя сердце вынужден был согласиться на некоторое усиление демократии. Он созвал два парламента. Второй, собравшийся в январе 1265 г. уже состоял не только из баронов, назначенных сверху. Туда во исполнение Оксфордских провизий были приглашены по два рыцаря от каждого графства и по два представителя от многих, хотя и не всех крупных городов.

Правда, крестьяне, составлявшие большинство населения страны, оказались от выборов отстранены, без различия на свободных и крепостных. А вот делегаты от рыцарей и дворян были выборными. Опять-таки куцая, урезанная, но все же демократия, шаг вперед по сравнению со старыми временами.

— Теперь вы уже не сможете заключить с Гримесом ни одной сделки, — четко проговорил я, надеясь на то, что мое сообщение явится своеобразной встряской для этого флегматичного и нелюбезного человека. — Сегодня вечером Поль Гримес был убит.

— Я оказался в списке подозреваемых? — спросил он все тем же равнодушным тоном скучающего человека.

Горы, мечи, парламент

— Скорее нет, чем да, — покачал я головой. — Но в его машине найдено несколько картин… Не хотите ли взглянуть на одну из них?

Хотел бы я побывать на торжествах в Лондоне по случаю коронации нового короля Эдуарда, прозванного Долгоногим. Для угощения почтеннейшей публики, собравшейся поглазеть на эту церемонию, были зажарены четыреста быков, столько же баранов, четыреста пятьдесят свиней, восемнадцать диких кабанов и двадцать тысяч разнообразных птиц. Добавьте к этому триста окороков! Городские фонтаны вместо воды били красным и белым вином. В толпу летели пригоршни золотых и серебряных монет. Прониклись, господа мои?

— С какой целью?

— Может быть, вам удастся установить ее авторство… — пояснил я терпеливо.

Свое царствование Эдуард начал с крайне интересной финансовой реформы. В прежние времена англичане, желающие получить разменную монету, поступали весьма незатейливо. Они просто-напросто разрезали серебряный пенни на половинки и четвертушки. Половинка становилась полупенсом, а четвертушка – фартингом.

— Ну что ж, хорошо, — согласился он, поморщившись. — Хотя я предпочел бы продолжать смотреть вот на это! — он жестом указал на висевшую на стене картину кисти Хантри.

Эдуард эту практику решительно запретил, а потом ввел кое-какие серьезные новшества в области налоговой политики. Нуждаясь в деньгах на очередную войну – за время своего царствования он провел несколько крупных кампаний, – король по примеру своего отца немного пощипал баронов и, несмотря на протесты папы римского, обложил налогом духовенство. Церковники платить отказались.

— А кто здесь изображен? — поинтересовался я заодно.

Тогда-то самодержец и произнес фразу, попавшую в хроники:

— Как, неужели вы не знаете?! Это ведь Рихард Хантри. Единственный, как утверждают, его автопортрет.

– Отлично! Тогда пусть не требуют у короля защиты, и пусть их грабит всякий, кто пожелает!

Теперь я с интересом и более внимательно посмотрел на голову изображенного здесь мужчины. Она несколько напоминала львиную. «Значит, это сам Рихард Хантри!» — мелькнуло у меня в голове. У него были густые, немного волнистые буровато-коричневые волосы и густая борода, почти закрывающая тонкие, как у женщины, губы. Глубоко посаженные изумрудного цвета глаза.

Желающих пограбить нашлось бы очень много, от баронов до крестьян. Церковники, устрашенные такой перспективой, дрогнули и стали платить как миленькие. Позже Эдуард провел закон, который так и был назван: «Статут о церковниках», ограничивший приобретение попами и монахами новых земель.

Складывалось впечатление, будто от него исходит какая-то сила…

Ради дополнительной прибыли он ввел новую, повышенную пошлину на вывоз шерсти, которую недовольные торговцы прозвали злым налогом. Король попросту конфисковал у купцов все запасы шерсти и кож, закупленные ими, и туманно пообещал, что обязательно заплатит, но не сейчас, а как-нибудь потом, когда деньги будут. Он так этого и не сделал.

Внешняя политика в те незатейливые времена сводилась главным образом к войнам. Полководцем Эдуард был неплохим, мастерства набрался еще в молодости, участвуя в крестовых походах.

— Вы знали Рихарда Хантри? — спросил я Плаутера.

— Как нельзя лучше! — уверенно ответил он. — Я был, в определенном смысле, одним из открывателей его таланта.

Начал он с Уэльса, пограничные конфликты с которым тянулись долгими десятилетиями и даже столетиями. Как сплошь и рядом бывает, здесь нет ни правого, ни виноватого, ни агрессора, ни жертвы. Все хороши. Обитатели приграничных областей с той и с другой стороны частенько устраивали друг на друга чисто грабительские набеги, лишенные малейшей идеологической подоплеки. При удаче они отхватывали у соседей куски суверенной территории. Тут уж кто сильнее, тот и прав.

— Не считаете ли вы, что Хантри все еще жив?

Сильнее оказался Эдуард. Сначала он потерпел чувствительное поражение, а потом нанес контрудар. В ходе этой заварухи погиб валлийский правитель Ллуэллин Великий, отказавшийся признать себя вассалом английской короны. Его подданные остались без сильного предводителя и талантливого полководца, не нашли ему должной замены, ослабили сопротивление, и Эдуард занял весь Уэльс.

— Не знаю… Питаю искреннюю надежду на это. Но если предположить, что он все еще живет и работает, то абсолютно никому не показывает своих картин. Это уж точно!

По английской практике он разделил страну на двенадцать графств. Титул принца Уэльского, который носил Ллуэллин, перешел к новорожденному сыну короля, тоже Эдуарду, появившемуся на свет в валлийском замке Карнарвон. Судя по всему, супруга государя Элеонора Кастильская отнюдь не была оранжерейным цветочком. Далеко не всякая жена, будучи на последних месяцах беременности, рискнет сопровождать мужа в военном походе.

— Какие же могли быть причины для его исчезновения?

— Не знаю… — покачал он головой. — Думаю, что он является человеком, проходящим разные фазы, как… месяц, что ли… Быть может, он уже достиг окончания одной из фаз…

На этот счет есть интересное предание, документально, в общем, не подтвержденное, но красивое. Валлийские вельможи, собравшиеся для принесения вассальной присяги английскому королю, якобы заявили, что готовы подчиниться ему, но просят назначить им такого правителя-наместника, который родился бы в Уэльсе, по-английски не говорил и не имел на совести ни одного бесчестного поступка. Скорее всего, каждый из них втихомолку надеялся, что выбор Эдуарда падет именно на него.

Плаутер окинул взглядом заполненный людьми зал. Посмотрел с презрением на толпящихся группками праздных гостей, потом спросил с несколько большим интересом:

Король согласился эту просьбу исполнить, попросил вельмож зайти чуть попозже. Когда они в указанный день и час собрались, он предъявил им новорожденного малютку, своего сына, и с милой улыбкой проговорил, что это и есть самый подходящий кандидат. Он, мол, отвечает всем вашим условиям. Родился в Уэльсе, по-английски не знает ни слова, за душой у него нет ни одного дурного поступка. Так что просьба ваша выполнена в точности.

Это, конечно, легенда, но с тех пор и до настоящего времени наследник престола Англии, а позже – Великой Британии носит титул принца Уэльского.

— А та картина, которую вы собираетесь показать мне, вы подозреваете, что это его работа?

Потом настала очередь Шотландии. Тем более что ситуация сложилась крайне благоприятная для Эдуарда. Шотландский король Александр Третий упал с коня и от полученных травм скончался, не оставив наследников мужского пола. Корона перешла к восьмилетней принцессе Маргарите. Она была дочерью норвежского короля Эрика, внучкой Александра и жила у отца.

— Не знаю, — откровенно признался я. — Возможно, вы сумеете подсказать имя ее автора.

Поначалу Эдуард собирался объединить два королевства миром, обручив, а потом женив сына на маленькой Маргарите. Однако во время плавания из Норвегии в Шотландию девочка заболела и умерла в море, когда корабль еще не достиг шотландских берегов.

Я провел Плаутера к своей машине, и там, при свете фар, показал ему одну из картин Гримеса: небольшой по размеру морской пейзаж.

Началось форменное безвластие. Претендентов на престол в Шотландии объявилось аж тринадцать. Кое-какими правами обладали только двое вельмож: Роберт Брюс и Джон Бальоль, состоявшие в родстве с шотландским королевским домом, и, кстати, нормандские бароны. Всем остальным просто-напросто очень хотелось сесть на трон, и не более того.

Артур Плаутер взял из моих рук картину. Его движения были ловкими и профессиональными, словно он демонстрировал на практике, как надо обращаться с художественными произведениями. Посмотрев на полотно не больше минуты, он покачал головой:

— К сожалению, эта картина не представляет никакого интереса. С большой уверенностью могу утверждать, что ее рисовал не Хантри.

В качестве нейтрального арбитра шотландцы пригласили короля Эдуарда. Одиннадцать претендентов, не имевших за душой ничего, кроме пылкого желания получить корону, он сразу отправил в пешее эротическое путешествие. В финал вышли Роберт Брюс и Джон Бальоль.

Эдуарду пришлось изрядно поломать голову – оба финалиста обладали примерно равными правами, соглашались признать себя вассалами английской короны, вообще мало чем друг от друга отличались.

— А вы не смогли бы хотя бы предположительно назвать имя этого художника?

Артур Плаутер задумался на пару минут, внимательно и детально рассматривая пейзаж, потом ответил:

В конце концов Эдуард выбрал Бальоля, может быть, попросту подбросил монетку, но никому об этом не сказал. Он был настолько уверен в успехе этого предприятия, что велел разломать начетверо большую государственную печать Шотландии и положить ее в английское казнохранилище. С тех пор этот венценосец несколько самонадеянно считал, что Шотландия у него в кармане. Он частенько вызывал короля Джона и заставлял его оправдываться перед английским парламентом, когда туда поступали жалобы на шотландское правосудие.

— Это мог быть Якоб Вайтмор… Возможно, ранний Вайтмор, бездарно реалистичный. К сожалению, бедный Якоб Вайтмор попытался объять в своем творчестве историю современного искусства: он достиг сюрреализма и тут же, перед смертью, начал открывать для себя символизм…

И все же Джон Бальоль, человек слабохарактерный и особенными задатками государственного мужа не наделенный, карманным королем так и не стал. Сам он, очень похоже, предпочел бы так и жить в роли покорного вассала, но шотландская знать вовсе не собиралась становиться английскоподданными, начала на него давить, требовала проявить характер и прозрачно намекала на то, что короли так же смертны, как и обычные люди. Волей-неволей Бальоль подчинился ей и начал демонстрировать независимость. Он перестал ездить в Англию с отчетами, вдобавок попросил папу римского освободить его от вассальной присяги английскому королю.

— Давно он умер?

— Вчера, — спокойно ответил Плаутер, с усмешкой посмотрев на меня.

Разозленный Эдуард вторгся в Шотландию, где ему сопутствовала удача. Англичане увезли корону и скипетр шотландских королей, а также знаменитый Сконский камень – здоровенную глыбу, на которой, как на троне, по какой-то древней традиции восседали шотландские короли во время коронования. Этим было положено начало многосотлетней привычке англосаксов уволакивать из захваченных стран исторические и культурные ценности. Эти грабители набивали не карманы, а трюмы кораблей, волокли чужое добро десятками неподъемных ящиков.

Он был, похоже, доволен нокаутирующим характером своей неожиданной информации. Действительно, я с минуту стоял, переваривая то, что услышал. Плаутер же пояснил:

Джон Бальоль, взятый в плен, был определен на жительство в Тауэр, причем вовсе не в сырую каморку с решетками на окнах. Ему дали свиту, лошадей и собак, разрешили совершать прогулки в радиусе двадцати миль от Тауэра. Через полгода его взял на поруки папа римский. Бальоль был отправлен в Нормандию, получил там имение, в котором и провел шесть лет, до самой смерти. Он наверняка втихомолку радовался тому обстоятельству, что избавился от опасных сложностей жизни. Королевский трон – сплошь и рядом местечко весьма небезопасное.

— Лишь недавно я узнал подробности о его смерти. Купаясь неподалеку от Сикомор-Поинт, Якоб Вайтмор сделал неудачный заплыв далековато в море: там у него случился вроде бы сердечный приступ.

Однако покорить Шотландию Эдуарду так и не удалось. Там нашлись сильные предводители, а чуть позже шотландцы короновали Роберта Брюса, внука, по другим источникам, сына того самого человека, который баллотировался в короли. Он нанес англичанам несколько серьезных поражений и независимость Шотландии отстоял надолго.

Задумавшись еще на минуту, Артур Плаутер снова посмотрел на картину и добавил:

— Интересно, что собирался со всем эти делать Поль Гримес… Цены на полотна хорошего художника могут, конечно, подняться. Но Якоб Вайтмор никогда не считался таковым.

Потом у Эдуарда случился серьезный конфликт с Францией. Как порой бывает, началось все с пустяка. Английские и нормандские моряки повздорили в одном из французских портов, кому первому набирать в бочки пресную воду. Нормандия тогда уже принадлежала французскому королю. По доброму матросскому обычаю они схватились за ножи, и один из нормандцев был зарезан насмерть. Нормандцы в отместку напали на английское торговое судно и вздернули его хозяина на рее.

— Может быть, его картины хоть чем-то напоминают творчество Хантри? — спросил я.

Началась самая настоящая война, только частная. Англичан поддержали фламандские и ирландские моряки, нормандцев – французские и генуэзские. Бравые мореходы шести национальностей принялись брать друг друга на абордаж и в море, и в портах. Все шло не по-детски. Дошло до того, что восемьдесят английских кораблей напали на нормандскую флотилию и потопили едва ли не все корабли, входившие в ее состав.

Взбешенный французский король Филипп Четвертый потребовал, чтобы Эдуард приехал в Париж и ответил за кровавые шалости своих подданных. Как владелец земель во Франции Эдуард числился его вассалом. Тот отказался, объявил, что больше не считает себя зависимым от воли Филиппа, собрал отборное войско и высадился во Франции.

— Совсем нет! — уверенно ответил искусствовед. Потом, посмотрев на меня, он с любопытством спросил: — А почему вы так спросили?

Однако настоящей войны не случилось. Сначала пришли известия об очередном поражении в Шотландии. Эдуард заключил перемирие на два года и поспешил на свой туманный остров. Потом в эту историю вмешался папа римский и сцепившихся было венценосцев разнял.

— Мне сказали, что Поль Гримес являлся человеком, способным продать не очень сведущему покупателю какую-нибудь фальшивую картину «под Хантри».

— Понимаю. Но ему было бы очень трудно продать такую картину, как эта, пытаясь выдать ее за детище Хантри. Даже для последних лет творчества Якоба Вайтмора этот пейзаж не относится к лучшим. К тому же художник довел работу едва ли до половины… Он был обречен морем: рисовал его так часто и однообразно… — задумчиво добавил Плаутер, не скрывая своего жесткого юмора.

Они покончили дело миром, провозгласили союз навеки. Подобных соглашений в истории бывало множество, и всей вечности хватало ненадолго.

Вдовый Эдуард женился на сестре короля Филиппа Маргарите. Тогда никто и не подозревал, что эта веселая свадьба через неполных сорок лет станет причиной самой длинной войны в истории человечества.

Я внимательнее посмотрел на грубоватые сине-зеленые всплески красок на пейзаже, как бы снующие по бесконечному морскому простору картины. Даже если это была и наихудшая картина Вайтмора, мысль о том, что ее создатель умер в том же самом море, которое так часто изображал, придавала полотну какую-то определенную глубину и выразительность… И наверняка вызывала сочувствие, а не юмор.

Тут обязательно нужно упомянуть о Винчестерских статусах, сыгравших весьма важную роль в английской истории. Так назывались три закона, принятых Эдуардом в течение пятнадцати лет. Первый регулировал судопроизводство и взаимоотношения между королем и знатью. Он категорически запрещал кому бы то ни было распространять слухи о том, что в верхах есть какие-то разногласия, а также болтать, что народ недоволен своим правителем.

Совершенно по-советски! «Клевета на существующий строй». Это понятие вошло в Уголовный кодекс при Брежневе.

— Следовательно, Якоб Вайтмор жил недалеко от Сикомор-Поинт? — спросил я, чтобы уточнить эти сведения.

— Да, у самого пляжа, вблизи Университетского городка.

Второй статус усиливал роль королевских судов в противовес баронским и в немалой степени защищал интересы как рыцарей, так и свободных крестьян, фригольдеров. Третий был полностью посвящен купле-продаже земельной собственности – и дворянами, и крестьянами. Эти статусы оказались настолько привлекательными для простого народа, что через девяносто лет именно их требовали оставить в качестве единственного закона королевства участники одного из самых крупных в истории Англии крестьянских бунтов. Подробнее речь об этом пойдет позже.

— У него была семья?

А главное состояло в том, что дальнейшее развитие получил парламент, новый, созванный королем в ноябре 1295 г. У английских историков XIX в. он получил название Образцового. Графам было отведено в нем 7 мест, баронам, архиепископам и епископам – 41. Широко были представлены и священники рангом ниже. От каждого графства снова были выбраны по два рыцаря, по два депутата – от городов, не только больших, но и изрядного числа малых. Конечно, их снова выбирали не все горожане, а только самые зажиточные и влиятельные. Крестьян на этот праздник жизни вновь не позвали.

Именно тогда и сложилась та самая форма английского парламента, которая с небольшими изменениями существует и сегодня. Он состоял из двух палат.

— Последние годы он проживал с подругой, — ответил Плаутер. — Именно эта дама звонила мне сегодня, просила приехать и осмотреть картины, оставшиеся после Вайтмора. Насколько я понял, она желает их продать, возможно, даже за бесценок. Честно говоря, я не приобрел бы их и за самую низкую плату.

Депутаты нижней из них, палаты общин, выбирались на дворянских собраниях графств, а в городах – полноправными членами ремесленных цехов, какими были далеко не все горожане. В выборах могли участвовать и свободные крестьяне, но только те, годовой доход которых превышал сорок шиллингов. Это сумма по тем временам весьма солидная. Поэтому большинство выборщиков составляли не крестьяне, а мелкие землевладельцы, звавшиеся в Англии джентри.

Артур Плаутер возвратил мне картину, а потом пояснил, как добраться к дому Вайтмора. Я искренне поблагодарил его.

Членов верхней, палаты лордов, назначал сам король, и звались они, да и сейчас зовутся, пэрами. Сначала место пэра было наследственным, но потом стало только пожизненным. Так дело обстоит и сегодня.

Через полчаса я уже ехал в северном направлении и вскоре добрался до Поинта.

Парламент имел право разрешить королю вводить новые налоги, но мог и запретить. Хотя у королей были и иные источники доходов, не требовавшие согласования с парламентом.

Подруга Якоба Вайтмора оказалась мрачно настроенной блондинкой, еще не пережившей довольно затянувшуюся стадию девичества. Она жила в одном из нескольких небольших домиков, разбросанных на песчаном откосе, который уходил одним концом в море. Услышав мой стук, она слегка приоткрыла дверь, глядя на меня через щель с таким недоверием, будто я пришел известить ее о новой катастрофе.

— Я интересуюсь картинами, — пояснил я вежливым тоном.

Словом, несмотря на отсутствие всеобщего избирательного права, которое англичане получили, напоминаю, только в двадцатом столетии, парламент все же несколько ограничивал королевскую власть. Да, нужно признать, что в других странах такого долго еще не было.

— Их уже немного осталось… Я продаю их понемногу. Якоб утонул вчера в море… Вы, вероятно, слышали об этом… Утонул, а меня оставил в полной нищете…

А теперь мы надолго задержимся в первой половине XIV в., подробно познакомимся с судьбой незадачливого короля Эдуарда Второго, свергнутого с престола собственной женой, рассмотрим еще один пример эмансипации того времени.

Ее тихий голос был насыщен горечью и печалью. Мрачные мысли, казалось, заполнили ее всю — от мозга до кончиков белокурых волос. Она бросила печальный взгляд поверх моего плеча в сторону предательского моря, по которому мирно скользили сейчас небольшие волны.

Землекоп, волчица и золото

Мы все еще разговаривали через щель в дверях.

Так уж получилось, что репутация иных королей после их смерти крайне пострадала в результате усилий не историков, а в первую очередь литераторов, чьими усилиями как раз и распространились всевозможные черные легенды, сплошь и рядом не имевшие ничего общего с жизнью и деятельностью реальных монархов.

— Могу я войти в дом и осмотреть картины? — спросил я приветливым тоном.

Самый яркий пример в отечественной истории – граф Карамзин, автор многотомной «Истории государства Российского». Хотя он и носил официальный титул историографа, но историком, строго говоря, не был. В его времена уже существовала такая штука, как высшее историческое образование, а у Карамзина его не было. Он закончил лишь частное учебное заведение некого немца, аналогичное более поздним гимназиям. И только. Нигде не служил – ни по исторической части, ни по какой-либо еще. Получил огромное наследство и занялся сочинением исторических трудов, больше напоминающих романтическую беллетристику, перенасыщенную эмоциями автора, его симпатиями и антипатиями.

— Да, пожалуйста, — она наконец открыла дверь пошире, но, как только я зашел, сразу же ее закрыла, как бы изолируясь от внешнего мира, унесшего ее друга

Именно Карамзин создал «черную легенду» об Иване Грозном, приписал ему неслыханные зверства и неисчислимое множество жертв. Это так повлияло на умы образованной публики, что в 1862 г., когда в Новгороде торжественно открывался памятник «Тысячелетие России», изображения Ивана Грозного там не оказалось. А спустя некоторое время появился замечательный историко-приключенческий роман А. К. Толстого «Князь Серебряный», написанный на основе трудов Карамзина, и закрепил черную легенду среди читающей публики на много лет вперед.

В комнате чувствовался запах близкого моря и затхлости. Малое количество ветхой мебели свидетельствовало о небольших достатках живущих здесь. У меня сразу же создалось впечатление, что этот старый домишко с трудом пережил битву с жестоким временем, которое было к нему так же беспощадно, как и к мрачному дому Джонсонов на Олив-стрит. Они были чем-то очень похожи друг на друга… Стариной, ветхостью, запустением и безысходностью… Но и еще чем-то…

Между тем историки давным-давно доказали, что количество жертв Ивана Грозного увеличено безбожно, во много раз. Они пишут, что в число тех людей, которые якобы погибли при знаменитом новгородском погроме, включены многие тысячи народа, умершего от эпидемий чумы и других болезней, свирепствовавших в то время на Новгородчине и Псковщине. Не случайно уже в 1913 г. одна из тогдашних энциклопедий меланхолически констатировала, что труды Карамзина «почти утратили ныне всякое значение». Но роман Толстого живет, и часто о Грозном люди судят по нему одному.

Девица ушла на пару минут в соседнюю комнату, затем вернулась, неся стопку не оправленных в рамы картин. Она осторожно положила их на искривленный тростниковый столик, пояснив все тем же тихим унылым голосом:

— Хочу за каждую по десятке. Или же 45 долларов за все пять. Якоб брал за них обычно дороже. Он продавал их по субботам у столиков, где торгуют картинами, в Санта-Тереза. Не так давно он удачно продал одну картину какому-то антиквару. Я же продаю дешево, потому что не могу долго ждать…

В Англии подобную роль сыграла опять-таки высокая литература. Шекспир, бессмертный бард, как его часто именуют в Англии, приложил руку к созданию не одной черной легенды. Именно он добавил темной краски к посмертному образу Иоанна Безземельного, написав сущий триллер об убиении им племянника. В лучших традициях жанра, которому суждено было расцвести лишь через несколько сотен лет, Иоанн, зловеще хохоча, приказывает одному из приближенных выжечь юноше глаза каленым железом, а когда тот в ужасе отказывается, самолично убивает бедного парня.

— Тем антикваром был Поль Гримес, не так ли? — с интересом спросил я, стараясь говорить как бы мимоходом.

Ну что тут скажешь? Историки не сомневаются в том, что молодой племянник Иоанна Артур, имевший гораздо больше прав на трон, чем его дядя, и в самом деле был убит по приказу короля. Но сам Иоанн в крови рук не пачкал. За душой у него немало грехов, однако лично он в убийстве Артура участия не принимал. Чего не было, того не было. Однако исторические работы, как правило, издаются очень малыми тиражами, а пьесы Шекспира неизмеримо превосходят их по популярности.

Другая трагедия, написанная этим великим автором, стала основой для создания черной легенды о короле Ричарде Третьем, ставшем в глазах потомков невероятным чудовищем, гением зла и коварства, прямо-таки исчадием ада. Подробно эту историю мы рассмотрим позже, а сейчас вплотную займемся Эдуардом Вторым.

— Кажется… — ответила она, но теперь посмотрела на меня более внимательно и даже с какой-то подозрительностью. — Выходит, вы тоже торгуете картинами?

Точно так же не повезло и ему. Очень многим его история знакома исключительно по роману Мориса Дрюона из серии «Проклятые короли». Книга опять-таки интереснейшая и бесспорно талантливая. Это-то и сыграло зловещую роль в формировании у ее читателей негативного взгляда на Эдуарда.

— Нет, конечно!

Изложено все крайне романтично, в лучших традициях Дюма. Эдуард Второй предстает перед нами как личность жалкая, безвольная, прямо-таки никчемная, не способная не только управлять королевством, но и, пожалуй, держать скобяную лавку. Вдобавок он еще и записной гомосексуалист. Огромную власть при нем имели его любовники-фавориты, сначала Пирс Гавестон, потом Хьюг Диспенсер, что вызвало возмущение всей Англии. Дошло до того, что супруга Эдуарда, французская принцесса Изабелла, вместе с малолетним сыном укрылась в Англии.

— Но ведь вы знаете Поля Гримеса, если сразу же упомянули о нем.

— Немного знаю.

Вновь налицо романтика чистейшей воды. Любовником Изабеллы стал один из богатейших вельмож Англии Роджер Мортимер, посаженный королем в крепость как участник очередного заговора, но сбежавший оттуда на континент. Некоторые историки считают, что роман между королевой и Мортимером начался еще в Англии, и именно она помогла возлюбленному бежать. Они обратились за помощью к владетелю независимого княжества Геннегау Филиппу. Дело облегчалось тем, что юные принц Эдуард и дочь князя Филиппа влюбились друг в друга, так что мать и отец решили их поженить. Филипп и помог войсками будущему тестю.

— Это честный человек?

Далее все в строгом соответствии с исторической правдой. Изабелла и Мортимер высадились в Англии, где к ним тут же присоединились отряды родных братьев Эдуарда, графов Кентского и Норфолкского, а там и немногочисленная королевская армия.

— Я не так уж близко знаком с ним, чтобы утверждать это. Но почему вы спросили об этом?

Оставшись без всякой поддержки, король вынужден был сдаться. Канцлер барон Хью ле Диспенсер и его отец, игравшие большую роль в делах королевства, были казнены по всем правилам, какие предписывал закон о государственной измене. Самого короля победители перевозили из крепости в крепость, и наконец в замке Беркли он умер.

— Просто мне не показалось, что он честный… Разыгрывал целую комедию, стараясь показать, как ему нравятся картины Якоба. Он собирался разрекламировать их пошире, гарантируя принести нам таким путем чуть ли не целое состояние. Я подумала, что мечты Якоба могут оказаться близки к осуществлению… Цены на картины подскочат… Но потом Гримес купил лишь две плохонькие картины, и на этом все, к сожалению, закончилось… Одна из них даже не принадлежала кисти Якоба, ее рисовал кто-то другой…

Вероятнее всего, Эдуард был убит. Многие современники нисколечко не сомневались в этом. Ходили разговоры, что ночью из замка донеслись душераздирающие вопли. Когда окрестные жители пришли туда справиться о короле, им показали его тело без единой раны. Однако тогда же родился упорный слух, подробно описанный Дрюоном. Дескать, палачи выжгли внутренности короля раскаленным железным прутом, не оставив никаких следов.

— Кто же именно?

Писатель присовокупил к этому версию, опять-таки вполне уместную в приключенческом романе. Якобы королева отправила тюремщикам письмо, написанное крайне хитро, без единой запятой. «Эдуарда убить не смейте бояться». Мол, понимайте как хотите. Однако это не более чем фантазия романиста. Знаки препинания в то время были совершенно неизвестны. Они появились лишь пару столетий спустя.

— Не знаю. Якоб мало говорил со мной о делах. Думаю, он взял ее у какого-то своего приятеля на комиссию…

Но есть сведения, что Эдуард не был убит, а с помощью друзей бежал из Беркли. Он не надеялся вернуть себе корону, уплыл сначала в Ирландию, а потом в Италию, где и закончил дни в небольшом монастыре, в глуши. Эта легенда основывается на письме, присланном Эдуарду Третьему итальянским священником Мануэле де Фиески. Оно признано историками подлинным, что только запутывает дело.

— Могли бы вы хоть как-нибудь описать эту картину?

— Да… На ней была изображена какая-то женщина. Может быть, это был чей-то портрет, а, возможно, лишь рисунок, созданный воображением, я не знаю. Та женщина была красивая, с волосами такого же цвета, как и мои… — она дотронулась рукой до своей обесцвеченной прически. Это движение пробудило в ней почему-то страх или подозрение.

Де Фиески – человек информированный и известный, отнюдь не простой приходской попик. Происходил он из знатной и влиятельной генуэзской семьи, мало того, был дальним родственником английского королевского дома, занимал несколько видных церковных должностей, в том числе и в Англии, был хорошо знаком с Эдуардом Вторым, дни свои закончил епископом в Северной Италии.

— Но почему это все так интересуются этой картиной? Она, выходит, действительно была ценной?

Именно в его епархии находился городок Чечина, где якобы и нашел прибежище Эдуард. Там, в церкви Сант-Альберто ди Бутрио, имеется пустой каменный саркофаг средневековой работы, который давняя традиция и считала могилой короля Эдуарда. Позже, в довольно близкие нам времена, на нем даже была укреплена табличка с надписью: «Первая гробница Эдуарда Второго, короля Англии. Кости его были перевезены по указанию Эдуарда Третьего в Англию и перезахоронены в гробнице в Глостере».

— Не знаю, — ответил я почти откровенно и пожал плечами.

История крайне загадочная, и ответ на нее мы вряд ли когда-нибудь получим.

— Думаю, что, видимо, ценная… — задумчиво проговорила она скорее себе, чем мне. — Якоб не хотел сказать мне, сколько получил за ту картину с женщиной… Но мы с ним жили на эти деньги последние два месяца. А вот вчера они кончились, эти деньги… Как, впрочем, и сам Якоб… — добавила она каким-то лишенным выражения голосом. Потом отвернулась, с минуту помолчала и поднялась с места.

Вернемся в Англию, во времена, последовавшие непосредственно за смертью или все же бегством Эдуарда Второго. Мать женила-таки юного Эдуарда на столь же юной графине Филиппе. Он еще не достиг совершеннолетия, поэтому страной управляли Изабелла и регентский совет, в общем-то, являвшийся чисто декорацией, как и она сама.

Она разложила на столе все картины, которые остались после Якоба Вайтмора, пригласив меня жестом их осмотреть. Я подошел и бегло посмотрел картины. Большинство из них казались даже мне, профану, незавершенными, вроде той, что я взял из машины Гримеса. На них господствовали морские пейзажи. Их автор постоянно находился у моря, жил у моря, купался в нем, и утонул, может быть, не случайно…

На самом-то деле всем распоряжался Мортимер, ночной император, как это называлось в России в восемнадцатом веке. Он сосредоточил в своих руках необъятную власть, присвоил немало поместий, дошел даже до того, что добился казни дяди юного короля графа Кентского на плахе, должно быть, горько пожалевшего о том, что помог Изабелле и Мортимеру захватить власть.

— Не думаете вы, что Якоб просто утопился, покончил жизнь по собственной воле? — осторожно спросил я.

В Англии появились письма Эдуарда Второго, якобы живущего в Италии. Он лишал прав на престол сына, оказавшегося среди его врагов, и передавал трон брату Кенту. Есть предположения, не доказанные, но и не опровергнутые, что эти письма распространяли как раз люди Мортимера. Вот он и добился казни Кента по обвинению в государственной измене.

— Нет, конечно! Совсем нет! — запротестовала она, но тут же постаралась оставить печальную для нее тему. — Я отдам вам эти картины всего за 40 долларов. Одни полотна стоят таких денег… Вы же понимаете это, думаю… Если вы художник…

— Я не художник.

Полное впечатление, что у Мортимера начисто отключился инстинкт самосохранения. Он творил что хотел, совершенно не думая, что рядом подрастает и вот-вот войдет в совершеннолетие молодой король, которому крайне не нравится, что его не допускают к правлению государством. Вдобавок его матушка практически открыто делает амур с Мортимером.

Ему было на кого опереться. Баронам категорически не нравилось, что какой-то выскочка, не более чем один из них, забрал такую власть. Церковные иерархи тоже относились к Мортимеру без всякой любви. Он в спеси своей как-то не особенно и старался завязать с ними хорошие отношения.

— Может, я ошибаюсь, но иногда задумываюсь над тем, а был ли Якоб сам художником? Ведь он рисовал картины более тридцати лет, а все, им нажитое, находится здесь, перед вами… — она сделала печальный жест рукой, охватывая все вокруг: и лежащие на столе невыразительные морские пейзажи, и жалкую обстановку в доме, и сам этот ветхий дом… — В результате его смерти осталось только это… и я без ничего…

Она горько усмехнулась. Ее улыбка больше напоминала гримасу безнадежности. Ее светлые глаза, которыми она посмотрела через окно на хмурую сейчас поверхность моря, напоминали взгляд голодной чайки, оставшейся без добычи… Потом она перевела взгляд, полный печали и уныния, на меня как на потенциального покупателя, стараясь овладеть собою. Она заметила, что мой интерес к тому, что она рассказывает, намного больше, чем к разложенным на столе картинам.

Добром такая ситуация кончиться никак не могла. Октябрьской ночью 1330 г. молодой король во главе вооруженного отряда ворвался потайным ходом в замок Ноттингем и арестовал Мортимера прямо в опочивальне королевы, несмотря на все ее мольбы пощадить любезного друга.

Тут уж на Мортимере, вульгарно говоря, его противники оттоптались по полной. Все было по закону. Всемогущий фаворит не был зарезан в темном уголке, хотя примеров столь радикального решения проблемы в истории хватает. Один из приближенных короля, лорд Монтегю, заявил прямо, имея в виду Мортимера: «Будет лучше, если они съедят собаку, чем позволят собаке съесть их».

— Я вовсе не такая бессердечная и злая, как вы, очевидно, решили, — задумчиво проговорила она. — Хотите знать, почему я все продаю? Мне необходим гроб для похорон Якоба… Я не хочу, чтоб его хоронили как безродного бродягу за счет округа, в сосновом ящике… Не могу позволить и того, чтобы его тело все еще лежало в морге окружного госпиталя, как никому не нужное, брошенное всеми…

Так что Мортимера судил парламент. Ради пущей благопристойности речь о его отношениях с Изабеллой не шла вообще. Для начала ему было предъявлено обвинение в том, что именно он в свое время поселил раздор между Эдуардом Вторым и Изабеллой: «Вышеупомянутый Роджер лживо и злонамеренно сеял раздор меж отцом нашего государя короля и супругой его королевой, заставляя ее верить, что ежели она явится к мужу, тот заколет ее кинжалом либо убьет ее иным каким-либо способом».

Эти последние слова угасающей блондинки произвели на меня определенное впечатление, поэтому я сразу же решил сделать добрый жест:

Потом парламентарии обвинили Мортимера в убийстве Эдуарда Второго и беззаконной казни графа Кентского. Остальные его грехи были уже классом пониже. Он дерзко присвоил себе верховную власть и игнорировал регентский совет, напал на некоего барона и захватил его поместья, осмеливался оспаривать приказы короля, подсылал к нему шпионов, расширил свои земли за счет тех, которые прежде принадлежали короне, замышлял умерщвление друзей государя, присваивал деньги, которые должны были поступить в королевскую казну.

— Хорошо, я куплю у вас эти пять картин, — твердо проговорил я, вручая ей две банкноты по 20 долларов каждая, хотя про себя подумал: «А согласятся ли Бемейеры отнести мою покупку как расходы по делу? В числе других расходов этого дня, конечно…»

Всего этого вполне хватит и на три смертных приговора. Тем более что все до единого обвинения классом пониже были чистейшей правдой. Денежками, проплывшими мимо казны, Мортимер честно делился с Изабеллой, но эту щекотливую тему судьи поднимать не стали. Они не позволили обвиняемому выступить в свою защиту, довольно логично напомнили ему о том, что он сам точно так же обошелся с Кентом.

Девица взяла деньги, но на ее лице промелькнула гадливость. Она наклонилась ко мне в выжидательной позе. Я сделал вид, что не понял ее движения, попрощался и возвратился в Санта-Тереза. Там я нанес визит в покойницкую, находящуюся в подвалах больничного корпуса. Заместитель заведующего, мой хороший знакомый Генри Пурвис, приветствовал меня с любезной улыбкой. Он сообщил кое-какие предварительные данные по поводу смерти Якоба Вайтмора.

На воловьей шкуре, привязанной к двум лошадям, Мортимер был доставлен в Тайберн, пригородное местечко, где уже почти шестьсот лет производились публичные казни. Как писал один из тогдашних хронистов, «и тою же мерой, что он отмерял другим, отмерили ему самому».

— Он утонул при падении в море, такова предварительная версия. Но будет еще вскрытие тела.

Изабелла двадцать восемь лет провела в заточении, не в сырой камере, а в одном из отдаленных замков, со всем комфортом, возможным по тем временам. Но за его ворота она так никогда и не вышла. Молодой король был человеком решительным.

Затем Пурвис вытянул из гнезда длинный ящик в одной из ниш покойницкой, чтобы я смог лицезреть бренные останки Якоба Вайтмора, его кудрявую голову и сведенное судорогой лицо утопленника.

В Англии Изабеллу прозвали Французской Волчицей. Примечательно, что ее могила в церкви Серых Братьев в Ньюгейте не сохранилась. После Великого пожара 1666 г. на том месте было построено новое здание. Английские хронисты крайне неодобрительно отзывались о ней еще при жизни: «Эта ведьма», «Эта сварливая карга». Они сравнивали ее с Иезавелью, самой знаменитой из библейских развратниц. Современник Шекспира, выдающийся английский драматург Кристофер Марло в своей пьесе «Трагедия об Эдуарде Втором» назвал Изабеллу противоестественной королевой. Эпитет «Французская Волчица» вообще-то был пущен в оборот Шекспиром применительно к совсем другой королеве, но в XVIII в. поэт Томас Грей применил его к Изабелле, и он как-то прижился.

Пять минут я стоял и смотрел на нелепо умершего незадачливого художника, отдавшего искусству тридцать лет, но так и не признанного никем, оставшегося бедняком-горемыкой до последних дней своей жизни…

Историки XIX в. тоже никакой любви к Изабелле не питали. «Ни одна королева Англии не оставила такого темного следа в анналах царственных женщин, как Изабелла». Дескать, она стала «единственным примером королевы Англии, открыто и бесстыдно презревшей обязанности высокого призвания, ставшей на сторону предателей и иноземных смутьянов против своего супруга и короля и запятнавшей свое имя рядом преступлений – изменой, предательством, убийством и цареубийством».

Выходя из холодного помещения подвала, я ощущал мелкую дрожь во всем теле. Но вызвана она была скорее нервными импульсами, чем холодом.

Та же тенденция, за редчайшими исключениями, сохранилась и в веке двадцатом. Одни авторы называли ее злонравной женщиной, отъявленной интриганкой, другие – одной из красивейших, но развратных женщин своего времени, третьи и вовсе Изабеллой Безумной.

Вот только роман Дрюона известен гораздо шире, чем сухие исторические труды, не способные сравняться с ним по тиражу.

Глава 11

Генри Пурвис вышел из морга больницы вслед за мной, мы вместе прошли в такой же мрачный коридорчик. За нашими спинами почти беззвучно автоматически закрылись тяжелые металлические двери подвала.

Между тем если вдумчиво исследовать черную легенду, сочиненную об Эдуарде, то можно выдвинуть и другую версию всего того, что произошло в стародавние времена. Тогда окажется, что все разговоры о пресловутом гомосексуализме короля основаны главным образом на слухах и сплетнях. Такое и в наше время не редкость. Многие факты могут получить совсем другое объяснение. При ближайшем рассмотрении Эдуард окажется не столь уж и скверным типом.

— Есть ли у властей хоть какое-то сомнение в том, что с Вайтмором произошел несчастный случай? — спросил я своего приятеля, задумчиво посмотрев в сторону подвала.

Вслух бароны этого не высказывали, разве что в своем узком кругу, но их не просто раздражали, даже бесили некоторые привычки короля. В первую очередь его досуг. Гламурными занятиями для всякого приличного короля считались война, рыцарские турниры и охота. Охоту Эдуард вообще-то любил, но рыцарские турниры терпеть не мог и никогда в них не участвовал. Да и к войне не проявлял особенной тяги.

— Пожалуй, нет… — покачал головой Пурвис. — Ведь Якоб Вайтмор был уже достаточно стар для того, чтобы заплывать далеко в море, когда оно штормит. Врач признал его смерть случайностью. Даже сомневаются, нужно ли производить вскрытие тела…

Его отец, умирая, завещал ему довести до конца покорение Шотландии. Эдуард этого делать не стал. Он потерпел от шотландцев парочку серьезных поражений, предпочел заключить мирный договор и более с ними не воевал, чем опять-таки не на шутку взбесил баронов. Кое-какие их высказывания все же попали на страницы хроник: «Возымей он привычку к оружию, то превзошел бы доблестью Ричарда Львиное Сердце». «Если бы только он уделял военному делу столько же внимания, сколько деревенским забавам, то высоко поднял бы славу Англии и его имя гордо звучало бы по всей стране».

— Думаю, это необходимо сделать, Генри! — твердо проговорил я, почему-то уверовав в важность такого решения.

Иными словами, если бы Эдуард не вылезал с турниров и воевал бы как можно больше, то наверняка просидел бы на троне до глубокой старости при обожании баронов. Его беда в том, что королем, с точки зрения благородных лордов, он был каким-то неправильным, постоянно ронял свое высокое звание, увлекался «деревенскими забавами».

— Но зачем же, Лу?

Эдуард любил копать канавы в своих поместьях, крыть соломой дома, подрезать живые изгороди, править повозкой вместо кучера, грести на лодке, плавать. Во время этих забав он не то чтобы фамильярно, но все же довольно дружески общался со всевозможными простолюдинами, грубыми и ничтожными людьми, по мнению баронов. Это был первый английский король, который позволял себе запросто разговаривать с конюхами, возчиками, землекопами, лодочниками, матросами. Вельмож это бесило не на шутку.

— Видишь ли, Генри, — задумчиво проговорил я, — пока еще нет каких-то реальных доводов. Но Якоба Вайтмора и Поля Гримеса связывали какие-то скрытые дела. А ведь Поля Гримеса недавно намеренно убили, и не случайно! Я уже проделал кое-какое расследование… И теперь имею определенную версию смерти Гримеса… Он был смертельно ранен с помощью какого-то тяжелого предмета. Возможно, это нечто вроде приспособления для снятия шин с колес автомашины…

Что до женщин, то точно известно, что Эдуард их отнюдь не избегал, особенно в молодости. Даже автор так называемой «Хроники из Мо», явно враждебно к нему настроенный, написавший, что король «находил особое удовлетворение в грехе содомском», в другом месте сообщает, что в юности принц «увлекался общением со шлюхами». Например, он заплатил два шиллинга некой Мод Веселушке, судя по прозвищу, явной проститутке, за то, что она плясала перед ним. Как видим, такие вот приватные танцы, весьма модные нынче, отнюдь не являются изобретением нашего времени.

— Значит, там все же нашли орудие убийства? — с интересом спросил Пурвис.

Есть и сведения о том, что Эдуард официально признал своего незаконного сына Адама, может быть, родившегося еще до восшествия отца на трон.

— Нет, насколько мне известно. Об этом тебе лучше узнать у полиции. Орудие преступления — это их область.

Словом, с точки зрения сексопатологии – я специально консультировался по этому поводу – изменение ориентации на сто восемьдесят градусов выглядит не вполне убедительно. Подобные сплетни, не имеющие ничего общего с реальностью, недоброжелатели распускали о своих врагах с давних времен. То же самое имеет место быть и в наше время.

Генри Пурвис внимательно посмотрел на меня:

К тому же, по мнению баронов, и культурный досуг Эдуарда настоящему королю приличествовал мало. Он дружил с художниками, фиглярами, шутами, певцами, хористами, жонглерами и актерами, смотрел пьесы, содержал при дворе генуэзских музыкантов, сам играл на тогдашней разновидности скрипки, собрал немалую библиотеку. Аристократия того времени театральные и музыкальные представления игнорировала, считала их вульгарным и презренным зрелищем. Исключение из этого правила порой делалось разве что для менестрелей. Так что и с этой стороны Эдуард снискал стойкую нелюбовь баронов, категорически не одобрявших простонародные забавы, на их взгляд, совершенно неуместные для короля.

— Ты знал Поля Гримеса?

Крайнее неудовольствие баронов в адрес фаворитов Эдуарда, получивших немаленькую власть в королевстве, может иметь другое объяснение, вполне жизненное в понятиях того времени. Принято было, чтобы вокруг короля стояли и занимали важнейшие государственные должности исключительно высокородные господа. Эдуард и эту традицию поломал.

— Вообще-то нет. Знал лишь то, что он торгует картинами, содержит галерею.

— А не был ли Гримес когда-то наркоманом? — неожиданно спросил Пурвис.

Первый его фаворит, Пирс Гавестон, вообще был инородцем, мигрантом, не англичанином, а гасконцем. Именно он нес корону к алтарю Вестминстерского аббатства при восшествии Эдуарда на престол. Это была величайшая честь, и сей факт опять-таки привел баронов в неописуемую ярость. Некий знатный граф распалился настолько, что едва не набросился на Гавестона с кулаками. Вельможи его удержали, чтобы не портил церемонию, но злобу затаили, в конце концов выступили всем скопом и добились казни Гавестона.

— Я не знал его настолько, чтобы сделать о нем какие-то достоверные заключения. Какой наркотик ты имеешь в виду?

Второй фаворит, Хьюг Диспенсер и его отец Хьюг-старший, опять-таки игравшие немалую роль в управлении государством, были, конечно, не пролетариями от сохи, но знатностью рода уступали очень многим персонам. Их возвышение вызывало только злость знати к очередным выскочкам, отодвинувшим от трона потомков старинных родов. Хотя некоторые хроники того времени изображают Диспенсера-старшего деятельным администратором, способным политиком и искусным дипломатом. По мнению одного из летописцев, Диспенсер был «одним из наиболее способных людей своего времени как по здравости суждений, как и по честности». Однако сословная ярость и зависть пылали непрестанно.

— Скорее всего, героин. У него обнаружены следы уколов на руках. Я спросил об этом у той женщины, его секретарши, что ли. Но она словно воды в рот набрала и молчит по этому поводу. Хотя до этого такую истерику закатила, что я невольно подумал, а не является ли наркоманкой и она сама? Таких даже здесь, в нашей больнице, битком…

Ситуация усугублялась тем, что на стороне баронов очень быстро оказалась и очаровательная королева Изабелла. Это произошло по схожим причинам. Прекрасной француженке, одержимой сословной спесью не менее баронов, страшно хотелось занять при дворе видное положение, играть важную роль в делах королевства. А этого-то как раз Эдуард и не собирался ей позволять. Молода была, всего тринадцать лет.

— О какой женщине ты говоришь? — уточнил я на всякий случай.

Вообще-то ее можно считать ребенком только по меркам нашего времени. Тогда дело обстояло совершенно иначе. Как давно установили историки, долгие столетия Европа просто-напросто не знала понятия «подросток». Человек считался ребенком, а с определенного времени, обычно с двенадцати лет, автоматически становился взрослым. Даже в XVII в. родители преспокойно и часто выдавали замуж своих дочерей, достигших этого возраста. Так поступали и простые крестьяне, и титулованные дворяне.

— Темноволосая молодая женщина. Она работала у Гримеса. Когда я предъявлял ей тело Поля Гримеса для опознания, она чуть ли не стала бросаться на стены от горя… или ужаса. Пришлось отправить ее в церковную часовню, чтобы там она немного успокоилась.

Все же Изабелла казалась мужу слишком юной, чтобы допускать ее к серьезным государственным делам. Из-за чего она и стала, если можно так выразиться, идейной единомышленницей баронов. Между супругами возникло и росло отчуждение, впоследствии вылившееся в вооруженную схватку.

Я спросил у Пурвиса, где находится эта церковная часовня, и сразу же поспешил туда. Черноволосая Паола все еще находилась там. Она печально сидела на полу, с поникшей головой, обвив колени руками. Ее темные густые волосы рассыпались по плечам, почти полностью закрывая лицо, а все ее тело била нервная дрожь.

Когда я медленно приблизился к опечаленной молодой женщине, которая была сотрудницей или подружкой Поля Гримеса, она боязливо встрепенулась, закрыла лицо руками, будто боясь нападения, и тихо проговорила:

Кстати, последующие события показывают, что Французская Волчица и в самом деле не обладала ни малейшими талантами в государственных делах. Сначала она играла роль живого знамени при мятежных баронах, а потом была не более чем марионеткой Мортимера.

Теперь немного о мистике. В рассказе об истории Англии без нее не обойтись.

— Оставьте меня в покое…

— Ничего плохого я не собираюсь вам делать, Паола, — дружелюбно и сочувственно сказал я.

Если конкретнее, речь пойдет о привидениях. Давно признано, что в Англии их намного больше, нежели в любой другой европейской стране. Сами англичане к этому обстоятельству до сих пор относятся крайне серьезно. Они издают солидные энциклопедии и путеводители по замкам и домам, где обитают самые известные привидения. Многочисленные группы охотников за этими потусторонними существами достаточно серьезно, с помощью разнообразной сложной аппаратуры изучают дома, в которых таковые обитают. Иногда появление призраков объясняется самым что ни на есть прозаическим образом. Это розыгрыш, мистификация либо чисто бытовые моменты. В одном случае оказалось, что источником странных звуков был не призрак, а новенький, установленный недавно котел отопления. Соседи об этом не знали и посчитали эти шумы проделками некоего духа.

— Вы разве ксендз?

Англия очень богата и на призраки различных исторических личностей, в том числе коронованных особ. Исключением не стала и Французская Волчица. Говорят, что в развалинах церкви Серых Братьев можно увидеть ее призрак с крайне злым лицом и прижатым к груди сердцем, конечно же, когда-то принадлежащим Эдуарду Второму. Вариант – Роджеру Мортимера.

— Нет, конечно.

Ее пронзительный хохот и безумные вопли можно услышать грозовыми ночами в замке Райзинг, расположенном в графстве Норфолк, где она и провела последние двадцать восемь лет своей жизни. Этот призрак можно встретить и в подземных потайных ходах, сохранившихся до сих пор под Ноттингемским замком, тем самым, где Мортимер и был схвачен в спальне Изабеллы. Теперь королева тщетно ищет своего любовника.

Я уселся рядом с Паолой на коврик на полу.

При вдумчивом изучении вопроса окажется, что и история князя Геннегау, еще именуемого графом Эно, решившего подмогнуть войском будущему зятю, с романтикой имеет мало общего. Дело даже не в том, что он горячо одобрил брак дочери с наследником английского престола. Гораздо более важную роль тут сыграло кое-что другое.

— Что случилось с Полем? — тихо спросил я.