Лапорте продолжал:

— Мы с ним оба люди, — тихо и грустно сказал Хлебников…

Панафидин захохотал.

— Что бы я ни сказал, это не излечит вашего мальчика. Я могу лишь просить у вас прощения и обещать: наша компания сделает все, чтобы помочь вам.

— В ваш замечательный дуэт мог бы с успехом подключиться еще один крупный специалист в этой области — ваш друг и мой бывший сотрудник Володя Лыжин. Он тоже всегда носился со своей идеей — человек, человек, человек! Ну-ка, душелюбы, покажите-ка мне благодарное человечество, выстроившееся с передачами в очередь перед палатой Лыжина? Прочитайте-ка мне вслух правительственные сводки о состоянии здоровья Лыжина? Пригласите уж и меня, пожалуйста, на всемирный консилиум врачей, собравшихся у кровати Лыжина…

— Спасибо, — сказал Сои, пока Луин вытирала глаза. Последовала пауза. Лапорте с глубоким сочувствием вглядывался в их лица, потом произнес:

— Вы, Панафидин, мрачный и злой циник, — сказал я. — И не такой уж умный, как это может сразу показаться…

— Мистер Зинк, я предлагаю родителям подождать в другом помещении, пока мы обсудим детали.

Ернически ухмыляясь, Панафидин спросил:

— Согласен, — ответил Дэвид. Тут же материализовалась ассистентка и увела Хаингов. Когда дверь за ними закрылась, Лапорте сказал:

— А почему это, позвольте полюбопытствовать, я перестал вам казаться таким умным?

— У меня есть несколько предложений. Давайте снимем пиджаки и попробуем расслабиться. Мы можем просидеть здесь еще какое-то время. Не возражаете, если я буду обращаться к вам по имени, мистер Зинк?

— Потому что у вас была курица, которая несла золотые яйца. Но вам однажды захотелось есть, а терпеть голод, вы не могли и не хотели, и тогда вы сварили из своей курицы бульон. И в каждой жадно сожранной тарелке утонули ваши мечты и растворилась сказка сияющего завтра.

— Нисколько.

— Может быть, может быть, — быстро закивал Панафидии, и я вдруг увидел, что он держится последним усилием воли, что он на грани истерики. — Вы мне все надоели, моралисты, глупцы, дилетанты! Вы сами-то жить не умеете, а еще других охота учить.

— Хорошо. Мы из калифорнийской компании, и наша корпоративная культура стремится к тому, чтобы избавиться от лишних формальностей. — Все сняли пиджаки и ослабили галстуки. Карл сказал: — В каком направлении вы хотели бы продолжить, Дэвид?

— А вы, мол, умеете?.. — спросил я.

— Это вы организовали встречу.

— Да, да! Я умею. Я знаю, как надо жить, я знаю, для чего надо жить…

— Правильно, поэтому нам не помешало бы обменяться кое-какими сведениями. Во-первых, как вы наверняка знаете, мы третья по величине компания по продаже игрушек в Америке, за прошлый год наши продажи составили более трех миллиардов долларов.

— И как же надо жить? — поинтересовался Хлебников.

— После «Маттел» и «Хасбро», — вставил Дэвид. — Я читал ваши годовые отчеты и массу других материалов. Я знаю ваши товары, историю, финансовые показатели, ключевых сотрудников, подразделения и долгосрочную корпоративную стратегию. Я знаю, кто страхует вашу компанию, но, разумеется, лимит страхового покрытия не раскрывается. Я с удовольствием буду сидеть здесь и болтать с вами сколько угодно. Все равно на сегодня я больше ничего не планировал, и мои клиенты отпросились с работы. Но чтобы ускорить процесс, предлагаю приступить к делу.

Карл улыбнулся и посмотрел на Дилана Котта и Уайята Вителли.

— Вы, Хлебников, как, впрочем, и ваш друг Лыжин, все равно так жить не сможете. В вас нет внутренней уверенности. Вы не можете понять, как это я всегда решал контрольные задачи на беловике жизни — вы-то все проживали на скомканных листочках черновиков, которые вы считали репетицией, проверкой, подготовкой к грядущей большой и светлой жизни! И жизнь вас за это наказала, потому что она не знает черновиков — каждый день окончателен и бесповоротен, как сданный или проваленный экзамен…

— Разумеется, все мы заняты, — сказал Карл. — Вы выполнили домашнее задание, Дэвид, так скажите нам, что у вас на уме.

— А чем же нас так жизнь наказала? — кротко спросил Хлебников.

Дэвид полистал Приложение 1 и начал:

— Тусклостью ваших бесконечных будней, развеявших иллюзию завтрашних праздников. Оттого и старик Гораций вам чужд и непонятен, что призывал «карпе диэм» — «срывай день». И вообще мне осточертело слушать всю эту вашу гуманитарную ерунду…

Мы с Хлебниковым промолчали. Панафидин прошелся по комнате, у окна крутнулся на каблуках, сухо сказал:

— Здесь содержится краткая информация по вердиктам, вынесенным по делам о повреждении мозга за последние десять лет только в отношении детей. Номер один — вердикт на двенадцать миллионов долларов, вынесенный в прошлом году в Нью-Джерси по делу шестилетнего ребенка, который проглотил свинец, когда жевал пластиковую фигурку мультипликационного героя. Сейчас дело пересматривается в порядке апелляции. Взгляните на номер четыре — вердикт на девять миллионов долларов в Миннесоте, который оставили в силе после апелляции. Мой отец входит в состав Верховного суда Миннесоты и придерживается строго консервативных взглядов, когда речь идет о пересмотре вердиктов на крупные суммы. Он, как и все остальные судьи, проголосовал за то, чтобы этот вердикт оставили в силе. Единогласно. Дело опять же касалось отравления свинцом. И снова главные герои — ребенок и его игрушка. Под номером семь проходит девятилетняя девочка, которая едва не утонула, когда ее нога застряла в сливном отверстии новенького бассейна в деревенском детском клубе в Спрингфилде, штат Иллинойс. Присяжные вынесли решение меньше чем за час и присудили семье девять миллионов. На второй странице обратите внимание на номер тринадцать. В десятилетнего мальчика попал кусок металла, отлетевший от щита с рекламой газонокосилок «Буш хог», не зафиксированного дополнительными цепями. Серьезное повреждение мозга. Дело рассматривалось в федеральном суде Чикаго. Присяжные присудили пять миллионов в качестве компенсации реально понесенных убытков и двадцать миллионов в качестве компенсации в виде наказания ответчика. Эту штрафную компенсацию удалось сократить до пяти миллионов в ходе апелляции. Не стоит останавливаться на каждом деле. Уверен, что вы сведущи в этой области.

— Мы будем заниматься лыжинским архивом?

— Нет, — сказал я резко. — Я передумал. Лабораторию я опечатаю, а материалы Лыжин разберет после выздоровления сам.

— Для вас должно быть очевидно, Дэвид, что мы хотели бы избежать суда и присяжных.

Панафидин почему-то не рассердился, а может быть, у него для этого уже сил не было.

— Понимаю, но я клоню к тому, что это дело просто создано для присяжных. После того как присяжные три дня понаблюдают за Туйей Хаингом, пристегнутым к высокому стульчику, они могут вынести вердикт на более крупную сумму, чем любой из упомянутых раньше. Этот потенциал должен учитываться при переговорах.

— Как угодно. До свидания, — сказал он безразлично и снял с вешалки плащ.

— Я понял. Сколько вы хотите? — спросил Карл.

Он уже дошел до двери, взялся за ручку и все-таки остановился, мгновенье стоял молча, потом вернулся, бросил на стол ключи от лаборатории и сказал не спеша:

— Что ж, мирное урегулирование должно включить несколько видов компенсаций. Одни из них относительно легко рассчитать, другие — нет. Давайте начнем с финансового бремени, которое легло на семью в связи с необходимостью заботиться о ребенке. Сейчас они тратят около шестисот долларов в месяц на еду, лекарства и подгузники. Не такие уж большие деньги, но это намного больше, чем может позволить себе эта семья. Мальчику нужна сиделка на неполный рабочий день и специалист по реабилитации на постоянной основе, который хотя бы попытается восстановить его мышечный тонус и «перепрограммировать» мозг.

— Вы меня напрасно ждали в лаборатории, я бы туда все равно не пошел. А что касается Лыжина, то что же, я буду рад, если он, выздоровев, сам разберет свои материалы. Правда, вы, Хлебников, как физиолог, знаете, что дрессированные животные, впав в зимнюю спячку, забывают все приобретенные навыки. Расскажите об этом своему другу из милиции. Будьте здоровы, — вышел из комнаты и тихо притворил за собой дверь.

— Сколько он еще проживет? — спросил Уайят Вителли.

Долго мы сидели молча, пока я не спросил Хлебникова:

— Никто не знает. Это как движущаяся мишень. Я не указывал это в своем отчете, потому что один врач говорит год-два, но неофициально, а другой заявляет, что он может прожить еще долго и даже повзрослеть. Я разговаривал со всеми врачами, и ни один не считает разумным прогнозировать, сколько ему осталось. Проводя с ним время последние шесть месяцев, я наблюдал заметное улучшение отдельных функций, но очень незначительное. Думаю, при переговорах нам нужно исходить из того, что ему осталось еще двадцать лет.

— А как сегодня состояние Лыжина?

Все трое мужчин кивнули.

Он посмотрел на меня отстраненным взглядом, словно припоминая, кто я такой и как оказался в его служебном кабинете, откуда я знаю Лыжина и почему интересуюсь его болезнью. И этот миг перехода от размышлений к реальности, как глухой всплеск камня, брошенного в колодец, подтвердил мне глубину его озабоченности, бездонный мрак страха в его душе за судьбу друга, за свою судьбу, за судьбу открытия и судьбы всех тех людей, которым вся эта история могла принести свет избавления, а может замкнуть черный свод безнадежности.

— Родители Туйи зарабатывают не много денег. Они живут в маленькой дешевой квартире вместе с двумя старшими дочерями. Семья нуждается в просторном доме со спальней, оборудованной в соответствии с особыми потребностями Туйи. Ничего особенного, это простые люди, но у них есть мечты. — С этими словами Дэвид подтолкнул в центр стола три экземпляра Приложения 2, которые мгновенно разобрали. Дэвид глубоко вздохнул и продолжил: — Это наше предложение о мирном урегулировании. Во-первых, здесь заявлены конкретные убытки. Под номером один указаны убытки, которые я упомянул, плюс оплата услуг сиделки на неполный рабочий день в размере тридцати тысяч долларов в год, плюс потерянный заработок матери в размере двадцати пяти тысяч долларов в год, потому что она хотела бы бросить работу и сидеть дома с мальчиком. Я также включил стоимость новой машины, которая понадобится им, чтобы ежедневно возить ребенка в реабилитационный центр и забирать оттуда. Я округлил сумму до ста тысяч долларов в год и умножил на двадцать лет. Таким образом, получилось два миллиона. По сегодняшним ценам страховой аннуитет[33] можно купить за один миллион четыреста тысяч. По реабилитационному центру пока непонятно, поскольку я точно не знаю, насколько это затянется. Пока он обходится в пятьдесят тысяч в год. С учетом двадцати лет аннуитет обойдется вам в семьсот тысяч долларов. Дальше возникает вопрос о новом доме в приличном районе с хорошими школами — еще пятьсот тысяч. Потом необходимо разобраться с детской больницей «Лейкшор». Их доктора спасли ему жизнь, причем бесплатно, по крайней мере для семьи, но, думаю, их расходы должны быть возмещены. В больнице неохотно согласились предоставить мне приблизительный расчет, но я все-таки добился, чтобы они назвали сумму: это шестьсот тысяч.

— Лыжина? — переспросил он, будто я сказал невнятно, или сидел я далеко от него, и он плохо расслышал мой вопрос, и сейчас на ходу пытается сообразить, как правильнее ответить мне, не попав самому впросак и не обманывая меня. В тишине мне слышался свист тормозов, визг горящей на асфальте резины — он изо всех сил старался затормозить, задержать неостановимый разгон своих тягостных размышлений, безжалостно волочивших его по кочкам страха и выбоинам сомнений.

Дэвид приближался к 3,2 миллиона, и ни один из трех топ-менеджеров пока не достал ручку из кармана. Никто не хмурился, никто не качал головой, ничто не говорило о том, что они считают его сумасшедшим.

— Теперь перейдем к общим моментам. Я решил учесть тот факт, что ребенок, по сути, лишился радости жизни, а также тяжелейшее эмоциональное состояние всей семьи. Я знаю, что эти области несколько туманны, но по законодательству Иллинойса, например, такой ущерб тоже подлежит компенсации. Я оценил его в миллион восемьсот тысяч долларов.

— В ближайшие дни я жду перелома, — сказал он наконец. Помолчал, сухо хрустнул пальцами и тихо добавил: — Я очень надеюсь… Я так надеюсь…

Дэвид сцепил руки и подождал ответа. Похоже, никто не удивился.

И я не стал его ни о чем спрашивать, не стал и трогать пальцами набухшую, скользкую пиявку страха, уже всосавшуюся в его усталое сердце. Говорил я с ним об опечатании лаборатории, еще о каких-то пустяках, но он меня не слушал, а только кивал все время и повторял: «Да, да, конечно…»

— Красивая сумма в пять миллионов, — заключил Карл Лапорте.

Когда я прощался, Хлебников встал с кресла, проводил меня до дверей, пожал руку и сказал доверительно, как сообщают о секрете, который по возможности не надо широко разносить:

— Как насчет адвокатского гонорара? — поинтересовался Дилан Котт.

— В человеческом мозге четырнадцать миллиардов нейронов. А-а? Многовато…

— Боже, об этом я чуть не забыл, — сказал Дэвид, и все заулыбались. — Мой гонорар не входит в сумму, причитающуюся семье. Он должен быть выплачен дополнительно. Тридцать процентов от того, что у нас получилось, другими словами, полтора миллиона.

Похлопал меня товарищески по плечу, словно ободрял в чем-то, и отвернулся, и мне показалось, что он плачет…

— Хорошенькая зарплата, — сказал Дилан.

Направляясь к лаборатории, я специально выбрал кружный путь по дорожке, петлявшей по чахлому парку, выбегавшей к забору, пересекающей хоздвор, — мне надо было сосредоточиться, еще раз постараться понять, почему, каким образом, зачем оказался телефон Лыжина в записной книжке преступника. Какой извив жизни, что за непонятная причуда судьбы могла связать таких разных, совсем чужих людей?

Дэвид едва не заикнулся о миллионах, которые каждый из них троих заработал в прошлом году в виде зарплаты и опционов на акции, но удержался.

— Хотел бы я, чтобы эти деньги достались мне одному, но так не получится.

И сколько я ни прикидывал в уме вариантов, я все больше убеждался, что найти логическое объяснение такому непостижимому переплетению мне не удастся, скорее всего решение этой задачи, как в «армянской загадке», должно строиться на парадоксе, какой-то жизненной нелепице, набросавшей в котелок бытия попавших ей под руку случайных людей и заварившей на их взаимоотношениях такую крутую кашу, что нам и по сей день было не расхлебать ее. За оградой вид был почти деревенский — старенькие, покосившиеся домики, окруженные садочками, со скворечниками на крышах, ветхими сараюшками на задворках. Вид у них был несчастный, брошенный — жильцов уже переселили, и над их сизыми крышами угрожающе вознеслась крановая стрела с металлическим ядром, которое завтра-послезавтра должно разнести эти хибарки в прах. А сейчас здесь суетилась киногруппа. Редкие зеваки стояли за оцеплением, внутри которого суетились шустрые парнишки в замшевых курточках, что-то раздраженно кричал в мегафон человек в полотняной кепке с длинным козырьком актеру, здоровенному парню шоферского вида, гримерша, встав на цыпочки, подкрашивала губы и пудрила пуховкой щеки, потом над всей этой колготой взлетел крик «Мотор!», засияли голубым ошеломляющим светом юпитеры, оператор замер у камеры, как пулеметчик в окопе, актер стал ломиться в дверь брошенного дома, снова закричали: «Стоп! Стоп!», погас арктический сполох юпитеров, все опять забегали по площадке, а я отлип наконец от ограды и пошел в лабораторию, где меня давно уже дожидался Поздняков.

— Шесть с половиной миллионов долларов, — произнес Карл, откладывая отчет и потягиваясь.

Я шел и вспоминал, как, будучи уже взрослым человеком, твердо верил в то, что фильм снимают по порядку, как читают книгу, как записано в сценарии: вперед снимают начало фильма, потом середину, а в конце — финал. И очень удивился, узнав, что в кино первым кадром могут снимать конец картины, потом — начало, затем — середину, и только когда снято все, режиссер начинает склеивать события в хронологическую, смысловую последовательность, которая и должна на длинной полоске целлулоида изобразить ленту жизни.

— Вы же сами, похоже, намереваетесь поступить правильно, — заметил Дэвид. — К тому же вам не нужна неблагоприятная огласка, и вы не хотите нарваться на враждебно настроенных присяжных.

— Имидж очень важен нам, — подтвердил Карл. — Мы не загрязняем реки и не производим дешевые пистолеты, не занимаемся махинациями на страховках и не жульничаем, продвигая в правительстве плохие контракты. Мы делаем игрушки для детей. Проще некуда. Если мы заработаем репутацию производителя игрушек, которые вредят детям, нам конец.

И подумал я о том, что расследование трудных, запутанных дел тоже сильно напоминает съемки кинофильма — я снимаю жизнь с разных концов, и попадают ко мне ненумерованные куски пленки с событиями, не имеющими никаких логических предпосылок, никак не связанные с накатом жизни, не обусловленные предыдущими словами или поступками моих героев. У меня ведь нет в руках сценария, по которому они должны поступать так, а не иначе и обязательно в предписанном им заранее порядке и последовательности.

— Могу я поинтересоваться, где вы обнаружили эти товары? — спросил Дилан.

Мне надо, просмотрев все эти километры пленки, на которых запечатлены продуманные и вынужденные поступки людей, разложить их в строгой последовательности, но я не режиссер — у меня нет еще многих кусков пленки, и склеивать проекцию жизненной ленты еще рано…

Дэвид рассказал о том, как Сои Хаинг купил первый набор «страшных клыков» год назад, а потом о своих поисках по всему Чикаго. Карл поведал, как компания сама разыскивала игрушку, и признался, что «Сонеста геймз» уже заключила мировые соглашения по двум другим подобным делам за последние восемнадцать месяцев. Они надеялись, что все образцы, содержащие свинец, изъяты с рынка и уничтожены, но не знали этого наверняка. Они воевали с несколькими фабриками в Китае и перенесли большую часть производства в другие страны. Приобретение «Гандерсон тойз» было ошибкой, которая обошлась очень дорого. Последовали другие истории: обеим сторонам нужно было отвлечься, чтобы обдумать предложение о мирном урегулировании, лежащее на столе.

В окнах лаборатории не видно было света. Я вошел и в вечернем сумраке рассмотрел костяную угловатую спину Позднякова, сидящего за столом напротив какой-то женщины. Я щелкнул выключателем, и неяркий свет запыленного плафона после мглы показался мне ослепительным. Женщина непроизвольно вскинула к глазам руку, прикрываясь от света, и я увидел, что это лаборантка Александрова. И вспомнил наконец, где я ее видел раньше.

Через час Дэвида попросили удалиться. Они хотели посоветоваться.

Поздняков и Александрова пили чай. На электроплитке уютно посвистывал небольшой синий чайник, в блюдце лежали куски сахара. А я стоял у двери, прислонившись к косяку, боясь шелохнуться, стряхнуть, разрушить это неожиданно пришедшее воспоминание.



Александрова, взглянув на меня искоса, сказала:

Дэвид выпил чашку кофе со своими клиентами, и через пятнадцать минут та же ассистентка пригласила его вернуться в конференц-зал. Она закрыла за ним дверь, и Дэвид приготовился либо закрыть сделку, либо уйти.

— У воспитанных людей принято здороваться…

Когда все расселись, Карл Лапорте проговорил:

— Здравствуйте, — сказал я. — Извините, я просто не успел.

— Мы были готовы выписать чек на пять миллионов долларов и закрыть это дело, Дэвид, но вы просите намного больше.

— Понятно, — кивнула она. — Здороваетесь вы, наверное, уходя?

— Случается и так, — согласился я. — Вот с вами я действительно поздоровался, уже собравшись уходить.

— Мы не согласимся на пять миллионов, потому что это дело стоит гораздо больше. Наше условие — шесть с половиной миллионов — и точка. Завтра я подам иск.

Она пожала плечами.

— На рассмотрение иска уйдут годы. Разве ваши клиенты могут ждать? — спросил Дилан.

— Но вовремя вспомнил, — добавил я тихо.

— Некоторые федеральные судьи используют местное Правило 83:19, известное среди юристов как «ракетный список дел к слушанию», и, поверьте мне, это работает. Я представлю это дело присяжным через год. Последнее дело было гораздо сложнее, и суд начался через десять месяцев после подачи иска. Мои клиенты продержатся до того момента, как присяжные вынесут вердикт.

— Лучше поздно, чем никогда.

— Вы ведь не выиграли тот суд, правда? — спросил Карл, изогнув бровь, как будто знал все о процессе Клопека.

— Нет, не выиграл, зато многое узнал. У меня был слабый набор фактов. Теперь же я владею всеми необходимыми фактами. К тому времени как присяжные все услышат, шесть с половиной миллионов покажутся вам очень выгодным предложением.

— Воистину лучше. Хотя я бы и так вспомнил. Но могло быть действительно поздно, — засмеялся я и присел к столу.

— Мы готовы предложить пять миллионов.

Александрова выключила плитку и отвернулась от меня.

Дэвид, с трудом сглотнув, метнул свирепый взгляд на Карла Лапорте.

Поздняков с причмоком всосал из стакана остатки жидкого чая, не спеша сказал:

— Вы не слышите меня, Карл. Сейчас это шесть с половиной миллионов и гораздо больше через год.

— У гражданочки Александровой окончился рабочий день, но я уж уговорил ее уважить меня и вас дождаться.

— Вы отказываетесь от пяти миллионов долларов для этих бедных бирманских иммигрантов?

И незаметно подмигнул мне. Молодец, старик! Значит, я не ошибаюсь, значит, он ее тоже знает! Видел, видел, наверняка видел, он же, черт возьми, хороший участковый! Он не мог видеть раньше этого взмаха руки к глазам, этого запоминающегося жеста, этой характерной позы, но зато он ее раньше видел не на фотографии, а в жизни!

— Я только что отказался и не настроен это обсуждать. Ваша компания хорошо застрахована. И эти шесть с половиной миллионов не последние ваши деньги.

— Значит, мне вас на два слова надо, Станислав Павлович, — сказал конфузливо Поздняков: он хотел поделиться со мной своим открытием, он же не знал, что я видел медленно кружащуюся по воздуху фотографию, упавшую на пол к моим ногам…

— Возможно, но страхование обходится недешево.

— Потом, Андрей Филиппыч! Мне сейчас надо поговорить с Александровой.

— Я не торгуюсь, Карл. Мы договорились или нет?

— Но мне вам сказать… — показывая мне глазами на дверь, Поздняков не знал, как долго маячило у меня перед глазами лицо Александровой, как мучительно и бессмысленно увязывал я его все время с булочным лицом Пачкалиной и никак, ни за что не мог сообразить, что по телефону без имени из записной книжки «разгонщика» могли звонить не только Лыжину.

Карл обменялся взглядами с Диланом Коттом и Уайятом Вителли. Потом, пожав плечами, улыбнулся и протянул Дэвиду руку:

— Я все знаю, Андрей Филиппыч, — успокоил я его и повернулся к девице.

— Долго это будет продолжаться? — сердито сказала она. — Мне надо ехать домой. Я не намерена дольше задерживаться.

— Договорились.

— К сожалению, вам придется задержаться, — сказал я. — И при этом надолго.

Дэвид крепко пожал ее.

— Что, что, что? — с вызовом спросила она.

— На условиях строжайшей конфиденциальности, — добавил Карл.

— То, что вы слышали. Вы садитесь лучше, у нас с вами разговор надолго.

— Разумеется.

— Ну, знаете! — зло блеснула она глазами. — Мне это безобразие надоело, я ухожу домой.

— Я попрошу наших ребят в юридическом департаменте подготовить соглашения, — сказал Дилан.

— Сядьте на место, — сказал я, не повышая голоса. — Вы задержаны, а через час я поеду к прокурору за санкцией на ваш арест. А потом отправлю вас в тюрьму.

— В этом нет необходимости. — Дэвид залез в портфель, вытащил оттуда файловую папку, достал четыре экземпляра документа и раздал их. — Это мировое соглашение охватывает все. Оно написано совершенно понятным языком и включает все упоминания о конфиденциальности. Я работаю в крошечной юридической фирме, сейчас она испытывает большие трудности. Так что в моих интересах сохранить все в тайне.

— Вы с ума сошли, — беззвучно прошелестела она побелевшими губами — как от судороги, губы ее затвердели и не слушались. — Вы с ума сошли…

— Вы подготовили соглашение на шесть с половиной миллионов? — удивился Карл.

— Нет, с этим у меня как раз все в порядке. Ну-ка отвечайте быстро: вы хорошо знаете профессора Панафидина?

— Точно. И ни цента меньше. Ровно столько стоит это дело.

— Знаю, конечно. Он читал курс лекций у нас, и вообще приходилось сталкиваться.

— Соглашение должен одобрить суд, верно? — спросил Дилан.

— И больше никакие отношения вас не связывают? — спросил я и на нее старался не смотреть.

— Да. Я уже позаботился об оформлении опеки над ребенком. Отец мальчика выступает его юридическим представителем. Суд должен одобрить соглашение и много лет будет следить за деньгами. Я обязан предоставлять годовой бухгалтерский отчет и раз в год встречаться с судьей, но само дело можно запечатать для обеспечения секретности.

— А почему вы об этом меня спрашиваете? На каком основании? Какое вы имеете право мне угрожать?

— Я вам не угрожаю. Я уже сказал вам, что через час предъявлю вам официальное обвинение…

Они изучили соглашение, и Карл Лапорте подписал его от имени компании. Дэвид тоже подписал. Затем в конференц-зал пригласили Сои и Луин. Дэвид объяснил им условия соглашения, и они поставили подписи. Карл снова извинился и пожелал им удачи. Потрясенные, они не могли говорить от избытка чувств.

— В чем? В чем? Что я сделала?

У выхода из здания Дилан Котт спросил Дэвида, не найдется ли у него минутки обсудить один вопрос. Хаинги прошли вперед и остановились у машины Дэвида, ожидая, пока он подойдет. Дилан проворно всунул в руку Дэвиду белый неподписанный конверт со словами:

— Вы обвиняетесь в соучастии в совершении особо опасного преступления. Вы украли из лаборатории восемнадцать граммов метапроптизола, которым едва не убили капитана Позднякова, с которым вы сейчас так мило распивали здесь чаи.

Александрова в ужасе переводила затравленный взгляд с меня на Позднякова, который невозмутимо сидел у двери на табурете и внимательно рассматривал свои ботинки, будто больше всего на свете боялся сейчас опростоволоситься перед лаборанткой, представ в забрызганных башмаках и демонстрируя тем самым ужасное разгильдяйство и недисциплинированность.

— Я повторяю свой вопрос: какие отношения связывали вас с Панафидиным?

— Он немного ухаживал за мной, — сказала она, и в голосе ее была неуверенность.

— Что значит «немного ухаживал»? Водил на танцы, дарил ландыши? Или это было ухаживание посерьезнее? — напирал я изо всех сил. Господи, в каких потемках бродил я все время, а все было так просто! Почему же я не мог понять? Не было взмаха руки? Или не созрел еще плод истины, явившийся мне мгновенно и ослепительно в ничтожный миг, когда она заслонила лицо от яркого света стосвечовой лампочки? — Так как, Панафидин серьезно ухаживал?

— Я вам этого не давал, договорились?

— Серьезно, — выдавила она из себя. — Мы были близки…

Дэвид положил конверт в карман пиджака.

Молодец, Александр Панафидин, покоритель жизни! Срывай день? Срывай годы? Или, может быть, ты хотел сорвать всю жизнь, как удачливый понтер срывает банк?

— Что это?

— Вы будете сами говорить? — спросил я. — Или мне задавать вам вопросы?

— Я не знаю, что вас интересует, — сказала она и посмотрела на меня больше не сердито, а трусливо, заранее вымаливая себе глазами прощение.

— Список других товаров, главным образом игрушек, которые, по слухам, привели к отравлению свинцом. Большая часть из них произведена в Китае, но кое-какие импортировали из Мексики, Вьетнама и Пакистана. Они произведены за пределами США, но импортировались американскими компаниями.

— Когда начались ваши взаимоотношения с Панафидиным?

— Понятно. Быть может, эти компании — ваши конкуренты?

— Два года назад. Мы случайно встретились, разговорились. Договорились о встрече.

— Точно.

— Панафидин интересовался содержанием работ Лыжина?

— Спасибо!

— Да, он часто заводил разговоры со мной о работе.

— Удачи.

— И все-таки вы не рассказали ему о методике Лыжина. Почему?

Глава 50

— У меня постепенно сложилось впечатление, что его только это интересует в наших отношениях. Мне не хотелось, чтобы он меня как дуру провел. А разводиться с женой он не хотел. Это и ускорило наш разрыв…

Последняя встреча фирмы «Финли энд Фигг» состоялась во второй половине того же дня. По настоянию Дэвида они дождались ухода Рошель. Оскар устал и начал капризничать — хороший знак. Его девушку и по совместительству водителя отправили восвояси еще в три часа дня, и Дэвид пообещал доставить своего старшего партнера домой.

И она снова нервно взмахнула кистью перед лицом, и я подумал, что многого бы, наверное, не произошло, если бы я мог раньше вспомнить этот жест, но у меня раньше не было на глазах этого взмаха кисти перед лицом, и я не мог вспомнить красивую девочку, закрывающую одной рукой глаза от солнца, а другой обнимающую за плечи красавца парня, безвредного и красивого, как махаон, влюбленного в джазовую музыку, художника-натурщика, дармоеда-мамонта по имени Борис Чебаков.

— Должно быть, это важно, — сказал Уолли Дэвиду, когда тот запер входную дверь.

— Ваш разрыв ускорил появление Бориса Чебакова, — сказал я медленно, — Вы нашли себе замечательного молодого человека — бандита и мошенника. А инициатором вашего разрыва был Панафидин.

— Так и есть, — подтвердил тот, усаживаясь за стол. — Ребята, вы помните дело по отравлению свинцом, о котором я упоминал пару месяцев назад?

— Почему это вы так решили? — взметнулась Александрова.

Смутные воспоминания у них остались, но с тех пор столько всего произошло.

— Потому что вы отомстили ему, разжигая в Чебакове ревность к Панафидину. Готов поспорить, что вы частенько грозились Чебакову уйти к своему профессору, пока не навели этого бандита на мысль убить двух зайцев.

— Ладно, — самодовольно проговорил Дэвид. — В связи с этим произошли кое-какие интересные события.

— Каких же это зайцев?

— Рассказывай скорее, — попросил Уолли, предвкушая что-то хорошее.

— А он сообразил, что, подложив остатки метапроптизола в машину Панафидина, он и нас с толку собьет и профессора вымарает. Но сейчас с вами не об этом речь. Вы зачем дали Чебакову метапроптизол?

Дэвид пустился в долгий рассказ о своих действиях от имени Хаингов. Положив набор «страшных клыков» на стол, он медленно подводил слушателей к потрясающей кульминации.

— Я ему не давала. Он сам взял.

— То есть как?

— Сегодня утром я встречался с генеральным директором и другими топ-менеджерами компании, и мы подписали мировое соглашение.

— Лыжин ездил в Воскресенск на химический комбинат, и ко мне сюда пришел Борис. А незадолго до этого мы впервые получили продукт, и я тоже этим гордилась, и не удержалась — похвасталась, показала ему колбу с препаратом. Он взял в руки колбу, посмотрел, расспросил меня, что это такое, а потом отсыпал в пустую пробирку. Я с ним ругалась, кричала на него, а он меня не слушал — ну не драться же мне с ним из-за этого было. Да и не могла я себе представить, что он будет с ним делать…

Уолли и Оскар вслушивались в каждое слово и нервно переглядывались. Когда Дэвид сказал:

— А как он объяснил: зачем ему метапроптизол?

— Адвокатский гонорар составил полтора миллиона, — оба закрыли глаза и опустили головы, словно хотели помолиться. Дэвид замолчал, доставая экземпляры документа для каждого из них.

— Он мне говорил не то шутя, не то всерьез, что если я с ним расстанусь, то он им отравится. Примет большую дозу — и уснет навсегда.

— Это проект партнерского соглашения для новой юридической фирмы «Финли, Фигг энд Зинк».

Поздняков завозился в углу, кашлянул, сказал глухо:

Оскар и Уолли взяли бумаги, но ни один не стал читать проект. Они таращились на Дэвида, открыв рты и слишком потрясенные, чтобы говорить.

— Наверняка всерьез грозился. Половину в меня сыпанул, а половину бросил к профессору в машину. Такие паразиты сами не травятся — их специально мышьяком не вытравишь…

Дэвид продолжал:

— Скажите, вам звонили сюда, в лабораторию, с просьбой передать что-нибудь Чебакову? — спросил я.

— Я предлагаю партнерство в равных долях с разделением чистой прибыли на троих с ежемесячными выплатами, основанными на чистом доходе за каждый месяц. Здание останется за вами, ребята. Возможно, вам захочется взглянуть на третий абзац на второй странице. — Ни один из них не перелистнул страницу.

— Да, несколько раз звонил какой-то мужчина.

— Просто расскажи нам, — попросил Оскар.

— И что передавали?

— Да ничего. Просили сказать Борису, что Николай приехал.

— Ладно. Там четко и ясно сказано о делах, которыми новая фирма заниматься не будет. Она не будет платить взятки или премии за привод клиентов полицейским, заниматься буксировкой грузовиков, спасать сотрудников всяких организаций или кого бы то ни было в благодарность за новое дело. Она не будет рекламировать свои услуги на автобусных остановках, карточках для игры в бинго и любой другой дешевой печатной продукции. Вообще вся реклама будет предварительно согласовываться маркетинговым комитетом, в который, по крайней мере в течение первого года, буду входить только я. Другими словами, друзья, фирма больше не будет бегать за каретами «скорой помощи».

— И все?

— Все.

— И что в этом веселого? — спросил Уолли.

— А что по этому поводу говорил Чебаков?

— Да чего-то он объяснял, я уж и не помню. Я этому значения не придавала.

Дэвид, улыбнувшись, продолжил:

Я подумал и спросил равнодушно, будто мне это безразлично и особого значения своему вопросу я не придаю:

— Я слышал разговоры о рекламе на щитах и по телевизору. Но это тоже под запретом. Прежде чем подписать договор с новым клиентом, мы все должны договориться, что берем это дело. Короче говоря, фирма будет придерживаться высочайших стандартов профессионального поведения. Любые гонорары, выплаченные наличными, будут немедленно вноситься в бухгалтерскую отчетность, которой займется компетентный бухгалтер-аудитор. По сути, джентльмены, новая фирма будет работать как настоящая юридическая фирма. Это соглашение действует один год, и если любой из вас откажется соблюдать его условия, партнерство распадется и я найду себе работу где-нибудь еще.

— А давно звонили? Последний раз?

— Вчера.

— Вернемся к адвокатскому гонорару, — предложил Уолли. — Не уверен, что ты все сказал по этому аспекту нашей дискуссии.

— И вы сообщили Чебакову?

— Если мы договоримся о правилах работы нового партнерства, то я предлагаю использовать средства, полученные по мировому соглашению с Хаингами, для оплаты долгов перед банком и урегулирования всех проблем, оставшихся после крейокса, в том числе пятнадцать тысяч долларов штрафа, назначенного в ходе процесса. На все это уйдет около двухсот тысяч долларов. Рошель получит премию в размере ста тысяч. Таким образом, для юристов останется миллион двести тысяч долларов, которые, как мне кажется, мы должны разделить поровну.

— Да, вчера же. Мы с ним виделись, и я сказала.

Уолли закрыл глаза. Оскар хрюкнул, медленно поднялся, прошелся к двери и выглянул из окна.

— Тогда давайте вместе постараемся — припомним, когда в другие разы звонили…

— Тебе не обязательно делать это, Дэвид, — сказал он.

— Согласен. — Голос Уолли звучал не слишком уверенно. — Это твое дело. Мы ничем тебе не помогли.

Александрова старалась добросовестно. У нее даже испуг прошел, глаза горели сухим лихорадочным блеском, она была вся сконцентрирована на мельчайших событиях, которые могли ей помочь точно восстановить дату, когда звонили в другие разы друзья ее разлюбезного дружка Бориса, и со мной она не хитрила и не запиралась — она истово старалась изобличить своего любимого красавца. Она вспоминала, в чем была одета, что купила в этот день в ГУМе, в каком были кино с Борисом и что смотрели, что в этот день в буфете были бутерброды с семгой, что поссорилась утром с матерью, что подруга взяла ее складной японский зонтик. И самое удивительное, что она больше не была красивой. Это было какое-то чудо — казалось, что у десяти красивых женщин собрали прекрасные глаза, лоб, рот, уши, нос, подбородок, сложили вместе, и закричало ужасной дисгармонией лицо, слепленное из чужих красот, нахватанных впопыхах, как попало, — все это было чужое. И она мне была противна, потому что не было в ее откровенности горького прозрения, стремления обрушить кару на лжеца и преступника, не было разъедающего стыда за совершенное и искреннего раскаяния, а гнало ее память по сучкам и трещинам, малейшим следам наших будней палящее стремление поскорее и понадежнее отвести от себя нависшую серьезную угрозу.

— Я понимаю, — ответил Дэвид. — Но смотрю на это следующим образом: я никогда не нашел бы это дело, если бы не оказался здесь. Проще некуда. Год назад я вкалывал на работе, которую ненавидел. Я случайно набрел на это место, познакомился с вами, ребята, а потом мне повезло, и я нашел это дело.

— Отлично подмечено, — проговорил Уолли. Оскар согласился, вернулся за стол и сел. Посмотрев на Уолли, он спросил:

Долго мы вспоминали, и если даже допустить, что где-то она сделала промашку и на денек ошиблась, то все равно выходило, что ВСЕ «разгоны» были совершены через два-три дня после того, как звонил притихший, съежившийся сейчас телефонный аппарат на захламленном рабочем столе и чей-то незнакомый мужской голос сообщал, что приехал Николай. И привез людям горе.

— А что с моим разводом?

Часы показывали половину восьмого. Я встал и сказал Позднякову:

— Никаких проблем. Мы подписали мировое соглашение. Твоя жена не имеет права ни на один из твоих гонораров, заработанных после подписания соглашения. Развод завершится в январе.

— Андрей Филиппыч, вы сейчас поедете на Петровку с Александровой. Я позвоню дежурному и скажу, чтобы все ее показания были оформлены протоколом. Сам я поеду за этим тараканом Чебаковым и привезу его тоже в управление, устроим бедным влюбленным очную ставку.

— Так я это и представлял, — сказал Оскар.

— А может быть, я с вами? А-а?

— И я тоже, — вставил Дэвид.

Поздняков смотрел на меня как ребенок — почти с мольбой, и я понимал, как ему хочется сейчас поехать со мной и вытащить за ухо этого мерзавца, которому Поздняков и причинил-то в жизни вреда, что стыдил его за немужское занятие — голым позировать, и надоедал своими рацеями о вреде разгильдяйства и недисциплинированности, и, не жалея своих натруженных ног, ходил и ходил к нему, надеясь предостеречь от худшего, и делом хотел заставить заниматься, а тот за это решил убить его — коли ядом не получится, то прибить его позором, судом товарищей, общественным презрением, на которое Чебакову наплевать было, а капитану невыносимой крестной мукой легло на плечи, до самой земли пригнуло.

Они помолчали. Эй-Си встал с подушки и тихо зарычал. Отдаленный вой сирены становился громче и громче. Уолли тоскливо выглянул в окно позади стола Рошель.

— Даже не думай, — бросил Дэвид.

И все-таки взять его я не мог: при всей дисциплинированности Поздняков, увидев своего врага смертного, мог такой номер отмочить, что потом сто лет бы не расплевались. И я твердо сказал:

— Прошу прощения. Это привычка, — ответил Уолли.

— Нет, Андрей Филиппыч. Никак не получается — времени нет у нас. Вы на Петровке не задерживайтесь, а поезжайте сразу к Липкиным — по нашим расчетам, следующий «разгон» у них должны прокатить. Если преступник звонил вчера, значит, они там появятся завтра-послезавтра. Вы поговорите с людьми, под готовьте их, присмотрите условия и возможности для засады. Оттуда позвоните мне, и договоримся, что делать. Возможно, сегодня с ночи надо будет высылать к ним наряд.

Оскар засмеялся, и вскоре все трое затряслись от хохота.

— Слушаюсь, — сказал Поздняков, и в его непроницаемой сержантской невозмутимости мне заметна была досада.

Эпилог

Он повернулся к Александровой и сказал негромко, но сухо и очень твердо:

— Надевайте пальто, гражданочка. Поедем на Петровку…

ГЛАВА 20

Барт Шоу закрыл все дела и отказался от обвинений в некомпетентности, выдвинутых против «Финли энд Фигг». Он получил около 80 000 долларов от «Веррик» за свои старания по запугиванию фирмы и принуждение ее к суду по делу Клопека. Адам Гранд подал жалобу о нарушении этики в коллегию адвокатов штата, но потерпел фиаско. Пять других клиентов по «несмертельным» делам поступили так же и с тем же результатом. Надин Керрос сдержала обещание не требовать наложения санкций за подачу необоснованного иска, но «Веррик» провела агрессивную и порой даже успешную кампанию в других судах, требуя денег с юридических фирм истцов. На Джерри Алисандроса наложили огромный штраф в южной Флориде, когда стало ясно, что он не собирается продолжать судебное преследование по крейоксу.

Машина притормозила у подъезда. Здесь я оставил наряд и пошел наверх. Медленно я поднимался по лестнице и вспоминал, как совсем еще недавно — две недели назад — я спускался из квартиры Чебакова и размышлял о преимуществах ситуации, когда есть много кандидатов для примерки неудобной серой робы подозреваемого. Тогда на этой лестнице было очень тихо и пусто — послеполуденное время, разгар рабочего дня, и застать дома можно только такого дармоеда, как мой обаятельный кандидат Борис Чебаков. А сейчас из-за всех дверей, на всех этажах доносился шум, голоса, музыка, невнятно галдели телевизоры, надсадно гудели бескрылые самолеты-пылесосы, на третьем этаже танцевали, на втором ругались муж с женой, кто-то громко хохотал и тоненько плакал ребенок. И из всех квартир плыли запахи еды. Внизу жарили рыбу, и стоялый пыльный воздух подъезда окрашивал в коричневый цвет горьковатый запах крепкого кофе. На следующей площадке я окунулся в теплый аромат только испеченного теста, и я вспомнил почему-то, как моя мать во время войны пекла нам на керосинке хлеб в круглых «чудах». Пахло апельсинами, жареным мясом и подгорающим на сковороде луком. Судя по чесночной волне, на четвертом этаже варили студень. Поднимаясь по лестнице, я будто прорезал многослойный пирог запахов вечерней трапезы большого трудового дома. А из двери квартиры Чебакова ничем не пахло.

Туйя Хаинг пережил несколько мучительных приступов и умер через три дня после Рождества в детской больнице «Лейкшор». Дэвид и Хелен, вместе с Уолли, Оскаром и Рошель пришли на его скромные похороны. Также пришли Карл Лапорте и Дилан Котт. С помощью Дэвида они поговорили с Сои и Луин. Карл выразил глубочайшие соболезнования и взял на себя полную ответственность за произошедшее от имени компании. По условиям мирового соглашения Дэвида все суммы уже были выделены и подлежали выплате в установленном порядке.

Я постоял перед дверью, раздумывая, держит ли Чебаков у себя дома пистолет Позднякова. Наверное, нет. Ему он не нужен. Он ведь безвредный, как бабочка махаон. Сволочь.

Развод Оскара завершился в конце января. К тому времени он уже жил с новой подругой в новой квартире и был счастливее, чем когда бы то ни было. Уолли сохранял трезвость и даже пытался помогать другим юристам справиться с пагубной привычкой.

Нажал кнопку звонка, и сразу же дверь открыли, будто ждали меня.

Джастина Бардалла приговорили к заключению сроком на один год за попытку поджога офиса юридической фирмы. В суд он явился в инвалидном кресле, и судья потребовал от него подтверждения, что он осведомлен о присутствии в зале Оскара, Уолли и Дэвида. Бардалл согласился сотрудничать со следствием, надеясь на смягчение приговора. Судья, который сам двадцать лет практиковал «уличное» право на юго-западе Чикаго и не особенно благоволил к головорезам, замышлявшим поджечь офис юридической фирмы, не проявил сочувствия к боссам Бардалла. Владельца «Цицеро пайп» приговорили к пяти годам тюремного заключения, а его прораб получил четыре.

— А… — сказал Борис Чебаков и оборвал невольно вырвавшийся возглас. Ждал-то он, конечно, не меня.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Здрасте, — кивнул он. — Если не ошибаюсь, инспектор Тихонов.

Дэвид добился отклонения иска Бардалла против Оскара и фирмы.

— Не ошибаетесь, Чебаков. Вы вообще редко ошибаетесь.

— Чем обязан? — гордо подбоченился Чебаков; он был в красивом шитом халате и золоченых шлепанцах с загнутыми но сами на босу ногу. Приглашать меня в квартиру он был, по-видимому, не намерен — мы разговаривали в прихожей, и, в своем замечательном расписном халате и султанских шлепанцах, под бесчисленными фотографиями и рисунками, запечатлевшими его замечательные мускулы и ладно поставленные кости, он себя, наверное, чувствовал уверенно передо мной, промокшим, ужасно усталым и сильно голодным. Тем более что на мне был не тканый халат, а самый обычный серый плащик, кажется, венгерский.

Как и следовало ожидать, новое партнерство долго не продержалось. После операции на сердце и развода Оскар поостыл и стал проводить меньше времени в офисе. У него были кое-какие деньги на счете в банке, и он получал пенсию из фонда социального страхования, а его подружка неплохо зарабатывала как массажистка. (На самом деле он познакомился с ней благодаря тому, что они жили по соседству.) Отработав шесть месяцев по новому соглашению, он стал намекать на то, что скоро выйдет на пенсию. Уолли, до сих пор переживая приключения с крейоксом, потерял вкус к поиску новых дел. Он тоже завел новую подружку, даму чуть старше его с «неплохим состоянием», как он выражался. К тому же было очевидно, по крайней мере Дэвиду, что ни один партнер не имел ни желания, ни таланта заниматься большими делами и при необходимости доводить их до суда. Он в самом деле не мог представить себе, как войдет в зал суда с этой парочкой.

— Чем обязан? — повторил он. И по лицу его было не понять насторожил его мой приход или он все еще считает его случайностью. Я был почти уверен, что пистолета у него нет дома, но давать ему хоть малейший шанс я не хотел.

Его радар был в состоянии боевой готовности, и, распознав опасные сигналы, Дэвид начал планировать свое бегство.

— Вы обязаны вашему удивительному умению бережливо жить, — сказал я и щелкнул в кармане плаща предохранителем своего «Макарова». — Руки вверх, Чебаков. Вы арестованы.

Через одиннадцать месяцев после появления Эммы Хелен родила мальчиков-близнецов. Это важнейшее событие заставило Дэвида еще серьезнее задуматься о будущем. Он арендовал офис недалеко от их дома в Линкольн-парке, выбрав при этом кабинет именно на четвертом этаже с видом на юг. Оттуда он видел великолепные очертания центра города на горизонте — с Траст-тауэр по центру. Ее вид настраивал его на успех больше, чем что бы то ни было.

Как сомнамбула, поднимал он медленно руки, халат на груди распахнулся, и я видел перекатывающиеся под ним крутые мышцы, обтянутые белой гладкой кожей. И с поднятыми руками Чебаков был похож на одну из фотографий, где он держит над головой ядро, позируя, наверное, для какой-нибудь спортивной скульптурной композиции «Выше всех, дальше всех, быстрее всех!».

Уладив все, Дэвид сообщил Оскару и Уолли, что выйдет из партнерства, как только закончится срок действия соглашения, то есть по истечении двенадцати месяцев. Расставание было трудным и грустным, но не стало неожиданностью. Оно ускорило уход Оскара на пенсию. Уолли, казалось, тоже испытал облегчение. Они с Оскаром тут же решили продать здание и закрыть бизнес. Все трое пожали друг другу руки и пожелали удачи. Уолли собрался уехать на Аляску.

— Кругом! — скомандовал я ему, и он послушно и поспешно повернулся. Я ощупал карманы его халата — пусто. — Идите в комнату.

Дэвид оставил себе собаку и попросил остаться Рошель. Он никогда не увел бы ее из фирмы, но внезапно Рошель освободилась. Добившись более высокой зарплаты и лучших пособий, она также получила должность офис-менеджера и радостно переехала в новый штаб Дэвида Э. Зинка, адвоката.

Я сел в кресло, огляделся — ничего здесь не изменилось, все так же шагали по потолку черные огромные ступни.

— Надевайте свои штаны, ботинки, собирайтесь, — велел я ему.

Новая фирма специализировалась на праве в сфере ответственности производителя. Когда Дэвид подписал мировые соглашения еще по двум делам об отравлении свинцом, ему и Рошель стало ясно, что такая практика будет весьма прибыльной.

— Руки можно опустить? — спросил он.

В основном Дэвид работал в федеральном суде и по мере роста бизнеса он чаще и чаще оказывался в центре города. Иногда он заходил к Абнеру посмеяться и быстро перекусить сандвичем и диетической содовой. Два раза Дэвид выпил «Перл-Харбор» с мисс Спенс. Она хоть и приближалась к девяноста семи годам, но до сих пор выпивала по три любимых сиропообразных коктейля ежедневно. Дэвид с трудом проглатывал один, а потом садился на поезд и возвращался в офис, где с удовольствием ложился дремать на новом диване.

— Можно. Брючный ремень не надевайте, шнурки тоже — это вам все не понадобится. И галстук не нужен, возьмите лучше свитер.

— А как же я пойду без ремня?

— Будете держать брюки руками, это умерит вашу охоту побежать и отвлечет вас от праздных размышлений. Ваша главная беда — это праздность. А как говорит начальник МУРа Шарапов, с которым вы сейчас познакомитесь, праздный мозг — мастерская дьявола.

— Может быть, вы выйдете, пока я буду брюки надевать? Или мне тут при вас заголяться?

Я захохотал.

— Чебаков, от вас ли я это слышу? Откуда такая необъяснимая застенчивость? Давайте, давайте без фокусов. Знаю я ваши штучки. Одевайтесь быстро.

Он сел на тахту, снял халат, натягивал рубашку, взял одни брюки, отбросил, натянул другие, нагнулся и вытащил из-под тахты носки, придвинул ботинки и почти случайно подтянул поближе гантель. Я постучал стволом пистолета по столу.

— Чебаков, гантелями сейчас заниматься не время, вы их лучше не трогайте, поверьте мне на слово. При вашей профессии пара крупных дырок в этом замечательном тулове может испортить карьеру. И вообще я вас предупреждаю: не вздумайте устраивать со мной каких угодно спортивных соревнований — по бегу, метанию, борьбе. Я вас просто застрелю. Поняли?

— Понял, — сказал он и каблуком отшвырнул гантель по глубже под тахту. — У меня к вам вопрос.

— Пожалуйста.

— На каком основании вы меня задерживаете? В чем вы меня обвиняете? И чем доказываете обвинение?