Пришел вызов от Виктора. Не отрываясь от своих исследований, профессор создал фантом для общения с куратором. Частью сознания он видел озабоченное лицо Виктора, ресурсы, отведенные для беседы, анализировали информацию и находили нужные слова:

– Что случилось? Судя по твоему виду, ты чем-то озабочен?

Виктор нахмурился. Он сидел в своем кабинете в кожаном кресле с высокой спинкой. Глаза спрятаны за линзами киберочков, которые, профессор знал, выводят изображение собеседника. Но в отличие от Ковалева, который видел собеседника с помощью камер наблюдения, взломав пароли и подключившись к ним напрямую, протокол связи Виктора лишь моделировал лицо и мимику профессора, не позволяя увидеть, что тот делает в реальности.

– Я не знаю, как поступить, – сказал Виктор смущенно. – С одной стороны, мое руководство, которое поставило меня «присматривать» за вами, с другой стороны – я доверяю вам. Думаю, эта информация будет вам интересна.

Канал связи был зашифрован, и потому куратор говорил, не боясь прослушки.

– Цветаев обратился к моему департаменту, – продолжил говорить Виктор, – сказал, что у него есть информация, способная ускорить их работу по преобразованию организма в наномашинную массу, как это было с вами.

Ковалев хмыкнул:

– Это он так думает, на самом деле тех данных недостаточно. Он ведь поставил условием, чтобы опыт ставился на нем?

– Откуда вы знаете?

– Да у него на лице все было написано. Он не видит других выходов, как уничтожить меня физически, но понимает, что это не так просто. К ядерным запасам у него доступа нет, поэтому остается лишь стать таким, как я, и схлестнуться, как говорится, грудь в грудь, как супергерой и суперзлодей в голливудских фильмах.

– Значит, у него ничего не выйдет?

– Почему же. Выйдет.

– Но вы же сказали, что у него не все данные по вашему эксперименту.

– Я помогу. Сделаю так, чтобы у него получилось.

Всегда невозмутимый Виктор выглядел растерянным.

– Но зачем вам это? Если эксперимент провалится, я так понимаю, Цветаев погибнет. Исчезнет препятствие. Вы потеряете соперника.

– Я потеряю друга, – сказал Ковалев с болью в голосе, – друга и будущего соратника.

– Соратника? Но его идеи – полная противоположность вашим.

– Витя, не волнуйся, все будет в порядке. Спасибо за информацию.

Виктор покачал головой и отключился.

Ковалев с минуту поразмышлял. Он оставил работу, которой занимался во время разговора, сейчас потребуется гораздо больше ресурсов. Пробиться через сетевую защиту секретного государственного учреждения непросто. Вернее, это – невозможно. Машины с секретными данными просто не подключены к Всемирной сети. Но способ есть.

Сеть проникла в разум, неумолимо надвинулась. Ковалев видел и ощущал информационные потоки. Не так видел, как пользователи виртуальных протоколов, там просто моделирование, упрощение. Он буквально ощущал каждый байт, он сам был Сетью.

Участок секретного НИИ выглядит черным и пустым. Все потоки обрываются, не доходя до него. Но в каждом учреждении работают люди. А у некоторых людей уже сейчас есть сетевые имплантаты, позволяющие работать с киберочками. А в этих девайсах есть беспроводная связь.

Черный участок озарился светлыми узорами пересекающихся беспроводных протоколов. Ковалев нашел несколько подходящих точек входа. Все ресурсы своего мозга пришлось направить на совмещение принципиально разных протоколов сетевых имплантатов и внутренней сети лаборатории. Но фокус удался. Лаборатория была под контролем Ковалева. Он видел сквозь глазки камер наблюдения все помещения. Тысячи датчиков: движения, температуры, давления; сотни анализаторов: запаха, звуков – стали его рецепторами, стали продолжением сознания.

Он видел идущего по коридору, в сопровождении директора лаборатории, Цветаева. Видел приготовления в блоке преобразования, более того – чувствовал их. Чувствовал каждую настройку и понимал, что такая конфигурация убьет Цветаева.

Пакет данных загрузился незамеченным, программа-шпион замаскировала смену конфигурации, оставив на мониторах старые данные. Приготовила вирус для уничтожения всех следов изменений. Ковалеву осталось лишь наблюдать.



Внутри Цветаева все тряслось, в желудке будто пустота образовалась. Лоб покрылся холодным потом. Цветаев разделся, ассистенты помогли лечь в капсулу, вкололи что-то внутривенно, зафиксировали тело специальными держателями. Стекло капсулы медленно задвинулось, отрезав профессора биологии от внешнего мира, от груды оборудования, к которому подключена капсула, и от людей, управляющих этим оборудованием. Мелькнула мысль, что в тот раз, с Ковалевым, все было совсем не так. Но то ли сказался укол, то ли сам по себе, но Цветаев перестал чувствовать страх. Он знал, что будет больно, будет очень больно. Он видел, как это было с Ковалевым, но знал, что должен сделать это. Другими способами не устранить руководителя проекта нанотехнологизации. Клин – клином, как говорится.

Сквозь стекло он видел, как к капсуле подошел человек в белом комбинезоне с герметичным защитным шлемом. В руках емкость с нанороботами, что разрушат тело подопытного, разрушат, чтобы вновь восстановить в своей структуре. Емкость совместилась со специальным разъемом, человек в комбинезоне скрылся из поля зрения. Стекло капсулы отразило красные вспышки света.

Тело профессора попыталось выгнуться дугой, когда по нервам побежала невыносимая боль от мириадов невидимых механизмов, разрушающих его на молекулы и атомы, но крепления держат прочно. В агонии Цветаев потерял чувство восприятия реальности. Только боль. Внезапно все прекратилось. Вокруг была пустота, абсолютная вселенская пустота, как в день до первого творения Господом или перед Большим взрывом Вселенной. И тут как вспышкой, как тем самым Большим взрывом в восприятии возникла ослепительная картина мира. Чувство понимания всего, что когда-либо волновало его в прежнем теле. Ответы на все вопросы возникли удивительным узором и казались такими простыми, как падающие с неба капли дождя. Как кажутся простыми взрослому человеку, но так сложно даются ребенку первые осмысленные слова. Мир расширился до границ Вселенной. Разум будто потерял оковы и неимоверно ускорился, начал охватывать триллионы процессов, сопоставлять их с известными формулами, а неизвестные тут же выводить, расписывать и примерять к другим процессам.

Цветаев любовался этим буйством, проходящим сквозь его разум, он был зачарован и погружался все глубже. Вдруг почувствовал, будто на плечо легла рука, потянула назад. Чем-то, не слухом, чем-то другим, он ощутил слова того, кого он когда-то знал:

– Хватит, – сказал этот кто-то.

Мир схлопнулся, уменьшился до размеров атома, даже до размеров электрона, бегущего по орбите гигантского атома. Именно такую разницу почувствовал Цветаев между состоянием разума, в котором он был, и обычным, человеческим, к которому возвращался, к которому его кто-то тянул. Мысли будто попали в вязкую древесную смолу, замедлились до скорости мышления всего лишь человека. Но зато вернулась масштабность человеческих интересов. Он вспомнил то, для чего пошел на все это, и стало так противно и стыдно. Почувствовал себя животным, что готово перегрызть глотку своему собрату ради куска пищи или самки. Пришедшее понимание перевернуло мировоззрение, возникла мысль о том, что Ковалев прав, чер-товски прав во всем. Цветаев ощущал неумолимо тускнеющую картину мира, что возникла перед ним мгновение назад, ощущал, что видел путь, не тот, который он видел до этого, а настоящий, который видит и Ковалев и который он желает приоткрыть и другим людям. И все те страхи, что бурлили раньше в голове Цветаева, показались ему такими детскими и наивными.

Наблюдавшие за экспериментом люди увидели, как в капсуле, под стеклом, белесая лужица, что осталась от тела лежавшего там человека, начала вновь принимать форму человеческой фигуры, очертания профессора Цветаева.

Артем Тютюнников

Эволюция 2.0

Земля гудит недобро, с шипением в небо выстреливают струи зловонных газов. Грунт дрожит и проскальзывает под ногами, будто в его недрах ворочается дремлющий дракон – перекатывается с боку на бок.

В защитном костюме неудобно, громоздко. Я переступил беспокойно, подошвы вязнут в бурой жиже, та постоянно в движении. Вдаль убегает странный ландшафт: то ли полузастывшее лавовое поле метров двухсот в поперечнике, то ли колоссальная коровья лепешка. Земля влажно булькает, от шагов остаются следы в десяток сантиметров глубиной. Тут и там вспухают пузыри, тотчас лопаются, из прорвавшейся оболочки выстреливает ядовито-зеленый газ.

Я ухмыльнулся: вспомнилось, как Танака назвал это место «садом камней». И что общего углядел тут хитрый японец? Ну, разве что вот это…

Повсюду разбросаны гранитные осколки, на боках поблескивают угловатые сколы. Сытыми улитками глыбы переползают с места на место, растекаются расплавленными озерцами. Горячие лужицы впитываются в грунт, потом «лава» сочится этой «водицей» в самом непредсказуемом месте. Минуты за три кристаллизуется новая каменюка.

Я вскинул голову, в высоте выгнулся искусственным небосводом идеально прозрачный купол. Сквозь наноструктурированное стекло глядит безмятежная синева, солнечные лучи льются рыжим водопадом, едва бликуют на преграде. Под сводом мечется десяток темных точек, нарезают круги и дуги над экспериментальной зоной. Поймал взглядом одного из летунов, тотчас на сетчатке выросло изображение винтокрылого аппарата: стальной блин, из верхней плоскости торчит пропеллер, еще четыре стабилизирующих винта по краям. На подвижном ободе разъезжает окуляр видеокамеры – единственный глаз «циклопа».

«Подключиться».

Аппарат тотчас скользнул вдоль купола, замер в высшей точке. Я «взглянул» его камерами с высоты птичьего полета. Повсюду булькает и бурлит коричневая кашица хаотической, разрушенной материи. Вот так сходство с экскрементами парнокопытной твари – полное.

Я попросил программу обработки выделить опорные элементы ландшафта. Изображение испещрили синие точки, две из них моргнули и сгинули, тут же невидимый маркер поставил две новые. Ага, «булыжники», распадаются и возникают снова.

Взгляд пробежал по получившейся абстракции, я с удивлением присвистнул. Камни выстроились вдоль аккуратно закрученных кривых, те сходятся рукавами спирали точнехонько к центру экспериментальной зоны. «Булыжники» сползаются к месту встречи, держа интервал, как вышколенные солдаты.

Минута ожидания, другая… Два «булыжника» исчезли. Коричневая жижа всосала их синхронно, мгновением позже два новеньких выпрыгнули из-под грунта на дальней периферии круга. Медленно набрали объем, налились массой. Дисциплинированно двинулись в общем порядке.

Отмашкой ладони сбросил видение с глаз. «Циклоп» с тихим жужжанием скользнул вдоль прозрачного свода, одноглазый дозорный вернулся к плановой вахте.

Я потоптался, бесцельно озираясь. Взгляд выцепил «булыжник» покрупнее. Глыба едва сформовалась и застыла, помедлила секунду, и общее движение повлекло ее заготовленным путем. Я с трудом высвободил ноги – внизу хлюпнуло, жижа утянула уже по щиколотку – и зашагал к каменюке. Подобрался, стукнул по поверхности кулаком. Глыба отозвалась сухим хлопком, зато я скривился от боли, – твердяк, пойдет. Разбежался неуклюже, как страус в снегах, прыжок – задница хлопнулась на гладкую макушку камня. Гордым всадником обозрел горизонт.

К комфортной езде быстро приноровился, – «булыжник» тащит покорно. С удивлением заметил, что это не камень ползет, – болотистая жижа неутомимо сокращается под глыбой, толкает вперед, как перистальтика.

– Зафиксировать в лабораторном журнале, – скомандовал я. – Экспериментальная система чрезвычайно неравновесна. Под действием внешних потоков возникают сложные формы переноса вещества внутри системы, усложнение самопроизвольное. Подчеркиваю, самопроизвольное. Конец записи.

В ухе с готовностью пискнуло, – сохранение заметки прошло успешно.

Камень выполз на берег «ручья». В мелкой канавке журчит бурая гадость, струится и перескакивает между булыжников. Поток разрезает экспериментальную зону надвое: на одном конце теряется в почве, с другого – бьет бодрым ключом. Циркуляция каталитического вещества в системе. В глубине эти грунтовые воды способствуют какому-то из многочисленных превращений, химики даже смогут пояснить какому…

Я прислушался к плеску «воды». Равномерное движение и покачивание глыбы убаюкивает, нахлынуло философское настроение. Мысли устремились прихотливыми путями, с удивлением отметил, что эдак и впрямь медитировать можно: прав Танака, точно – «сад ка…»…

– Ауууххч!

Подо мной зашипело, от защитного костюма посыпались искры. В ушах прогремело:

– Фазовая неустойчивость, фазовая неустойчивость! Разрушение элемента ландшафта! Критическая ситуация! Смените место дислокации или покиньте симуляцию!..

Я вскочил. «Булыжник» стремительно тает, разогретая масса плавит подошвы. Раскачался взмахами рук, присел… Прыжок, мысок зацепился, лечу кувырком. Перед глазами скачут чехардой небо и бурлящий поток. Всплеск, вспышка, взрыв…

И выныриваю в заботливые объятия техников.

– Андрей Николаич, Андрей Николаич! – надрываются надо мной. – Вы чего там? Все в порядке?!

С щелчком отскакивают и складываются видеоочки, с рук соскальзывают сенсорные перчатки. Успел заметить, как по всему телу отлепляются нейроконтакты, тончайшие проводки шустрыми змейками втягиваются во внутренности моего ложа. В глазах гаснут синее небо и бурый ручей, пальцы до боли впиваются в подлокотники нейрокресла – миг назад тщетно хватались за воздух. Я сощурился, сверху режет глаза синий электрический свет.

Туман в глазах рассеялся, и разглядел наконец склонившуюся надо мной фигуру. На широком лице крупная картофелина носа, в голубых глазах плещется беспокойство. Я покосился, поймал взглядом идентификационную карточку на груди техника: «Платон Курков, младший научный сотрудник». А, ну да, конечно…

– Да-да, все в норме, – отозвался, высвобождаясь из пут телесенсорного ложа. – А что вообще произошло?

Я сел рывком, в глазах поплыло. Платон услужливо подставил плечо.

– Фух. – Мир занял привычное положение. Я неловко похлопал Куркова по плечу и спустил ноги на пол. Платон засуетился, ладони ловко пляшут над клавиатурой, – отключает последние контуры телесенсорики. Одежду я нашел на стуле по соседству: стал неловко просовывать ноги в брючины, едва влез в рубашку. Руки дрожат, словно тело готовит революцию против главенства мозга.

Не думал, что поствиртуальный синдром проявится так резко, хотя чего там, обычное дело. Медицинский имплант уловил блуждающие возбуждения в нервной системе и впрыснул успокоительного. Я скользнул взглядом по дисплею-татуировке на запястье и добавил дозу ноотропов – мысли потекли спокойнее и увереннее.

– Ну-у, – протянул Платон, – вообще-то, я вас предупреждал. Симуляция этого эксперимента сложная и нестабильная. Ваше присутствие стало вносить критические изменения в ее ход – вы соприкоснулись с особенно динамичной формой ландшафта, этим «булыжником». Ресурсы на воспроизведение виртуальной модели во всей сложности колоссальные, потому система предупредила о перегрузке. К сожалению, вы не успели минимизировать свое влияние, и компьютер предпочел выкинуть вас из симуляции принудительно…

Я глянул строго.

– Иными словами, вычислить эффекты моего присутствия компу оказалось слишком сложно?

Платон кивнул.

– Да, туговато у нас с мощностями, – протянул я. – Но ты же говорил, это запись поведения системы примерно месячной давности? Всего лишь запись? То есть для моего погружения не требовались особо сложные расчеты в реальном времени. Только воспроизведение результатов уже проведенных. Разве нет?

– Да, но перекодировка в сенсорные сигналы, создание виртуальной реальности – тоже задачка не из легких.

Платон развел руками. Я вздохнул:

– Ладно. Теперь хотя бы увидел все это вблизи. Стали яснее проблемы группы Кормака с этим экспериментом. Значит, всему виной, получается, тормознутость нашего компа? По этой же причине, как говорит Кормак, реальное развитие эксперимента обгоняет нашу симуляцию?

Платон закончил с аппаратурой, присел на краешек сенсорного кресла и рассмеялся:

– Андрей Николаич, ну тормознутость – это вы сказанули! Все-таки наш кластерный автомат в топовой десятке суперкомпов…

Я отмахнулся:

– Знаю, знаю. Но что же делать, если явления, которые изучаем, сложнее любых возможностей этой машины? И вот именно из-за этого поднимается жуткий кипеш по всему Институту. Эта синергетическая «коровья лепешка» под колпаком у нас во дворе вчера вышла, видите ли, за предсказательный горизонт. Мы не знаем, как она поведет себя дальше даже качественно, и опасный эксперимент развивается вслепую. Так что это комп тормознутый, а не природа «слишком быстрая». Мы не можем позволить себе таких промедлений.

– Коровья лепешка? – хохотнул Курков. – Хех, ну вы даете, Андрей Николаич!

Я скривился, будто слопал целый лимон.

– Ну а как прикажешь ее называть? Танака вон вообще кличет «садом камней». Не знаешь, что общего там углядел?

Курков пожал плечами.

– Не-а. Тут уж каждый во что горазд. Кому что ближе: кому сад камней, а кому и кусок навоза…

Платон протянул многозначительную паузу. Я покачал головой: ах, как тонко и умно. Нахмурился и кинул взгляд на часы.

– Ладно, все, мне пора. Совет через пять минут. Если у Кормака что новое, сразу ко мне.

Оставив Платона копаться с железками, направился в конференц-зал.



Глаза скользят по строкам отчетов. Эксперимент «Саморганизм» – увесистая папка гипертекстовой и аудиовизуальной медиасреды с полудесятком полноценных голографических симуляций. Важные отрывки сразу перекачиваю в персональный лабораторный халат, некоторые моменты подвешиваю на сервер Института в общее инфооблако – пускай сотрудники на досуге головы поломают. Задачи и проблемы общие, надо как-то решать…

Эксперимент идет три месяца. Особая опытная среда – «питательный суп» из сложной органики, соединений кремния и еще тысяч компонентов, что известны только химикам, – отделен от мира прочнейшим наностеклянным колпаком. Под строгим контролем в среду подаются энергия и каталитические вещества. Система искусственно выводится из стационарных положений в сильно неравновесную область.

Ситуацию мониторят два десятка «циклопов», автоматы кружат без устали внутри и вне купола. Кроме того, в толще «супа» перемещаются тысячи микроботов, каждый с тончайшими датчиками и надежной защитой от агрессивного окружения. И хотя ни один из наблюдающих автоматов не ощутил угрозы, эксперименту присвоен «красный код». Никому, даже Кормаку, шефу проекта, не известны цель и исход эксперимента, во всех документах значится обтекаемое: «Получение новых форм квазижизни путем контролируемой неравновесной самоорганизации в нестабильной среде». На самом деле ничего подобного никто и никогда не делал, попытка почти безумная по меркам сразу десятка научных дисциплин. Так что, само собой, работа считается «опасной».

И если бы это все!

Параллельно с реальным развитием эксперимента в суперкомпе Института проблем биомодификаций и искусственной жизни «живет» полная и доскональная модель процесса. Из-за колоссальной сложности объекта исследования ЭВМ не в состоянии вести расчеты в реальном времени, время для модели течет раза в полтора медленнее реального. Потому компьютерный эксперимент пустили на полтора месяца раньше опытного. Конечно, точность модели не абсолютна, и эксперимент она дублирует не полностью. Основная функция симуляции – раннее предупреждение о возможных опасностях развития нашей кремнийорганической системы.

С момента запуска проекта «коровья лепешка» из аморфной жижи превратилась в структурированный объект. Ее испещрили сложные формы ландшафта. На поверхность, как грибы после метанового дождика, высыпали камни-кристаллиты, выстроились аккуратными спиралями. В жиже на разной глубине циркулируют каталитические потоки, охватывая весь объем «лепешки». Система прошла несколько бифуркаций, испробовала несколько путей развития, внутри установился стабильный обмен веществ.

И ни разу симуляция не подняла тревоги.

Однако миг, когда реальность оставит наши компьютерные фантазии позади, неизбежен. Вчера опережение произошло. Теперь мы не можем предсказать, что будет дальше.

Я перетащил чтиво с дисплея на контактные линзы, прямоугольные поля графиков выстроились перед глазами. Продираюсь сквозь заросли трендов и взаимозависимостей, но графики гладкие, спокойные, как море в штиль. Какие уж тут катастрофы! Система развивается спокойно, ни намека на возможную опасность.

По всем параметрам эксперимент под контролем. Если б еще не давление сверху всех контролирующих и надзирающих структур… И чего они всполошились?!

Я смахнул графики с глаз долой и потер лицо. Кресло крутанулось, и передо мной открылось панорамное окно во всю стену. По сторонам от здания Института спускаются с высот склоны Сьерра-Невады, серый и коричневый камень припорошила бурая пыль. Впереди раскинулась каменистыми пустырями и далекими барханами пустыни Мохаве грозная Долина Смерти.

Ходит много слухов о причинах такой экстравагантной дислокации Института. Официальная версия, конечно, – прекрасные природные пейзажи, близость к живописным Кордильерам и прочее. На деле, конечно же, удобнее отделить столь опасное место от населенных территорий зоной отчуждения, в которой любой биомодифицированный ужас сгинет раньше, чем успеет принести вред.

Я отыскал взглядом колпак экспериментальной зоны «Саморганизма». Гладкий стеклянный зонтик весело сверкает в лучах палящего солнца, уродливая коричневая масса под его защитой еле видна в отраженных бликах. Да, например, если эта штуковина вырвется из-под контроля, Долина Смерти – хорошая преграда.

Хотя подобное, конечно же, практически невозможно.

– Здравствуйте, доктор Скольник.

Я обернулся. От дверей к месту за круглым столом прошествовала Шейла МакМиллан, шеф отдела генной медицины. Длинные каштановые волосы спадают на плечи, челка чуть затеняет симпатичное лицо – такое чистое и белокожее, что кажется, его обладательница и не слышала слова «косметика». В руках планшетная страница, на ходу что-то набрасывает в десятке окон: то ли готовит предстоящее выступление на совете, то ли манкирует бюрократическим мероприятием и продолжает работать даже на плановом совещании.

– Добрый день, Шейла, – отозвался я тихо.

Она села, взгляд наконец оторвался от электронной бумаги. На губах расцвела хитрая улыбка.

– Полагаю, нас ждет сегодня интересное обсуждение. Каково там мнение богов? – спросила она, указательный палец многозначительно уставился в потолок. – Обрушат на Кормака громы Судного дня или одарят милостью?

Я кисло ухмыльнулся.

– Надеюсь, обойдется без промысла Всевышнего. В смысле, сами разберемся, без вмешательства свыше.

Шейла понимающе кивнула.

Следом, рассыпая блики гладкой, как шар для боулинга, головой, в дверном проеме показался Милош Вроцек. Нахальный юнец, самый молодой в руководящем составе – едва перевалил четвертый десяток. Лицо отстраненное, взгляд блуждает в неведомых далях, где, видимо, считает ворон. Похоже, во вживленных наушниках, там, в ушных каналах, вновь играет любимая музыка, шумная припанкованная электронщина. Я пригляделся к бритой макушке: посреди гладкого пространства поднимается странный зеленоватый бугорок, там едва заметно что-то копошится, словно какая-то рябь…

Шейла с усмешкой проследила мой взгляд, на контактных линзах всплыло ее сообщение: «Очередной биомод. Вроде костяной гребень, «ирокез». Выращивает при помощи колонии каких-то бактерий и микроботов».

«Чертов биопанк!» – ругнулся про себя. Конечно, практически каждый сотрудник Института имеет значительные модификации тела: у кого-то апгрейд скелета пористым титаном, пророщенным синтетическими нервными волокнами, кто-то оптимизирует внутренние органы. У меня самого синтетически усиленные мышцы, полтора десятка корректирующих медицинских имплантов… Но только у Вроцека переросло в чистую моду, внешность и параметры организма меняет как одежду. Известный активист движения за свободу модификаций организма, выступает за отмену всяких ограничений в перестройке тела и любого контроля со стороны законодательства. Анархист недобитый.

Без лишних слов развалился в кресле и углубился в слышные одному ему музицирования.

Минутой позже бок о бок, обмениваясь репликами, вошли Мигель Алонсо, шеф отдела тонкой регуляции биологических систем, и руководитель вычислительного центра Такеси Танака. Японец отыскал меня глазами, коротко поклонился. Тем же манером приветствовал остальных. Алонсо, низенький поджарый испанец, бросил неприязненный взгляд на Вроцека. Этот по совместительству биоэтик и специалист по связям с общественностью. Носится с идей сглаживания социальных противоречий, особенно тех, что порождены ростом биологических различий между модифицированными людьми. Разрабатывает, насколько знаю, эдакий суперпроект автоэволюции человечества как единого биологического вида, вдумчивый и постепенный. Понятно, почему постоянно встревает в словесные перепалки с молодым биомодификатором.

Вроцек поймал взгляд, ответил вежливой улыбкой и проговорил елейно:

– И вам доброго дня, сеньор Алонсо.

Милош бросил взгляд на часы.

– Макнил Кормак задерживается. Быть может, начнем без него?

– Едва ли корректно будет вести обсуждение без доктора Кормака, – подал голос Танака. – Все-таки, насколько понимаю, в основном речь пойдет о его проекте…

Вроцек пренебрежительно пожал плечами.

– Кто знает. Быть может, это, наоборот, шанс выработать мнение по некоторым аспектам проблемы без лишних эмоций…

Я жестом оборвал разворачивающуюся дискуссию.

– Друзья, попрошу не накручивать на ситуацию дополнительных смыслов и не переводить в область корпоративной этики и человеческих отношений. Наша задача – найти трезвое решение, которое удовлетворит по возможности и Кормака, и руководство Института в моем лице, и наших кураторов из международных структур. Предлагаю, действительно, начать. Полагаю, мистер Кормак сейчас занят и простит нас, что начали обсуждение столь важной проблемы без лишних отлагательств.

Я перекинул документы по «Саморганизму» в общий доступ и жестом предложил ознакомиться.

– Полагаю, все из вас довольно близко знакомы с обстоятельствами дела. Пробелы в данных можете восполнить сейчас, здесь полная информация из отчетов проекта. Включая ту, что ранее носила статус закрытой. Тем не менее, думаю, у каждого есть уже сложившееся мнение. Излагайте прямо сейчас.

Слово взял Алонсо.

– Вношу предложение о приостановке проекта. Дальнейшие эксперименты вслепую просто невозможны! Это переходит всякие рамки…

Алонсо всплеснул руками, покачал головой, хлопнул ладонью по столу. В глазах сверкнул ужас, потом взгляд осветился праведным негодованием. Черные гусеницы бровей сползлись к переносице, левая попыталась взлететь на лоб, но словно подумала – и ретировалась.

Танака хмыкнул.

– Как вы обтекаемо выразились, Мигель. Я уже возражал вам лично и повторяю свой аргумент публично. Думаю, все в курсе, что «приостановить» или «заморозить» «Саморганизм» невозможно. Система принципиально неравновесна, и остановить ее развитие нельзя. Проект можно прекратить, но это означает потерю всего, достигнутого за последние полгода.

Я кивнул.

– Такеси прав. Надеюсь, вы осознаете, Мигель, что для такого решения нужны серьезные основания.

– Какие основания вам нужны еще?! – воскликнул биоэтик; кресло под ним жалобно всхлипнуло: Алонсо вскочил. – Нам неизвестно, что за живая или неживая система получится из этого всего. Мы просто не имеем морального права на подобные безответственные эксперименты…

Хихикнул Вроцек.

– Скажите, Мигель, – начал он задиристо, – вы вообще знакомы с методологией научного эксперимента? Мне казалось, что не надо объяснять простейших истин: ни один исследователь не может предсказать, что получит в ходе качественно нового эксперимента. Будь иначе, за историю человечества не случилось бы и мало-мальски значительного открытия… Пока что эксперимент выглядит абсолютно безобидно. В конце концов, если квазиорганическое варево доктора Кормака станет действительно опасным, его запросто можно уничтожить средствами, имеющимися в распоряжении одного лишь Института!

Из глаз Алонсо пролилось пламя возмущения, биопанк под взглядом биоэтика должен, наверно, рассыпаться горстью пепла.

– Уничтожить! Эк у вас все просто. А ведь если эта система станет действительно сложной и потому опасной, она наверняка станет живой! Понимаете? Живой! Конечно, если это случится в реальности, наши определения жизни придется скорректировать… но вы готовы уничтожить новую неизвестную форму жизни?

Милош ответил ясным взглядом, невинно хлопая глазами.

– А почему нет?

Повисла пауза, воздух между спорщиками сгустился, пространство напиталось атмосферным электричеством, вот-вот разразится грозой! Я бросил взгляд на Танаку, жилистый японец напрягся, ладони легли на столешницу, готов вскочить и броситься разнимать. Шейла бросила насмешливый взгляд и уткнулась в планшетник.

– Господа!

В дверях возник Кормак – длинный и сухой, как жердь, жиденькие волосы взъерошены, брови сведены к переносице. Руководитель отдела искусственной жизни и квазибиологических систем собственной персоной.

– Прошу прощения за задержку. В отделе возникли непредвиденные трудности. Сейчас с проблемой разбираются мои ассистенты, хотя по-хорошему требуется мое присутствие.

Кормак почти пробежался по комнате, полы его лабораторного халата развеваются, как флаг на ветру, потрепанные, в пятнах от кофе… Ученый нервно потоптался на месте, порывисто повернулся к аудитории, его кресло сиротливо застыло нетронутым.

– Я слышал издалека отголоски вашей беседы, – начал Кормак. – Конечно, я уловил лишь часть, но… Простите, я выскажусь сразу, возможно, кого-то прерву. Но, по-моему, проблема просто не стоит долгих разговоров! Буду краток. Вы все знакомы с данными эксперимента и компьютерного моделирования – по последнему мистер Танака подтвердит. Эксперимент идет по плану, за все время ни одного тревожного сигнала. Мы полностью контролируем ситуацию! Я просто не знаю, с чего тут нагнетать обстановку. По-моему, рационально оставить все как есть.

Кормак умолк, но молчание было ему ответом. Ученый покосился на часы, словно в ближайшие минуты должно рухнуть небо и ему вот прямо сейчас бежать, снимать с этого события замеры, однако застыл столбом в ожидании ответа.

– Эээм… Погодите, доктор Кормак, давайте все-таки не так скоропалительно, – начал было Алонсо, но тут в коридоре раздался топот бегущих ног.

С треском задев плечом косяк, в конференц-зал ввалился Платон. Раскрасневшийся, грудь вздымается высоко, словно Курков пытается вдохнуть весь воздух в комнате. В ладони зажат лист электронной бумаги.

– Доктор Кормак… Доктор Скольник!.. – выдавил парень, задыхаясь. – Камни, камни исчезли! Пропали спирали! Вот, взгляните…

Он кинул на стол электронную распечатку.

– Это те самые проблемы, о которых вы говорили, доктор Кормак? – саркастически поинтересовался Алонсо.

Кормак побледнел и подался вперед. Вслед за ним члены совета склонились над листком с данными…



Кормак влетел в центр управления «Саморганизма» ураганом, за его спиной взвихряются маленькие торнадо, ветер подхватывает листы электронной бумаги, те с шелестом разлетаются по углам. Техники отшатываются от руководителя эксперимента, на лицах ужас, будто по комнате пронесся всадник Апокалипсиса. Я держался в фарватере Кормака, все равно тот прет, как ледокол, в любой толпе остаются такие проходы, что стадо слонов можно прогнать на водопой. Макнил рванулся к пультам управления, взгляд прикипел к дисплеям, там сменяются картинки с камер «циклопов», извиваются кривые замеров.

– Немедленно усилить наблюдение за объектом! – указал Кормак. – Предельно, предельно усилить! Измерения с «циклопов» производить каждые три минуты, группировку микроботов вводим в строй полностью.

Из угла робко выступил Платон Курков, откашлялся деликатно.

– Доктор Кормак, то есть вы хотите вывести из спящего режима резервных микробов?

Кормак покосился раздраженно, коротко кивнул.

– Именно.

Курков отшатнулся, глаза округлились, челюсть едва не выпала на пол.

– Но… но, мистер Кормак! Потоки данных возрастут в десятки раз. Нам просто не хватит вычислительных мощностей!

Взгляды устремились на руководителя проекта, во внезапной тишине над головами полетел встревоженный шепот. Вперед выступил Джордж Козицки, заместитель Кормака, глава группы обработки данных. На сутулую фигуру обработчика тотчас уставились десятки пар глаз. Козицки задумчиво погладил козлиную бородку, покачал головой.

– Должен заметить, – сказал он, – молодой человек абсолютно прав. Мак, у нас действительно проблемы, массивы информации слишком возрастут…

Кормак отмахнулся.

– Так позвоните Танаке, пусть замедлит свою симуляцию еще вдвое, от нее все равно теперь никакого толку! Освободившиеся мощности загрузим под наши нужды.

Я молча наблюдал, как Кормак раздает указания. Наконец улучил момент, Макнил вздрогнул, когда моя ладонь опустилась на его плечо, я мягко, но настойчиво оттащил квазибиолога в сторону.

– Мак, надо поговорить, – сообщил я. – Вы, думаю, понимаете, что ситуация экстраординарная, ваш эксперимент теперь на особом статусе. Мне следует быть в курсе всех ваших шагов, иначе обеспечить нормальное функционирование проекта будет непросто. Я уж не говорю о том, что некоторые уже требуют его закрытия…

Кормак нахмурился, взгляд серых глаз спокоен, но в глубине зрачков зарождается огонек беспокойства.

– Андрей, я все понимаю. Но ведь и вам известно, насколько важен эксперимент. Мы уже получаем уникальную информацию для множества областей: физическая химия, биофизика, материаловедение… Ведь то, что мы наблюдаем, – это же, по сути, ускоренная, спланированная эволюция чрезвычайно сложной среды. Мы задаем граничные условия, а экспериментальная среда, вот эта бурая масса под колпаком – она реагирует. Будто живая! Она приспосабливается и при этом принимает множество сложнейших форм. Невиданное богатство приспособительных решений! И из них мы можем отбирать наиболее интересные, использовать уже в своих целях! Насколько я знаю, интерес к эксперименту проявили уже несколько корпораций, военные… А какова польза для фундаментальной науки!

Я кивал, все так, эксперимент уникален, но что мне отвечать контролирующим органам?

– Да-да, Мак, я знаю. Но насколько вы можете контролировать эту самую ускоренную эволюцию? Насколько она действительно спланирована вами?

Кормак возвел очи горе, шумно вздохнул. Губы, тонкие и бескровные, тронула робкая улыбка, отчего те вытянулись вообще в струнку.

– Доктор Скольник, ну мы же с вами взрослые люди. Во-первых, эксперимент в любой миг можно не то что прервать – уничтожить! В Институте на этот случай хранится целый экстренный арсенал, вам ли, директору, этого не знать. Ну а во-вторых, контроль над экспериментальной средой действительно полнейший, стопроцентный! Любая эволюция в естественных условиях определяется случайными факторами: стохастическими мутациями, пертурбациями климата, геологическими изменениями и так далее. Но здесь, в «Саморганизме», все граничные условия определяем мы! Экспериментальная среда приспосабливается к замкнутому мирку, творцы которого – люди. Причем условия в этом мирке очень сильно отличаются от естественной среды за пределами купола, то есть вовне наша сложная система просто не сможет существовать. По той же причине она полностью зависит от наших поставок вещества и энергии, – а их можно прервать в любой момент! Для того, чтобы обрести полную самостоятельность, система должна стать сложной, очень сложной, и притом весьма устойчивой. А это практически невозможно! Это, кстати, был бы феноменальный результат для нашего эксперимента, но о таком даже не мечтаем.

Я нахмурился, покачал головой.

– Что ж, я рад вашей уверенности, Мак. И в целом разделяю ее. Но удалось бы мне еще заразить ею наших кураторов!

Кормак улыбнулся сочувственно и виновато.

– Что ж, Андрей, в таком случае мой долг – максимально этому поспособствовать. Давайте доложу вам последние сводки о проекте.

В его руках появились листы электронной бумаги, там змеиными клубками извиваются нити графиков, координатные сетки перемежаются легионами цифр. Пальцы Кормака заплясали над страницей, указывая, прокручивая, перескакивая по гиперссылкам, ученый принялся объяснять:

– Смотрите, спирали с «булыжниками» исчезли сегодня, часа два назад, это видно вот здесь. Пока что никаких признаков, что они могут восстановиться. Возможно, это реакция на то, что с утра мы несколько повысили отражающую способность защитного купола, но точно сказать нельзя. Однако исчезновение спиралей не означает падения сложности системы. Вот посмотрите на эти массы вещества на периферии. Они приходят в движение, разжижаются и начинают…



…полноводными реками вливаться в единый циркулярный поток прямо под стенками купола. «Булыжники» действительно не восстановились ни к вечеру, ни на следующий день. Зато в центре экспериментальной зоны наметился странный бугор, за ночь вырос до десятка метров в диаметре.

Следующей ночью под колпаком наблюдали вспышки слепящего белого света. Серии по десятку вспышек разделены фиксированными промежутками времени, однако внутри серий корреляция слабая.

А днем обнаружили новый интересный эффект…



Закат залил каменистые холмы охрой, пыль под ногами кажется огненной, словно шагаешь по углям. Долину расчертили резкие тени, у подножий гор копится мрак, там ночь обосновалась уже прочно. Позади на склонах поблескивает в рыжих лучах здание Института, отсюда оно напоминает округлую серебристую раковину. Диковинный моллюск прилепился к Кордильерам и надменно взирает из укрытия на равнину. К экспериментальной зоне «Саморганизма» спускается оттуда широкая лента бетонированной дороги.

Перед нами круто взбирается в небо стеклянный купол. За толстой преградой катит бурые воды циркулярный поток, там булькает, лопаются пузыри. В десятке метров за преградой из жидкости выныривает крутой берег и плавно взбирается к центру, где вырастает округлый горбыль – срединный холм.

– Вот, посмотрите. Он следит за нами, – заявил Платон, протягивая руку к куполу.

Мы с Танакой проследили указанное направление, и взгляды уперлись в волну бурой жижи. Та вздымается сразу за прозрачной стеной, напротив нас. Течение циркулярного потока перехлестывает здесь, кажется, через невидимую преграду.

Я покосился недоверчиво.

– Так что же, говоришь, этот бугор следует за каждым, кто приближается к куполу?

– Конечно! Можете проверить, Андрей Николаевич.

Танака шагнул в сторону. Стоячая волна дернулась к японцу, гребень завибрировал подобно желе. Через минуту замер и… вроде бы сдвинулся на несколько сантиметров! Такеси хмыкнул и быстро зашагал вдоль купола. Волна дернулась, опала резко, и тотчас из жижи вынырнули две волны поменьше. Одна замерла на прежнем месте, другая – помельче – весело покатилась вслед за японцем, на гребне выросла шапка рыжей пены. Танака остановился в десятке метров от нас, и гребень замер вместе с ним.

– Это еще не все, – сказал Курков. – Смотрите!

Из нагрудного кармана появился пульт дистанционного управления.

– Следите во-о-он за тем «циклопом»! Сейчас подведу его.

Пальцы Платона заплясали по клавишам, и дозорный аппарат сорвался с позиции под сводом, резко пошел на снижение. Купол надежно отрезает звуки, машина беззвучно вышла на бреющий полет. Едва подошел к циркулярному потоку метра на три, из жидкости к «циклопу» протянулся очередной вырост, волна встала посреди бурой реки.

Курков развел руками.

– Так что вот, – заключил техник. – Судите сами.

– Так, значит, впервые это заметили сегодня днем? – уточнил я.

Платон кивнул.

Отпустил Куркова в Институт, с Такеси же двинулись бок о бок вдоль стеклянной стены. Бурая волна выросла слева от нас, принялась сопровождать молчаливым эскортом.

– Слыхали, что за слухи уже бродят по Институту? – поинтересовался я.

Танака вопросительно приподнял бровь.

– Говорят, что у нашей «лепешки» – ее теперь кличут «амебой» – обнаружили сенсорную систему. Как-то же она чует приближение людей и «циклопов»! Особо смелые рассуждают в том духе, что Кормаку удалось синтезировать живой организм из мертвой материи. Разок даже слышал, как квазиорганизм объявляли разумным! На полном серьезе.

– А на самом деле? – с улыбкой спросил Танака.

Я пожал плечами.

– А на самом деле сводки «циклопов» и микроботов все те же, ни бита качественно новой информации. Схожие внутренние потоки в системе, схожий катализ, прежние обратные связи. Ваша симуляция ведь тоже не показывает ничего необычного?

– Ну-у, – протянул японец, – ее ценность теперь вообще сомнительна, но да, вы правы, никаких неожиданностей. Впрочем, теперь она отстает уже на несколько суток, так что ничего необычного там и не должно быть.

Солнце прокатилось по вершинке дальнего холма, каменистый гребень словно бы расплавился от оранжевого света, и светило стало погружаться туда, как в море. Мы вошли в полосу иссиня-черной тени.

Я остановился.

– Такеси! – позвал я. – У меня к вам один странный вопрос.

Японец обернулся и застыл в ожидании. Я кивнул на стеклянный купол.

– Я помню, вы как-то назвали эту штуковину «садом камней». Почему?

В глазах Танаки блеснуло веселье, уголки губ поползли в стороны. В полумраке сверкнула белозубая улыбка.

– Ну, видимо, каждый пытается увидеть здесь что-то близкое, знакомое. Как-то классифицировать «Саморганизм» для себя. Некоторые, я слышал, даже называли экспериментальную среду… впрочем, не будем, это может показаться слишком вульгарным.

Японец тихо рассмеялся. Я поморщился, с трудом выдавил кислую ухмылку. Наверняка Курков разнес по всему Институту…

– Так вот, – продолжал Танака, – на самом-то деле, конечно, эта штука никакой классификации не поддается, она слишком, гм, странная. И если б, не дай бог, она и впрямь была разумной, как о том болтают, ни о каком контакте с таким «братом по разуму» нам бы и не мечталось. Если б мы вообще смогли понять, что оно что-то там себе мыслит! Такая задачка, – добавил Танака, – потруднее, чем навести мосты между Вроцеком и Алонсо.

Мы рассмеялись и двинулись в долгий подъем к Институту.



На следующие сутки ситуация вроде бы стабилизировалась. Ажиотаж вокруг «Саморганизма» даже поугас – результаты измерений бьют рекорды стабильности, а жижа циркулярного потока наматывает круги вокруг экспериментальной зоны.

Тем не менее на пятый день круговое течение замедлилось, а по стенкам купола поползла вверх тонкая бурая пленка. Когда странный занавес дополз до половины высоты колпака, стало ясно, что описать происходящие изменения никто не в состоянии. Пришлось созывать ученый совет.

После безобразной дискуссии на повышенных тонах и споров о биоэтике с пеной у рта Алонсо заявил:

– Я вынужден проинформировать кураторов проекта о сложившейся обстановке. Буду настаивать на немедленном вмешательстве и принятии необходимых мер.

С этими словами вспыльчивый испанец покинул совещание.

– Иногда мне кажется, что действительно, постарайся мы понять эту рукотворную амебу, – заметил Танака, – у нас получилось бы лучше, чем друг с другом… Впрочем, сами мы те еще амебы, – невесело добавил он.

К вечеру странная пленка сомкнулась на купольном своде. Визуальное наблюдение квазиорганизма оказалось невозможным.



Открытая терраса вознесла над землей, словно памятник на пьедестале. Стою, открытый взглядам и палящему солнцу. Воздушные потоки сползают со склонов Сьерра-Невады, ветер треплет волосы и приятно холодит лицо. По долине пролегла синяя тень, солнце бросает из-за укрытия горных отрогов копья рыжих лучей.

В небесной синеве над дальними пиками показались темные точки – одна, две, десяток. Я поймал их и проводил взглядом неспешный уверенный полет.

Со спины долетел грохот металлических ступеней, подошвы застучали по покрытию террасы. Раздалось напряженное сопение. Я обернулся и едва не обжегся взглядом пылающих, как уголья, глаз. Кормак взмокший от бега, лицо пылает алым, как заготовка из кузнецкой печи. Подлетел ракетой, сухие ладони стиснули мои плечи стальными захватами.

– Что!.. – возопил он. – Что это?! Почему не предупредили?!!

Он судорожно взмахнул рукой, трясущимся пальцем указал на горизонт. Точки уже выросли в размере, и в крохотных силуэтах угадываются винтокрылые машины.

Я ужом выскользнул из непрошеных объятий и развел руками.

– Мак, поверьте, я сам узнал менее получаса назад. Не знаю, в чем тут дело, возможно, они просто не хотели дать нам время опомниться, подать жалобы. Если б было возможно, так бы непременно и поступил! Но тут они нас переиграли…

Кормак беспомощно всплеснул руками, закрыл ладонью лицо. В молчаливом ожидании мы слушали нарастающий гул несущих винтов.

Вертолеты прошли красивым, гордым строем, на боках красуются знаки отличия ООН, собственные силы безопасности. Семь машин зашли на круг над куполом, пилоты как по команде направили их вниз. Столбы пыли скрыли картину посадки, но уверен, все расположились строгим, заранее оговоренным порядком.

Последний в строю приближался медленнее собратьев. Командный транспорт выделяется строгой темной окраской, и даже вроде бы очертания тоньше и точенее. Геликоптер завис над площадкой, снизился аккуратно. Из люка выпала веревочная лестница. Я непроизвольно стиснул зубы, а ладони взмокли, когда увидел три фигуры в форме, что соскользнули по ней на террасу.

Особенно ту, что посередине.

Рослый мужчина, в плечах косая сажень, руки что у атланта, такими бы небо держать, голова – стальная болванка, увенчана синим беретом. Когда тот повернулся и чеканным шагом направился к нам, все догадки обратились в реальность. Кирпич лица, рубленые черты неолитической скульптуры. От виска через щеку протянулся тонкий белый рубец.

Военный замер перед нами, непоколебимый, как Эверест. Бросил ладонь к виску.

– Полковник О’Коннел! – гаркнул прибывший.

Я кивнул в ответ.

– Доктор Андрей Скольник, директор Института, – представился прохладно. – Впрочем, полагаю, мы друг друга прекрасно помним.

Полковник не удостоил мою попытку оборвать формальности даже недоумением.

– Это, полагаю, доктор Кормак? – спросил он прямо, указывая на Макнила.

Лицо Кормака залила бледность, он коротко кивнул.

– Я принимаю личный надзор над вашим экспериментом, – бесстрастно заявил О’Коннел. – В мои обязанности входит выяснение обстановки, а в случае экстренной ситуации – действия по обстоятельствам. Вас, доктор Кормак, попрошу проконсультировать меня по некоторым вопросам. Я в курсе последних событий, но за время пути начальные условия могли измениться.

Кормак снова кивнул. Это стоило усилий, шея его будто одеревенела, да и сам он застыл натянутой струной – сейчас лопнет.

– ОК, – продолжил О’Коннел. – Тогда не будем терять времени. Сейчас мои люди развернут все необходимое оборудование, и мы приступим к доскональному исследованию положения вещей. Где здесь у вас командный центр?

Я приглашающе повел рукой, и трое военных последовали за нами к лестнице, под ногами загремели ступени. Под полковником стальная лестница прогнулась и застонала как-то особенно жалостливо…



Сотрудников Института выпроводили из командного центра, места за пультом заняли качки О’Коннела – широченные плечистые силуэты в холодном синеватом сиянии дисплеев. Присутствовать разрешили лишь членам научного совета. Воспользовались разрешением я и Кормак, да Танака прокрался неслышной тенью. У дверей мелькает фигура Алонсо, но биоэтик то ли боится попадаться на глаза, то ли не видит смысла.

Когда один из молодчиков полковника переключил управление «циклопом» на ручное, Кормак дернулся как от удара током.

– Что вы собираетесь делать? – дрожащим голосом спросил ученый.

– Осмотреть обстановку вблизи. Ну и попытаться на нее повлиять, – небрежно бросил военный и громко указал своим: – Начинаем, ребята!

– Что именно вы хотите? – вымолвил Кормак, но вопрос повис в гробовой тишине.

На обзорном экране возникло изображение с камер «циклопа». Под куполом царит мягкая темнота, и только микрофоны летучих разведчиков доносят влажное бульканье и хлюпанье каких-то далеких хлябей.

– Включить прожекторы!

По бокам окуляра зажглись слепящие лучи, выхватывая из мрака участки бурой поверхности, «циклоп» обернулся к ближайшей купольной стене. Оператор взял крупный план.

Коричневая мембрана стала толще и плотнее, с внутренней стороны ее покрывает кристаллическая корка, но кое-где поблескивает влажно. На сводах конденсируются и ползут вниз крупные капли.

«Циклоп» отправился в круговой облет. Легкий крен, вираж, камера поворачивается к центру круга… Световой овал выхватил монолитную вертикальную плоскость, оператор судорожно отдалил изображение, десяток пар глаз впился в поступающие кадры.

В углу скептически хмыкнул Танака.

Пятнадцатиметровым столбом в макушку купола уставился серый каменный столб. Колонна вырастает из твердой поверхности «супа», от основания чуть сужается и круто взлетает под свод.

– Веди к этой штуковине, – последовало указание О’Коннела.

«Циклоп» стал осторожно сокращать дистанцию. Сто метров, семьдесят, пятьдесят… Двадцать… десять… Вдруг вспышка, белый плазменный свет, изображение дрогнуло, экран подернуло марево помех. Вновь сверкнуло. «Циклоп» тряхнуло на лету, динамики зашлись надсадным треском. Картинка мигнула и… дисплей погас. Оператор вздрогнул, О’Коннел и я бросились к соседнему монитору. Не успели прикипеть к изображению, как и оно бесследно исчезло. Темная волна покатилась по контрольным дисплеям.

В мрачной тишине раздался голос связиста:

– Полковник, спецы докладывают, потерян контакт со всеми «циклопами» в пределах купола. Перестали поступать данные и от сети разведывательных микроботов.

О’Коннел стиснул кулаки, послышалось, что его ладони металлически скрежетнули. Губы вояки беззвучно шевельнулись, наверняка костерит безумных ученых на чем свет стоит – как только довели ситуацию до такого.

– Выпустить наших дозорных «циклопов» вдобавок к институтским, – прорычал полковник. – Усилить патрулирование купола.

Я бросил взгляд на дисплеи, там изображение с уличных камер, увидел, как в воздухе закружился еще десяток винтокрылых машин. Армейские «циклопы» не в пример нашим: хищные обтекаемые очертания, маневренные, скоростные.

Я перевел глаза на О’Коннела. Военный смолчал, но прожег меня испытующим взглядом и вышел вон.