Фред Варгас
Человек, рисующий синие круги
Роджер Желязны
Роза для Экклезиаста
1
Утром я переводил на марсианский один из моих «Мадригалов Макабра» и так увлекся, что когда коротко звякнул интерком, от неожиданности ухитрился одним движением уронить карандаш и нажать кнопку связи.
– Милейший Гэллинджер, – пропело юное контральто Мортона, – старик велел мне немедленно найти «этого проклятого самодовольного рифмоплета» и прислать к нему. А так как на этой станции только один проклятый самодовольный рифмоплет…
– Пусть злой язык дел добрых не порушит, – огрызнулся я.
Наконец-то марсиане взялись за ум! Я щелчком стряхнул полтора дюйма пепла с тлеющей сигареты и сделал первую затяжку с тех пор, как прикурил. Целый месяц я пытался настроиться и подготовить себя к этому моменту, но все старания оказались напрасными. Теперь я боялся преодолеть всего сорок футов и услышать, как Эмори скажет заранее известные мне слова. Но кроме боязни было кое-что еще.
Поэтому прежде чем пойти, я все-таки закончил перевод.
Путь до каюты Эмори занял несколько мгновений. Я дважды постучал и распахнул дверь как раз тогда, когда он уже приподнялся с места.
– А, это ты…
– Вы, кажется, желали меня видеть?
Войдя, я сразу уселся, чтобы избавить шефа от необходимости предлагать мне кресло.
– Твое поведение весьма легкомысленно. Чем ты изволил заниматься последние полчаса?
Я по достоинству оценил его отеческое недовольство.
Заплывшие бесцветные глазки, жидкие волосы, истинно ирландский нос, и вдобавок голос – громче, чем у кого бы то ни было…
– Я работал, – то был ответ Гамлета Клавдию.
– Ха! – фыркнул он. – Прекрати свои штучки. Здесь еще никому не случалось видеть, чтобы ты занимался чем-нибудь дельным.
Я пожал плечами и сделал вид, что хочу встать.
– Если это все, зачем вы меня вызывали…
– Ну-ка сядь!
Эмори встал и обошел вокруг стола. Нависая надо мной, он глядел теперь сверху вниз – а это непростой трюк, даже когда я сижу.
– Ты самый строптивый ублюдок из всех ублюдков, с которыми я работал! – проревел он, как подпаливший брюхо бизон. – Почему бы тебе на удивление окружающим хоть раз не повести себя по-человечески? Кому и что ты доказываешь? Согласен, ты не дурак, может быть даже гений, но какого черта?! – Эмори воздел руки к невидимым небесам и плюхнулся в кресло.
– Бетти в конце концов уговорила их принять тебя, – в его голосе было что-то от доброго папаши, решившего порадовать отпрыска. – Сегодня днем они будут ждать. После обеда возьмешь джипстер и поедешь прямо туда.
– Хорошо.
– Тогда все.
Я кивнул и поднялся. Когда я уже тянул дверь на себя, Эмори добавил:
– Думаю, не стоит еще раз напоминать тебе, насколько это важно. И, будь любезен, не веди себя с марсианами так, как с нами.
Дверь за мной захлопнулась.
Не помню, что там подавали на обед. Мне было слегка не по себе, но почему-то я знал, что не подведу. Мои бостонские издатели ждут марсианскую идиллию или, по крайней мере, нечто о космических полетах в стиле Сент–Экзюпери. Национальная Научная Ассоциация надеется получить обстоятельный доклад о расцвете и упадке Марсианской империи.
Будут довольны и те и другие. Мне всегда все удавалось неплохо – потому-то меня и ненавидели.
Я произвел раскопки в ворохе свитеров и комбинезонов, оседлал в гараже джипстер и отправился к Тиреллиану.
Огненные потоки ржавого песка хлестали вездеход так, что он сотрясался. Песок свистел над моей головой, впивался в шарф и барабанил по защитным очкам.
Джипстер раскачивался и пыхтел, совсем как тот маленький ослик, на котором я однажды путешествовал по Гималаям, и как это упрямое животное, не переставал бить задом и лягаться. Скалы Тиреллиана, казалось, бодро бежали мне навстречу.
– Да, это не Гоби и даже не Великая Юго-Западная пустыня, – вздохнул я. – Красный мертвый песок и ничего больше… Кактусов и тех нет.
Я выкатился на гребень холма. Боковой ветер сбил струи песка, но джипстер поднял такое облако пыли, что за ним ничего не было видно. Впрочем, карту местности я помнил наизусть. Я чувствовал себя джойсовским Улиссом в Мелиболге, – с речью, написанной звучными терцинами и взглядом, обращенным к тени Данте.
Я обогнул последнюю каменную пагоду и оказался на месте.
Когда я со скрипом поставил джипстер на тормоз и спрыгнул на этот проклятый песок, Бетти уже махала мне рукой.
– Эй, – прокашлял я, разматывая шарф и вытряхивая из него фунта полтора песка. – Куда прикажете, любезная? Меня тут еще не ищут?
Она позволила себе коротенькое хихиканье добропорядочной фройлейн, вызванное скорее словом «любезная», чем моим не слишком геройским видом, и только потом заговорила. Она не так давно кончила университет, и потому словцо из набора сельских учтивостей все еще могло развеселить ее.
Мне нравится, как она говорит, ну и все остальное тоже. К тому же моего запаса шуток мне хватит, по крайней мере, до конца жизни. Я взглянул на ее бархатные глаза, великолепные зубы, на выгоревшие под земным солнцем короткие волосы (терпеть не могу блондинок!) и решил, что она в меня влюблена.
– Мистер Гэллинджер, Матриарх ждет внутри. Она согласна предоставить вам для изучения Храмовые тексты.
Тут Бетти прервалась, смущенно поправив волосы. Я польстил себе, подумав, что это из-за моего взгляда.
– Это их религиозные книги и одновременно единственная история, – продолжила она, – что-то вроде Махабхараты. Матриарх научит вас определенным ритуалам обращения с текстами вроде повторения священных слов при переворачивании страниц. И еще…– она помедлила. – Не забывайте, пожалуйста, об Одиннадцати Формах Учтивости и Ранга, – марсиане весьма серьезно к ним относятся, – и избегайте дискуссий о равенстве полов…
– Знаю. Эта тема у них под запретом, – прервал я ее. – Не беспокойся. Разве ты не помнишь, что я жил на Востоке?
Она опустила глаза и ухватила меня за локоть. Я чуть не отдернул руку.
– Будет лучше, если я поведу тебя.
Я проглотил ехидный комментарий и последовал за ней, как Самсон в Газу.
Внутри моя последняя мысль некоторым образом подтвердилась. Жилище Матриарха больше всего походило на шатры колен израилевых – как я их себе довольно абстрактно представлял. Это был каменный шатер, стены которого сплошь покрывали изображения шкур странных животных – такие же, как на серо-голубых скалах Тиреллиана. Матриарх М\'Квайе оказалась невысокой седо– власой женщиной лет пятидесяти, разодетой, как цыганская королева. В радуге своих необъятных юбок она напоминала перевернутую чашу для пунша, водруженную на яркую подушку.
Принимая мои поклоны, она обращала на меня столько же внимания, сколько дремлющая сова на кролика. Лишь раз веки ее угольно-черных глаз взметнулись вверх – когда она оценила совершенство моего произношения. На каждую беседу с Матриархом Бетти прихватывала магнитофон, а еще раньше я десятки раз слушал лингвистические отчеты первых двух экспедиций. Я про– клял все на свете, усваивая правильные ударения.
– Вы тот самый поэт?
– Да.
– Прочтите мне, пожалуйста, одну из ваших поэм.
– Сожалею, но у меня нет ни одного переведенного отрывка, который был бы хорош на вашем языке, и нравился мне самому, к тому же я еще недостаточно хорошо знаю марсианский.
– Неужели?
– Но я немного перевожу для собственного удовольствия. И буду счастлив принести кое-что в следующий раз.
L\'homme aux cercles bleus
– Хорошо. Так и сделайте.
Один-ноль в мою пользу! Она повернулась к Бетти.
Матильда достала блокнот и сделала следующую запись: «Типу, что сидит слева, на меня абсолютно наплевать».
– Ты можешь идти.
Она отхлебнула пива и бросила быстрый взгляд на соседа, крупного мужчину, добрых десять минут барабанившего пальцами по столу.
Бетти пробормотала ритуальные слова прощания, бросила на меня странный взгляд и удалилась. Она явно ожидала, что ее оставят здесь помогать мне. Ей, как и им всем, нужна частичка славы. Но здесь я был Шлиманом, открывающим Трою, и под докладом Ассоциации будет стоять только одно имя!
Она вновь открыла блокнот: «Он уселся так близко от меня, словно мы знакомы, хотя я никогда его прежде не видела. Совершенно уверена, что не видела. Об этом типе в черных очках нельзя сказать ничего особенного. Я сижу на террасе кафе «Сен-Жак», мне принесли кружку пива. Пью. Я полностью сосредоточилась на этом самом пиве. Больше в голову ничего не приходит».
М\'Квайе встала, и я с удивлением заметил, что это почти не прибавило ей роста. Во мне самом шесть с половиной футов и выгляжу я, как тополь в октябре, – худой, высокий, ярко-рыжий.
Сосед Матильды продолжал барабанить по столу.
– Наши книги очень старые, – начала она. – Бетти говорит, что для определения их возраста подойдет ваше слово «тысячелетие».
- С вами что-то случилось? - спросила она.
Я понимающе кивнул.
Голос у Матильды был низкий и хрипловатый.
– Жаждал бы их увидеть.
Мужчина подумал, что это голос женщины, которая курит не переставая с утра до ночи.
– Они не здесь. Нам нужно пройти в Храм – их нельзя выносить оттуда.
- В общем, нет. А что? - поинтересовался он.
Я сразу насторожился.
- Да, знаете ли, ваша барабанная дробь меня нервирует. Сегодня меня всё выводит из себя.
– Вы не будете возражать, если я попрошу снять с них копии?
Матильда допила пиво. Оно показалось ей пресным - типичный воскресный вкус. Матильда называла это «болезнью седьмого дня», и ей казалось, что она подвержена этому весьма распространенному недугу больше, чем какому-либо другому.
– Конечно нет, я вижу, вы будете обращаться с ними как подобает, иначе не просили бы так настойчиво.
- Вам лет пятьдесят, насколько я могу судить, - произнес человек, не отодвигаясь от неё.
– Благодарю.
- Возможно, - ответила Матильда.
По-моему, моя вежливость ее забавляла. Не удержавшись, я спросил, что тут смешного.
Она была сбита с толку. Что этот тип к ней привязался? Всего лишь секунду назад она заметила, как ветер сдувает струйку фонтана, что напротив кафе, и вода стекает по руке статуи ангела, стоящей внизу: возможно, именно такое мгновение может подарить ощущение вечности. А этот тип сейчас как раз портил ей единственное мгновение вечности за весь седьмой день.
– Высокий Язык для чужого может оказаться слишком сложным.
К тому же обычно ей давали лет на десять меньше. И она не преминула ему об этом сообщить.
Матриарх была уверена, что последнее слово останется за ней – ни один умник из первой экспедиции не смог даже приблизиться к пониманию Высокого Языка. Откуда я мог знать, что это двойной язык – одновременно и классический и повседневный. Но я знал кое-что из его пракрита, теперь оставалось только выучить его санскрит.
- Ну и что? - заявил тот. - Я не умею оценивать людей, как все. Тем не менее я предполагаю, что вы, наверное, красивы, или я ошибаюсь?
– Дьявольщина!
- А разве с моим лицом что-то не так? Судя по вашему виду, вы на меня и не смотрели толком! - ответила Матильда.
– Извините, а что это такое?
- Вовсе нет, - сказал странный мужчина, - но я предполагаю, что вы скорее красивы, хотя и не могу в этом поклясться.
– Это непереводимо, М\'Квайе. Представьте себе, что это вам нужно быстро выучить Высокий Язык, и тогда вы поймете мое положение.
- Воля ваша, - произнесла она. - Что касается вас, уж вы-то точно красавец, и я могу в том поклясться, если вам это пойдет на пользу. На самом деле это всем идет на пользу. А потом я уйду. По правде говоря, сегодня я слишком раздражена и потому не имею ни малейшего желания беседовать с кем-то вроде вас.
Казалось, это опять ее позабавило. Перед тем, как войти, она велела мне снять обувь.
- У меня тоже тяжело на душе. Я хотел снять квартиру и отправился было ее смотреть, а она оказалась уже занята. А с вами что приключилось?
И мы прошли через витую арку…
- Я упустила одного совершенно необходимого мне человека.
… прямо в сияние византийского великолепия!
- Подругу?
Никогда прежде ни один из землян не бывал в этой комнате, иначе я бы знал, – тот словарный запас и грамматику, которыми я владел, собрали еще лингвист первой экспедиции Картер и доктор Мери Аллен, а здесь их не пустили дальше прихожей.
- Нет, одну женщину, я за ней наблюдала в метро. Столько всего записала о ней в блокнот, и тут она внезапно исчезла. Видите, как бывает!
- Нет, ничего я не вижу.
Мы даже не догадывались о ее существовании, и теперь я жадно пожирал глазами открывшееся мне. За этими орнаментами просматривалось совершенно неожиданное эстетическое восприятие. Судя по всему, нам предстояло основательно изменить свои представления о марсианской культуре…
- Вы и не пытаетесь. Вот в чем суть.
На первый взгляд казалось, что свод потолка висит в пустоте, в то же время поддерживаемый резными колоннами, а еще… о, черт! Места было изумительно много. Вам никогда и в голову бы не пришло подозревать подобное, взгляни вы снаружи на грубый фасад.
- Разумеется, не пытаюсь.
Я наклонился, чтобы разглядеть золотую филигрань церемониального столика. Кажется, М\'Квайе смотрела на меня чуть самодовольно, но все же для игры в покер я предпочел бы другого партнера.
- У вас тяжелый характер.
Стол был весь завален книгами.
- Очень. Ко всему прочему я еще и слепой.
Большим пальцем правой ноги я задумчиво ковырял мозаичный узор на полу.
- О господи, - воскликнула Матильда. - Извините меня!
– Неужели весь ваш город находится внутри этого здания?
Человек повернулся к ней с недоброй улыбкой:
– Да, он тянется далеко в глубь горы.
- А зачем вам извиняться? Ведь в этом нет вашей вины.
– Понятно, – пробормотал я, не понимая ровным счетом ничего.
Матильда решила, что ей пора перестать болтать. Однако, она была совершенно уверена, что ей это не удастся.
… И я все еще не мог прийти в себя. М\'Квайе указала мне на низенький стул.
- А кто же в этом виноват?
– Ну что ж, попробуем подружиться с Высоким Языком?
Красавец-слепой, как мысленно окрестила его Матильда, отвернулся и теперь сидел к ней почти спиной.
Я пытался взглядом запомнить этот зал, хотя не сомневался, что рано или поздно мне позволят явиться сюда с камерой. Едва оторвавшись от изучения одной из статуэток, я согласно кивнул.
- Виновата одна дохлая львица: я производил ее вскрытие, изучая двигательный аппарат семейства кошачьих. Ведь это же совершенно никому не интересно! Иногда я говорил себе: какое чудо, а порой думал: черт возьми, львы просто ходят, пятятся назад, прыгают, и нечего тут больше знать. А в один прекрасный день я сделал неловкий надрез скальпелем.
– Да, пожалуйста, попробуем…
- И из трупа брызнуло во все стороны.
- Точно. А вы-то откуда знаете?
Следующие три недели каждый раз, когда я пытался заснуть, перед моими глазами мельтешили буквы-насекомые. Небо – безоблачный бирюзовый омут – покрывалось каллиграфической рябью, стоило мне только на него взглянуть. Пока я работал, мне приходилось литрами поглощать кофе, а когда кофе уже не помогал, я смешивал коктейли из фенамина с шампанским.
- Был один парень, что когда-то построил колоннаду Лувра, он погиб именно так: его убил верблюд, лежавший на секционном столе. Но то было давно, и то был верблюд. Разница все же есть.
Каждое утро я по два часа занимался в присутствии М\'Квайе, а иногда еще столько же вечером. На самостоятельные занятия я оставлял по четырнадцать часов в день. Однажды я почувствовал, что дальше могу продвигаться без посторонней помощи.
- Падаль остается падалью. Брызги попали мне в глаза. Я погрузился во тьму. И все, с тех пор я уже не мог видеть. Черт бы меня побрал!
- Вот мерзавка эта львица! Мне доводилось видеть таких животных. Сколько времени прошло?
… А ночью лифт, называемый Время, уносил меня на самые нижние этажи…
- Одиннадцать лет. Может статься, эта львица сейчас смеется надо мной. Впрочем, я и сам над собой смеюсь. Только не над тем скальпелем, что я держал в руке. Через месяц после того случая я вернулся в лабораторию, разгромил ее и повсюду разбросал разлагающуюся плоть. Я хотел, чтобы в глаза всех окружающих проникло гниение, и я уничтожил все, что было сделано нашей группой в области исследований опорно-двигательной системы кошек. Понятное дело, это не принесло мне полного удовлетворения.
Мне вновь шесть лет, и я изучаю иврит, древнегреческий, латынь и арамейский. В десять лет украдкой читаю Илиаду. В те редкие моменты, когда папенька не грозил прихожанам геенной огненной и не проповедовал братскую любовь, он учил меня выискивать Слово, соответствующее Оригиналу.
Я был разочарован.
Господи! У Тебя столько оригиналов и так много слов! Когда мне исполнилось двенадцать, я стал замечать некоторые несоответствия между папиными проповедями и тем, что я читал.
- Какого цвета были ваши глаза?
Проповеднический напор отцовских аргументов не допускал возражений. Это было хуже, чем если бы он меня бил. Тогда я стал держать язык за зубами и научился ценить поэзию Ветхого завета.
- Черные, как крыло стрижа, черные, как ночное небо.
– Прошу прощения, сэр! Папочка, мне очень жаль, но вот этого не может быть…
- А теперь они какие?
В тот день, когда мальчик окончил школу с поощрениями за французский, немецкий, латынь и испанский, Гэллинджер-старший сообщил своему долговязому, смахивающему на пугало четырнадцатилетнему сыну, что желает видеть его священником. Я хорошо помню, насколько уклончив был ответ сына.
- Никто пока не набрался смелости их описать. Думаю, они черно-красно-белые. При взгляде на них у людей перехватывает дыхание. Представляю себе, какое это должно быть отвратительное зрелище. Я теперь никогда не снимаю очки.
– Сэр, – сказал он, – мне бы для начала – хотелось посвятить год или около того самостоятельным занятиям, а затем пройти предварительный курс теологии в каком-нибудь гуманитарном университете. Я чувствую себя еще слишком юным, чтобы, не продумав все окончательно, поступать в семинарию.
- Мне бы очень хотелось увидеть ваши глаза, - заявила Матильда. - И тогда бы вы точно узнали, какие они. Ничто отвратительное не может меня смутить.
Голос отца – глас Божий:
- Так все говорят. А потом плачут.
– Но у тебя несомненный дар к языкам, сын мой. Ты можешь проповедовать Евангелие во всех землях вавилонских. Ты прирожденный миссионер. Ты говоришь, что юн, но время промчится вихрем. Рано начав, ты умножишь годы служения!
- Однажды во время погружения мне в ногу вцепилась акула.
Мне же лишние годы служения нужны были, как рыбке зонтик. Теперь я не могу даже вспомнить его лица. Никогда не мог. Наверное потому, что после того разговора я боялся смотреть ему в глаза.
- Сцена не из приятных, согласен.
Спустя много лет, когда отец умер и лежал в черном среди белых цветов, скорбных прихожан, заплаканных лиц, носовых платков и утешителей, хлопающих меня по плечу… спустя много лет я смотрел на него и не узнавал.
- О чем вы больше всего сожалеете из того, что вам больше не суждено увидеть?
- Вы меня просто убиваете своими вопросами. Не стоит весь день говорить о всяких львах, акулах и прочих мерзких тварях.
Мы встретились за девять месяцев до моего рождения, – я и этот незнакомец. Он никогда не был бессердечным. Суровым, требовательным, презирающим чужие слабости, – да, но никак не бессердечным. Он был для меня матерью. И братьями. И сестрами. Хотя, думаю, он вытерпел мою трехгодичную учебу в Сен-Джоне, заблуждаясь насчет этого благочестивого названия, и не представляя, насколько свободным и восхитительным было на самом деле это место.
- Конечно, не стоит.
Я так никогда и не узнал его, а теперь человек, лежащий на катафалке, ничего больше не требовал. Его сын был волен не поучать мир. Но теперь я сам хотел этого, хотя и несколько по-иному. Я хотел что-то сказать тому миру, о котором, пока отец был жив, я никогда не говорил вслух.
- Мне жаль, что я не могу видеть девушек. Весьма банально.
- Девушки куда-то подевались после того случая с львицей?
Я не вернулся заканчивать последний курс. Мне досталось небольшое наследство, а вместе с ним и кое-какие проблемы, связанные с его получением, – мне еще не исполнилось восемнадцати. Но с этим я благополучно справился.
- Представьте себе, да. Вы мне не сказали, почему следили за той женщиной.
В конце концов я обосновался в Гринвич-Виллидж.
- Ни почему. Я за многими наблюдаю, знаете ли. Это сильнее меня.
Не сообщая своего адреса никому из благожелательных прихожан, я с головой ушел в рутину ежедневного написания стихов и самостоятельного изучения японского и хинди. Отрастил огненную бороду, пил кофе и учился играть в шахматы. Кроме того, я попробовал и другие столь же популярные местные способы спасения души.
- Ваш возлюбленный ушел после того, как вы повстречались с акулой?
Затем были два года в Индии со старым добрым Корпусом Мира – это навсегда отвратило меня от буддизма, зато дало мою «Свирель Кришны» с Пулитцеровской премией впридачу.
- Один ушел, другие пришли.
- Вы особенная женщина.
Я опять вернулся в Штаты, защитил там диссертацию по лингвистике и получил еще несколько премий.
- Почему вы так говорите? - удивилась Матильда.
И вот однажды на Марс был послан космический корабль. Когда, возвратившись, он приземлился на космодроме в Нью-Мексико, то оказалось, что этот огненный ковчег привез новый язык – фантастический, необычайный и неотразимо прекрасный. После того, как я узнал о нем все, что смог, и написал книгу, научные круги распахнули мне свои объятья:
- Из-за вашего голоса.
– Ступай туда, Гэллинджер. Зачерпни из незамутненного марсианского родника и дай напиться нам, познай другой мир, но останься бесстрастным, и принеси нам душу этого мира, воплощенную в рифмах.
- А что вы такое слышите в человеческих голосах?
И я отправился в те края, где солнце похоже на потускневшую медную монету, где свищет ветер и две луны играют в пятнашки, а от одного вида песка возникает нестерпимый зуд.
- Ну, уж этого я вам сказать не могу! Господи боже, что же мне тогда останется? Хоть что-то нужно оставить бедному слепому, мадам, - с улыбкой произнес незнакомец.
Он встал, собираясь уходить. Его стакан так и остался нетронутым.
Я встал с койки в своей полутемной каюте и подошел к иллюминатору. Пустыня лежала бесконечным оранжевым ковром, беременная мусором всех прошлых столетий.
- Постойте. Как ваше имя? - спросила Матильда.
– Я бесстрашный чужестранец в сей стране, и под силу этот подвиг только мне! – усмехнулся я.
- Шарль Рейе, - помедлив, ответил он.
К этому дню я уже добрался до основания Высокого Языка, или до его корня, если вам нравится анатомический оттенок моего каламбура.
- Благодарю вас. Меня зовут Матильда.
Высокий и разговорный языки различаются не столь сильно, как может показаться на первый взгляд. Я достаточно знал один, чтобы преодолеть туманные места другого. У меня в запасе была грамматика и все неправильные глаголы, принятые в просторечии. Мой словарь рос день ото дня, как весенний тюльпан, и вскоре должен был распуститься. Каждый раз, когда я прокручивал магнитофонные записи, бутон этого цветка набирал силу.
Красавец-слепой заявил, что это роскошное имя и что так звали королеву, правившую в Англии в ХХII веке, а затем направился к выходу, то и дело прикасаясь к стене кончиками пальцев, чтобы не потерять дорогу. Матильде наплевать было на XII век, и она, хмурясь, осушила стакан, оставленный слепым.
Настало время проверить свое искусстве. Я не спешил погружаться в главные тексты до тех пор, пока не мог воздать им должного. Я читал второстепенные комментарии, отрывки стихов и исторических сведений – не более. Но меня потрясло то, что объединяло их.
Долго, несколько недель подряд, бродя по улицам, Матильда все надеялась, что красавец-слепой как-нибудь попадется ей на глаза. Но ей никак не удавалось его найти. Ему, по всей вероятности, было лет тридцать пять.
Всюду говорилось о простых вещах – о камне, песке, воде и ветрах, но картина, складывавшаяся из этих изначальных символов, казалась весьма мрачной. Все это напоминало мне некоторые буддийские тексты, но еще больше походило на главы Ветхого завета, особенно на книгу Экклезиаста.
Он получил должность комиссара полиции в 5-м округе Парижа. Сегодня был уже двенадцатый день его новой службы, и он шел на работу пешком.
Что ж, так тому и быть. И настроение и язык были настолько схожи, что было бы неплохо попытаться сделать подобный перевод. Все равно, что переводить По на французский. Я никогда не ступлю на Путь Малана, но очень хотел бы доказать марсианам, что хотя бы однажды землянин думал и чувствовал сходным образом.
К счастью, дело было в Париже, единственном городе, где ему нравилось жить. Многие годы он считал, что ему безразлично место его обитания, также безразлично, как пища, которую он ест, мебель, которая его окружает. Одежда, которую он носит, - все то, что ему подарили или передали по наследству или что случайно попалось ему под руку.
Я зажег настольную лампу и поискал среди книг карманную библию.
По правде говоря, с местом жительства все обстояло не так просто. Жан-Батист Адамберг исходил босиком все каменистые склоны нижних Пиренеев. Он там жил, там спал, а впоследствии, став полицейским, там же и работал, расследуя убийства, совершенные в деревенских каменных домишках, и убийства, совершенные на горных тропах. Он прекрасно знал, как хрустят камни под ногами, как гора заставляет человека прижиматься к отвесной стене и пугает его, словно жилистый злой старик. В двадцать пять лет Адамберг начал работать в комиссариате, где его прозвали лешим. Может быть, желая подчеркнуть его диковатые манеры и необщительность - он точно не знал. Сам он не считал это прозвище ни оригинальным, ни лестным и не понимал, откуда оно взялось.
«Суета сует, говорит Проповедник, суета сует, – все суета! Что пользы человеку…»
Мои успехи, казалось, сильно удивили М\'Квайе. Она взирала на меня с противоположной стороны стола, как сартровский Иной. Я бегло читал главу из книги Локара и, не поднимая глаз, чувствовал плотную сеть, сотканную ее взглядом вокруг моей головы, плеч и пальцев, листающих страницы.
Он спросил об этом у одного из инспекторов, молодой женщины, бывшей тогда его непосредственной начальницей (ему порой так хотелось ее поцеловать, но он не смел, ведь она была на десять лет старше его). Она смутилась, а потом сказала: «Вы могли бы и сами догадаться. Взгляните в зеркало и сразу все поймете». В тот же вечер он с сожалением изучал свое отражение: невысокий, плотный, темноволосый - ему-то самому нравились высокие белокурые люди. А на следующий день сказал ей: «Я постоял перед зеркалом, посмотрел, но так и не понял, о чем вы вчера говорили».
Возможно, она оценивала прочность сети и размер попавшей в нее рыбы? Но зачем? Книги умалчивали о марсианских рыболовах. Особенно о мужчинах. В них говорилось, что однажды некий бог по имени Малан плюнул или сделал нечто неприличное (в зависимости от версии), и после этого жизнь, подобно болезни, зародилась в неорганической материи. В них говорилось еще, что движение было первым законом жизни, первым ее танцем, и этот танец был единственным разумным ответом неорганическому… танец есть средство оправдания жизни, ее становление… а любовь – это болезнь органической субстанции – и, значит, субстанция неорганическая?..
«Адамберг, - произнесла инспекторша немного устало и раздраженно, - к чему все эти разговоры? Зачем вы задаете подобные вопросы? Мы должны работать, у нас дело о краже часов - вот и все, что вы должны понимать, я же не имею ни малейшего желания обсуждать ваши внешние данные. - А потом добавила: - Мне не платят за то, чтобы я обсуждала с вами ваши внешние данные».
Я тряхнул головой, – засыпая, – и резко поднялся.
«Ладно-ладно, - сказал Жан-Батист, - только не надо так переживать».
– М\'нарра.
Час спустя стук пишущей машинки вдруг затих, и Адамберг услышал, что начальница его зовет. Она была крайне раздосадована. «Давайте покончим с вашим вопросом, - заявила она. - Скажем так: вы выглядите как юный леший, вот и все». Он спросил: «Вы хотите сказать, что это существо примитивно и безобразно?» Она, казалось, совсем потеряла терпение: «Не заставляйте меня говорить, что вы писаный красавец, Адамберг. Но вашего обаяния вполне хватило бы на тысячу мужчин. Думаю, что с этим вполне можно жить, не так ли?» Ее голос прозвучал не только устало, но и нежно, - в этом молодой человек был совершенно уверен. Он вспоминал ее слова с волнением и трепетом, в особенности потому что так она больше с ним не говорила. Он ждал продолжения, и сердце его сжималось. Может быть, она даже хотела его поцеловать, может быть… но она вновь заговорила с ним официальным тоном и больше не возвращалась к этому разговору. Лишь добавила несколько слов, словно совсем отчаявшись: «Вам нечего делать в полиции, Жан-Батист. Лешие в полиции не служат».
Теперь ее глаза внимательно изучали меня. Когда наши взгляды встретились, она опустила веки.
Она ошибалась. В течение следующих пяти лет он раскрыл одно за другим четыре убийства, причем вел расследование так, что его коллеги сочли это просто невероятным, а следовательно, неправильным и возмутительным. «Ты ни фига не делаешь, Адамберг, - говорили они. - Ты торчишь в конторе, слоняешься из стороны в сторону, витаешь в облаках, разглядываешь голую стену, рисуешь какие-то каракули, пристроив листок на коленке - словно у тебя в ушах звучат потусторонние голоса, а перед глазами проходят картины реальных событий, - и вдруг в один прекрасный день появляешься и беззаботно, любезным тоном сообщаешь: «Нужно арестовать господина кюре, это он задушил мальчика, чтобы тот не проговорился».
– Я устал и хотел бы ненадолго прервать занятия. Я не спал уже много ночей.
Юный леший, раскрывший четыре убийства, вскоре стал инспектором, а потом комиссаром, и все эти годы он по-прежнему часами что-то чертил, расправив свои бесформенные брюки и пристроив на коленях листок бумаги. И вот две недели назад ему предложили место в Париже. Он покинул кабинет, где за двадцать лет его карандашом было изрисовано все вокруг, и где за все это время жизнь так и не успела ему наскучить.
М\'Квайе кивнула – земному жесту согласия она научилась у меня.
– Хочешь ли ты отдохнуть и увидеть истину учения Локара во всей ее полноте?
Однако как же порой ему досаждали люди! Он почти всегда заведомо знал, что именно ему предстоит услышать. И всякий раз, когда он думал: «Сейчас этот тип скажет то-то и то-то», - он злился на себя, он был самому себе противен, в особенности в тех случаях, когда ему действительно говорили то, что он и предполагал. Он по-настоящему страдал, прося какое-нибудь божество хоть на один-единственный день сделать так, чтобы случилось нечто неожиданное, а он бы ничего не знал заранее.
– Простите…
Жан-Батист Адамберг помешивал кофе, сидя в бистро напротив нового места службы. Понимал ли он теперь, почему его когда-то прозвали Лешим? Да, сейчас он представлял себе это несколько яснее, но ведь люди всегда несколько небрежно обращаются со словами. Он сам тоже. Абсолютно точно было одно: только Париж напоминал ему тот горный край, который, как он уже понял, был так ему необходим.
– Хочешь ли ты увидеть Танец Локара?
Этот чертов язык витиеват почище корейского: сплошные намеки и иносказания.
Париж, каменный город.
– Да, конечно. Я был бы просто счастлив посмотреть его в любое время.
Здесь довольно много деревьев, что неизбежно, но на них можно не обращать внимания, просто не смотреть. Что касается скверов, мимо них лучше вообще не ходить, и тогда все вообще будет отлично. Из всего растительного мира Адамберг любил только хилые кустарники да овощи со съедобной подземной частью. Можно было сказать определенно, что комиссар не очень-то изменился с годами, потому что его новые коллеги реагировали на него точно так же, как прежние сослуживцы в Пиренеях, двадцать лет назад: так же растерянно поглядывали, так же перешептывались за его спиной, качали головами, скорбно поджимали губы и беспомощно разводили руками. Все эти живые картины означали только одно: «Что за странный субъект?»
Затем добавил:
– Но до этого я попросил бы разрешения сделать несколько фотографий…
Адамберг мягко улыбнулся, мягко пожал всем руки, сказал несколько слов и выслушал, что скажут другие, - ведь он все и всегда делал мягко. Но прошло уже одиннадцать дней, а у его коллег по-прежнему при встрече с ним появлялось такое выражение, словно им было невдомек, с существом какой загадочной породы им приходится иметь дело, и чем оно питается, и как с ним говорить, как привести его в доброе расположение духа и как привлечь его внимание. Вот уже одиннадцать дней, как в комиссариате 5-го округа все только и делали, что шептались между собой, словно оказались в щекотливом положении, из-за чего нарушилась их привычная жизнь.
– Время настало. Оставайся здесь. Я позову музыкантов.
В отличие от первых лет службы в Пиренеях, теперь, благодаря его репутации, все было гораздо проще. Тем не менее, это вовсе не позволяло ему забывать о том, что он здесь чужак. Буквально накануне он слышал, как старейший из сотрудников-парижан тихонько сказал другому: «Представь себе, он раньше служил в Пиренеях, это же на другом конце света».
Она вышла в дверь, за которой я еще никогда не был.
Неплохо. Если верить Локару, не говоря уже о Хэвлоке Эллисе, танец – высочайшее искусство. Что ж, прямо сейчас я увижу, что подразумевал под высочайшим искусством умерший сотни лет назад философ. Я протер глаза и несколько раз наклонился, касаясь пальцами пола, Кровь застучала у меня в висках, и тогда я сделал пару глубоких вдохов. Снова наклонился и тут услышал какое-то движение за дверью.
Адамбергу уже полчаса как следовало находиться на рабочем месте, а он все продолжал сидеть в бистро напротив комиссариата, помешивая кофе. И вовсе не оттого, что теперь, когда ему исполнилось сорок пять и все его уважали, он позволял себе опаздывать на службу. Он опаздывал и в двадцать лет. Он даже родиться опоздал на целых шестнадцать дней. У Адамберга никогда не было часов, он даже не мог объяснить почему, ведь он не питал отвращения к часам. Впрочем, как и к зонтикам. Да и ни к чему вообще. Дело не в том, что он всегда стремился делать только то, что хочется, просто он не был способен перебороть себя и сделать нечто противоречащее его настрою в данный момент. Он не смог так поступить даже тогда, когда мечтал понравиться очаровательной инспекторше. Не смог даже ради нее. Считалось, что Адамберг - случай безнадежный, и ему самому тоже так казалось. Хотя и не всегда.
Для трех женщин, вошедших с М\'Квайе я, наверное, выглядел так, словно собирал на полу шарики, которых мне явно недостает.
А сегодня он был настроен сидеть и медленно помешивать кофе. Один тип позволил себя убить, и случилось это на его собственном складе текстиля. Он проворачивал весьма сомнительные дела, и три инспектора теперь разбирали его картотеку, в полной уверенности, что именно среди его клиентов они найдут убийцу.
Я кисло улыбнулся и выпрямился, мое лицо порозовело, и не только от физических усилий. Я не ожидал их так скоро.
Адамберга перестал беспокоить исход этого дела, после того как он познакомился с семьей покойного. В то время как его инспекторы искали клиента-злодея, и у них даже появилась одна серьезная версия, комиссар все внимательнее присматривался к пасынку убитого, Патрису Верну, красивому парню двадцати трех лет, утонченному и романтичному. Адамберг ничего не предпринимал, он только наблюдал за молодым человеком. Он уже трижды вызывал его в комиссариат под разными предлогами и задавал ему всевозможные вопросы, например, как он воспринимал то, что его отчим был лыс, не вызывало ли это у него отвращения, интересовался ли он работой текстильных фабрик, что он почувствовал, когда из-за аварии в районе выключился свет, чем, на его взгляд, объясняется повальное увлечение людей генеалогией.
И вновь вспомнил Хэвлока Эллиса с его небывалой популярностью.
Последняя их встреча, накануне днем, прошла примерно так:
Маленькая огненноволосая куколка, завернутая, как в сари, в прозрачный кусок марсианского неба, смотрела на меня удивленно, как ребенок при виде незнакомого яркого флага на мачте.
- Скажите, вы считаете себя красивым? - спросил Адамберг.
– Привет, – сказал я ей, или что-то в этом роде. Прежде чем ответить, она поклонилась. Очевидно, мой статус несколько возрос.
- Мне было бы трудно ответить «нет».
– Я буду танцевать, – ее губы казались окрашенными в цвет крови на бледном как камея лице. Глаза оттенка мечты и небосвода смотрели мимо меня. Она медленно проплыла к центру комнаты. Застыв там, как изящная фигурка на фризе этрусков, она то ли была полностью погружена в самое себя, то ли внимательно рассматривала орнамент на полу.
- И вы правы.
Может, в этой мозаике заключен какой-то символ? Но если там и было что-то скрыто, оно от меня ускользнуло, хотя, должен признать, эти узоры пришлись бы весьма кстати в ванной или скромном маленьком патио.
- Не могли бы вы объяснить, почему меня опять сюда вызвали?
- Разумеется, по делу вашего отчима. Вас раздражало, что он спит с вашей матерью, кажется, вы так говорили?
Две другие женщины походили на воробьев, забрызганных краской, и очень напоминали М\'Квайе, только помоложе. Одна из них с трехструнным музыкальным инструментом, отдаленно смахивающим на сямисэн, уселась прямо на пол. Вторая держала в руках обычную деревянную колоду и две палочки, вызвавшие во мне воспоминания о барабане. М\'Квайе тоже предпочла вместо своего инкрустированного стульчика сесть на пол. Я последовал ее примеру.
Парень пожал плечами:
Женщина с сямисэном все еще настраивала инструмент, и я наклонился к М\'Квайе.
- Я ведь не мог ничего изменить, разве что убить его, но этого-то я не сделал. Но вы, конечно, правы, меня это расстраивало. Отчим всегда напоминал мне кабана. Весь в шерсти, пучки волос торчали даже из ушей. Честно говоря, это как-то уж слишком. Вы бы сочли это забавным?
– Как зовут эту танцовщицу?
- Откуда мне знать? Однажды я застал свою мать в постели с ее школьным товарищем. А ведь она, бедняжка, всегда была верной женой. Я закрыл дверь, и, как сейчас помню, в голове у меня мелькнула только одна мысль: на спине у того парня зеленоватая родинка, а мама, может быть, ее даже не видела.
– Бракса, – не оборачиваясь, ответила она и плавно взмахнула рукой, что на любом языке означает разрешение начинать.
- Не могу понять, я-то при чем в этой истории, - смущенно проворчал Патрис Верну. - Вы просто добрее меня, но это ваше личное дело.
Сямисэн запульсировал, как зубная боль, а деревянная колода тикала, словно призраки всех часов, так и не изобретенных на Марсе.
- Вовсе нет, но это не так уж важно. Как вам кажется, ваша мать опечалена?
- Разумеется.
Бракса застыла, как статуя, закрыв лицо руками и разведя локти.
- Ладно. Прекрасно. Вам сейчас не стоит бывать у нее слишком часто.
Музыка начала биться пламенем.
Затем он отпустил молодого человека.
Шорохи, воркование, звук невидимых кастаньет…
Шквал огня сменился ласковым плеском и – ритм замедлился. Это была вода – величайшая драгоценность в мире, струящаяся и текущая среди скал, укутанных мхом.
Адамберг вошел в здание комиссариата.
Но Бракса по-прежнему оставалась неподвижной.
Больше других инспекторов ему пришелся по душе Адриен Данглар, человек неброской внешности, с толстым задом и плотным животиком, всегда прекрасно одетый; он любил выпить, и к четырем часам дня, а то и раньше, на него уже обычно нельзя было положиться. Но он был реалистом, реалистом до мозга костей, - другого, более точно характеризующего его слова Адамберг пока не нашел. Данглар положил комиссару на стол отчет о содержании картотеки торговца текстилем.
Один звук мягко сменил другой. Пауза.