Густой дым валит из города: Ролан, Рембо и Фаро подожгли базар. Они выходят на террасы домов, пытаясь разглядеть своих соратников, которые сражаются у стен крепости; сквозь мглу пожара и марево выстрелов видно, как блестят трехцветные плюмажи; крик «Победа!» слышится из города и от его стен в третий и последний раз за этот день.

Часть солдат, что должны соединиться с отрядом Ролана, скатывается с высоты вала в город; остальные сражаются на стене и отбиваются от неприятеля в траншее под свист пуль, которые сыплются градом, и гул ядер, которые налетают как ураган; французы, дрогнув под натиском огня с четырех сторон, начинают отступать. Ланн, раненный выстрелом в голову, падает на колени, и гренадеры уносят его… Великан Клебер, словно заговоренный, еще держится, невзирая на шквал огня. Бон и Виаль уже укрылись в траншее. Бонапарт ищет, кого бы послать на поддержку Клеберу; но в резерве никого не осталось. Тогда он лично со слезами ярости на глазах отдает приказ к отступлению, не сомневаясь, что двести пятьдесят или триста воинов, которые вступили в город с Роланом или, соскочив со стены, отправились ему навстречу, погибли, и наутро множество отрубленных голов усеют городской ров.

Бонапарт уходит последним и уединяется в своей палатке, приказав никого к нему не впускать.

Впервые за три года он усомнился в своей счастливой звезде.

Какую великую страницу написал бы историк, который сумел бы рассказать, что происходило в уме и душе Бонапарта в этот скорбный час!

XIV. ПОСЛЕДНИЙ БЮЛЛЕТЕНЬ

Тем временем Ролан и пятьдесят человек, которые спустились в город и соединились с его отрядом в надежде, что их поддержат, начинали опасаться, что покинуты на произвол судьбы.

— Ваш Карел страшно невнимательный. Вчера объясняю неправильные глаголы, а он мух ловит. Надо его выпороть, пан Заградка, чтобы как-то подготовить к жизни.

В самом деле, победные крики, раздававшиеся в ответ на их возгласы, постепенно затихали; грохот стрельбы и канонады слабел и наконец по истечении часа полностью прекратился.

При этом уплетает за четверых, а сам все бубнит:

Ролану даже показалось, что он слышит в окружающем его шуме, как трубы и барабаны подают сигнал к отступлению.

— Вы думаете, он может образовать перфектум от глагола «пайдэуо» — воспитываю? Вместо «нэпайдэука» — говорит «нэбайзэука» либо начинает гнусавить «бэбайдэука» — и в слезы. И плачет еще громче, когда я спрашиваю, как по-гречески «плачу». Не знает. Приходится ставить плохую отметку. Говорю: «Скажите, милый, как будет «не плачьте»?» Тут он начинает в буквальном смысле слова реветь, и я просто вынужден поставить ему еще одну двойку, так как он совсем не знаком с повелительным наклонением. Он медленно, но верно созревает для consilium abeundi[10], когда ему скажут: «Юноша, вам лучше всего навек забыть обо всех гимназиях нашей империи». Если бы у людоедов Камеруна были гимназии и он там учился, его давно бы съели. Самым серьезным образом прошу вас: выпорите его как следует.

Затем, как было сказано, все звуки смолкли.

Заградке приходилось выслушивать все это регулярно через день, приятно глядя на учителя, так как тот за ужином часто напоминал ему:

И тут, как прилив, поднимающийся со всех сторон, на французский отряд отовсюду разом устремились англичане, турки, мамлюки, арнауты, албанцы — одним словом, весь гарнизон численностью в восемь тысяч человек.

— Глядите на меня приятно, милый. Глаза — зеркало души.

Как-то раз отец послал его к Губеру с запиской, в которой приглашал учителя принять участие в загородной прогулке. Заградка пошел, отдал записку; учитель принял приглашение и, пользуясь случаем, предложил несчастному перевести фразу: «Я имел мать, которая ходила медленно». Результат не замедлил сказаться. Пан Губер простился с ним очень сухо:

Ролан тотчас же построил свое крошечное войско в каре, причем одна из его сторон упиралась в дверь мечети, затем приказал пятидесяти солдатам войти в мечеть, таким образом превратив ее в крепость; дав клятву отбиваться от неприятеля, от которого нельзя было ждать пощады, до последнего вздоха, французы стали ждать его со штыками наперевес.

— Передайте отцу, что буду обязательно и что в журнале против вашей фамилии — еще один кол.

Турки, как всегда преисполненные уверенности в своей кавалерии, бросили ее на каре с невиданной яростью, так что, хотя огонь французов, которые дали два залпа, сразил примерно шестьдесят всадников и лошадей, те, кто шел сзади, перебрались через мертвые тела людей и конские трупы как через гору, и натолкнулись на еще дымящиеся стволы с примкнутыми штыками.

Ко всему этому учитель сделал его своим вестником любви. Вот беда! Поминутно носи записки! Как-то раз сестра послала его к учителю сказать, что не может прийти в городской парк к искусстве иному водопаду. Заградка вернулся, еле переводя дух.

Но здесь им пришлось остановиться.

— Что он тебе ответил? — спросила сестра.

Солдаты, стоявшие во втором ряду, успели перезарядить свои ружья и стали стрелять в упор.

— Спросил, как по-гречески — восемьсот двадцать девять.

Надо было отступать, но турки не могли преодолеть гору мертвых и раненых тел, пятясь назад, поэтому они стали разбегаться направо и налево.

— А ты?

Французы дали два сокрушительных залпа вслед беглецам, и те были убиты.

— Я убежал.

Однако следующая атака турок оказалась еще более неистовой.

Как же ему было не плакать теперь за партой, глядя на этого беспощадного Брута, который, несмотря на приятельские отношения с его семьей, на каждом шагу преследует его?

Завязалась жестокая борьба, подлинный рукопашный бой; турецкие всадники, смело встречая выстрелы в упор и стреляя в ответ, неслись прямо на штыки наших солдат.

Иначе вел себя Розточил, четырнадцатилетний оболтус, влюбленный в младшую сестру Заградки — двенадцатилетнюю девчурку Карлу, взиравшую на него с почтением, так как он каждый раз, приходя к ее брату, рассказывал о своем пребывании в Персии. Он был из Унетиц и в конце концов сам поверил в то, о чем рассказывал Карлочке. Например, как он рубил головы курдам, когда был бимбаши…

Другие, видя, что сверкающие на солнце ружейные стволы пугают лошадей, заставляли их пятиться, а затем, поднимая их на дыбы, опрокидывались вместе с животными на штыки.

При этом у него был такой воинственный вид, что Карла невольно верила. Говоря о курдах, он всякий раз так дико вращал глазами, что становилось страшно. Один раз он принес обыкновенный старый кухонный нож и небрежно заметил Карлочке, что обязан этому ножу своим спасением от взбунтовавшихся христиан. Сначала он сказал «от христиан», потом — «от курдов», а под конец подарил нож ей на память, написав на ручке чернилами: «Розточил-бей, персидский бимбаши, 3-й «А».

Раненые ползали по земле, подобно змеям, ускользая от выстрелов, и подрезали нашим солдатам подколенные сухожилия.

Сейчас он строптиво возвращается к своей парте — в этот памятный день, когда суждено было произойти историческому перевороту.

Ролан, вооруженный двуствольным ружьем, как всегда в подобных сражениях, при каждом выстреле убивал одного из командиров неприятеля.

Чтоб его, персидского бимбаши, не боявшегося коварных курдов, отец в угоду учителю перегнул через колено?! Глаза его метали искры; еще сильней нахмурившись, он шепнул Заградке, с которым сидел на одной парте:

Фаро направлял огонь из мечети, и уже не одна рука, поднимавшая саблю для удара, безвольно повисала, пораженная пулей из окна галереи минарета.

— Не реви! Надо пана классного наставника уничтожить.

Ролан, видя, что число его солдат уменьшается, и понимая, что не сможет долго выдерживать такую борьбу, хотя уже три ряда трупов опоясывали как стена его крошечное войско, приказал открыть двери мечети; продолжая сеять смертоносный огонь, он с олимпийским спокойствием пропустил своих солдат вперед и последним вошел за ними.

Как видите, он пока любезно сохранил за врагом полный титул.

Французы принялись отстреливаться из всех окон мечети, но турки выдвинули вперед пушку и навели ее на дверь.

Предложение было заманчивое. Заградка поднял полные слез глаза и перестал плакать.

Ролан стоял у окна, и все увидели, как три артиллериста, которые подошли к фитилю запала, упали один за другим.

Тут Розточил, устремив на него суровый взгляд, подвинул к нему лист бумаги, на котором были нарисованы карандашом два скрещенных меча, и тихо, но решительно произнес:

Тогда один из всадников промчался возле пушки во весь опор и выстрелил по запалу прежде, чем кто-либо догадался о его намерении.

— Подпиши!

Пушка прогремела, лошадь с всадником отлетела на десять шагов, но дверь была выбита.

Заградка, немного повеселев, охотно подписался: «Карел Заградка». Тут сторож зазвонил, и весь класс встал, громко благодаря создателя за то, что звонок вырвал их из рук учителя.

Турки трижды устремлялись к выбитой двери, пытаясь проникнуть в мечеть, но их встречал такой шквал огня, что они всякий раз отступали.

Заговорщики вышли вместе. На улице Розточил отрывисто сказал:

Придя в бешенство, мусульмане объединяются и бросаются в атаку в четвертый раз; но теперь лишь несколько выстрелов слышатся в ответ на их дикие крики.

— Нам надо разойтись. Я обойду город и приду к вам. Мы пойдем в сад и устроим первое совещание. Ты не знаешь какой-нибудь пещеры поблизости?

У маленького войска кончились боеприпасы.

— Не знаю.

Гренадеры встречают неприятеля, выставив вперед штыки.

— Друзья, — кричит Ролан, — помните, что вы поклялись умереть, но не сдаваться Джеззару Мяснику, который велел отрубить головы нашим товарищам.

— Глупо, ужасно глупо…

— Клянемся! — хором отвечают двести солдат Ролана.

Он помчался домой, взял материн головной платок, сунул его под куртку и пошел к Заградкам. Там, в саду, он вынул платок, показал его приятелю и сурово произнес:

— Да здравствует Республика! — восклицает Ролан.

— Это пояс вождя курдов, убитого мною. Надень его на голову и повторяй за мной клятву: «Если я изменю, пусть меня постигнет судьба того, кто носил этот пояс. Аминь, гяур!»

— Да здравствует Республика! — подхватывают французы.

Каждый из них готовится к смерти, но собирается дорого продать свою жизнь.

Заградка весь дрожал, на глазах у него выступили слезы. Но он не хотел обнаруживать своей слабости перед мужественным Розточилом и потому побежал в дом, сославшись на необходимость взять хлеба с салом.

В это время на пороге появляется группа офицеров во главе с Сиднеем Смитом. Их сабли вложены в ножны.

Между тем Розточил, кидая вокруг дерзкие взгляды, стал искать Карлочку.

Смит снимает шляпу и показывает жестом, что хочет говорить.

Найдя ее в беседке, он без всяких предисловий объявил:

Воцаряется тишина.

— Мне придется расстаться с вами. Может быть, нас с Карелом скоро повесят, но прежде наш классный наставник Губер простится с жизнью. Никому ни слова об этом, — тут он ударил кулаком по столу, — не то вас постигнет та же участь! Но если будете нам помогать, то получите щедрое вознаграждение, так как за нами стоит Англия.

— Господа, — произносит он на превосходном французском языке, — вы храбрецы, и никто не скажет, что у меня на глазах уничтожают людей, которые вели себя как герои. Сдавайтесь; я обещаю сохранить вам жизнь.

Он побежал за Заградкой, и оба залезли на чердак, где начали совещаться, вставляя после каждой фразы: «Аминь, гяур!» После этого спустились в комнату, где сидела Карлочка, и принялись шушукаться и шептаться у камина. Видя, что они шепчутся, Карлочка вышла в коридор и заплакала.

— Это и много и мало, — отвечает Ролан.

— Чего же вы хотите?

Потом, пошарив в буфете, вернулась в комнату и дала каждому по горсти изюму. Ведь в беседке Розточил требовал, чтобы она помогала им…

— Убейте нас всех до одного или отпустите.

К вечеру Заградка приобрел такой же дерзкий, решительный, свирепый вид, как и Розточил.

— Вы многого хотите, господа, — говорит коммодор, — но таким людям, как вы, нельзя ни в чем отказать. Позвольте лишь выделить вам охрану из англичан, которая будет сопровождать вас до городских ворот; иначе ни один из вас не доберется до них живым. Вы согласны?

«Какие храбрые, — подумала Карлочка. — Все время шепчутся…»

— Да, милорд, — отвечал Ролан, — нам остается лишь поблагодарить вас за любезность.

И опять заплакала.

Сидней Смит, оставив двух английских офицеров охранять дверь, вошел в мечеть и пожал Ролану руку.

Вечером, когда зажгли свет, Розточил сказал пани Заградковой:

Десять минут спустя прибыл английский конвой.

— Мне сегодня что-то не хочется домой. Можно у вас переночевать? Мы бы с Карликом кое-что повторили…

Французские солдаты со штыками на конце ружейных стволов и офицеры с саблями в руках прошли по улице, которая вела к французскому лагерю, провожаемые проклятиями мусульман, завыванием женщин и криками детей.

Пани Заградкова пропустила это мимо ушей. Сели ужинать. Получив две сосиски, Розточил занял место против Карлочки. Всякий раз, глянув на нее, он хмурился и морщил лоб. А заметив, что она на него смотрит, надувался, как голубь-дутыш.

На самодельных носилках из ружей несли десять или двенадцать раненых (среди них был Фаро). Богиня Разума шагала рядом с носилками младшего лейтенанта, сжимая в руке пистолет.

В восемь часов кто-то постучал: пришла пани Розточилова. Увидев своего бесстрашного сына, она схватила его за ухо.

Смит и английские солдаты провожали гренадеров, которые колонной прошли перед двумя рядами солдат в красных мундирах; те отдавали им честь до тех пор, пока они не оказались вне пределов досягаемости турецких пуль.

— Ты убежал из дома, зная, что придет учитель жаловаться папе? Ну погоди, всыплю тебе по-настоящему!

А Бонапарт, как было сказано, удалился в свою палатку. Он велел принести ему Плутарха и читал биографию Августа; думая о Ролане и его храбрецах, которых в этот час, вероятно, убивали турки, он бормотал, подобно Августу после сражения в Тевтобургском лесу: «Вар, верни мне мои легионы!»

Розточил с тем же суровым видом встал и ушел. Проходя мимо Карлочки, он скрипнул зубами, кинул на нее зверский взгляд и пробурчал:

На сей раз ему не у кого было требовать свои легионы: он сам оказался в роли Вара.

— Аминь, гяур!

Внезапно послышался сильный шум и до него донеслись голоса, распевавшие «Марсельезу».

Дома он немедленно подвергся экзекуции.

Чему они радовались и отчего они пели, эти солдаты, в то время как их генерал плакал от ярости и горя?

Одновременно на заботливое родительское колено попал и Заградка, так как вслед за пани Розточиловой к ним явился пан Губер.

Бонапарт бросился к выходу из палатки.

На другой день в школе угрюмый Розточил глухим голосом промолвил:

Первым делом он увидел Ролана, своего адъютанта Рембо и младшего лейтенанта Фаро, прыгавшего на одной ноге, как цапля: другая была пробита пулей.

— Дадим ему срок для исправления до конца учебного года. Аминь, гяур!

Раненый опирался на плечо Богини Разума.

Недавно я видел учителя Губера живого.

За ними следовали двести солдат, которых Бонапарт считал погибшими.

Видимо, он стал вести себя лучше.

— Ах! Дружище, — сказал он, пожимая руки Ролана, — а я уже не надеялся тебя увидеть, решив, что ты сгорел в этом пекле… Черт возьми, как вам удалось оттуда выбраться?

Как становятся премьер-министрами в Италии

— Рембо вам об этом расскажет, — отвечал Ролан, удрученный тем, что обязан жизнью англичанину. — Я не могу говорить: меня слишком мучит жажда, я должен напиться.

Синьор Берамотти был хитрец, каких на Апеннинах поискать. Отец его когда-то пас коз в Абруццах и грабил путников под Монте Розо. Весь их род были сущие разбойники. Витторе Берамотти, основатель рода, в свое время был повешен. И все Берамотти. чтобы не посрамить праотца своего, воровали: их никто не называл ни синьорами, ни господами, а просто — Берамотти. А вот последний Берамотти вышел в синьоры.

Взяв со стола сосуд из пористой глины, в котором вода всегда оставалась холодной, он осушил его залпом, а Бонапарт тем временем отправился к своим солдатам, радуясь их возвращению, тем более что он уже не ожидал когда-либо их увидеть.

На сцене появился синьор Джузеппе Берамотти.

XV. УТРАЧЕННЫЕ ГРЕЗЫ

Это очень приятный в обхождении господин. Уже в раннем детстве он проявил большие способности, и когда в 1874 году в объединенной Италии было введено обязательное школьное обучение, Джузеппе твердо решил прилежно учиться, чтобы получить потом работу в городе.

Вспоминая на острове Святой Елены о Сен-Жан-д\'Акре, Наполеон сказал: «Судьба Востока заключалась в этой крепостишке. Если бы Сен-Жан-д\'Акр пал, я изменил бы облик мира!»

Мальчишке не нравилась жизнь в горах, где редко кого удается обворовать, да и то случайно. Мечта вела его в город, где гораздо легче обвести людей вокруг пальца — ведь их там много обитает на малом пространстве и, главное, они не знают друг друга.

Этот вздох сожаления, вырвавшийся у Бонапарта двадцать лет спустя, дает понять, что должен был он испытывать, когда, признав, что не может взять эту крепость, велел огласить во всех дивизиях армии следующий приказ.

А в горах каждый наперечет знает своих коз и точно знает, сколько коз у соседа, поэтому, когда крошка Джузеппе однажды украл козла у Оссиата из ближней горной деревушки, все кончилось печально — за Джузеппе сразу пришли жандармы.

Бурьенн, как всегда, написал под его диктовку:

«Солдаты!

Джузеппе прилежно учился. Черт побери этого парнишку из деревни у подножия Монте Розо! Он прямо глотал науки, чтобы поскорее спуститься вниз в город и там обирать людей.

Вы преодолели пустыню, отделяющую Африку от Азии, быстрее, чем арабы. Армия арабов, которая выступила в поход, чтобы завоевать Египет, уничтожена. Вы взяли в плен ее генерала, захватили ее походное снаряжение, поклажу, бурдюки, верблюдов.

Детское воображение рисовало будущему синьору Берамотти счастливые картины его будущего.

Вы овладели всеми крепостями, которые стоят на страже у колодцев пустыни.

Он станет торговцем. В этом уголке Италии на торговцев взирают с оттенком страха.

Вы рассеяли на поле битвы у горы Табор тьму воинов, явившихся со всех концов Азии в надежде разграбить Египет.

Джузеппе не раз слыхал от матери о заходивших к ним бродячих торговцах: «Ну вот, опять он нас обобрал!»

Наконец, после того как с горсткой солдат мы в течение трех месяцев вели войну в сердце Сирии, захватив сорок орудий полевой артиллерии, пятьдесят знамен, взяв в плен шесть тысяч человек и срыв укрепления Газы, Яффы, Хайфы и д\'Акра, мы возвращаемся в Египет, ибо пора высадить там десант.

В этих словах было немало правды. Удивительно ли, что маленький Джузеппе Берамотти хотел стать таким же торговцем, чтобы обдирать своих земляков, как липку. Это было его прекрасной мечтой, самым большим желанием.

Через несколько дней у вас появится надежда захватить пашу прямо в его дворце, но крепость д \'Акр не стоит того, чтобы терять из-за нее несколько дней, и те храбрецы, которых мне придется здесь потерять, слишком нужны мне ныне для главных боевых действий.

В школе он делал большие успехи и прекрасно считал: во втором классе Джузеппе организовал среди соучеников настоящий торговый обмен и обобрал их самым бессовестным образом. Когда ему исполнилось двенадцать лет, школьный попечитель уговорил старого Берамотти отправить сына в город, и вот после каникул хитрый деревенский парнишка объявился во Флоренции.

Солдаты! Впереди у нас путь, полный лишений и опасностей. В этом походе мы обезвредили Восток, но, возможно, нам еще придется отражать удары нескольких западных стран.

С этого момента ясно определился его жизненный путь. Он занялся торговлей.

Вам доведется снова увенчать себя славой в тех краях, и, поскольку в пылу стольких сражений каждый день отмечен гибелью храбреца, новые храбрецы должны прийти на смену погибшим и в свою очередь встать в ряду тех воинов — их немного, — что задают тон посреди опасностей и завоевывают победу».

С необычайным усердием овладевал он торговыми уловками. Позже мы встретим его в Генуе в качестве старшего приказчика торгового дома Растат.

Продиктовав этот приказ Бурьенну, Бонапарт встал и вышел из палатки, словно желая подышать свежим воздухом.

Затем он предстал перед судом за растрату 180 000 лир, но по удивительной случайности был освобожден.

Обеспокоенный Бурьенн последовал за ним. Обычно события не оставляли на каменном сердце генерала столь сильного отпечатка. Бонапарт взошел на небольшой холм, возвышавшийся над лагерем, присел на камень и долго не двигался, устремив взор на полуразрушенную крепость и море, расстилавшееся перед ним насколько хватало глаз.

Говорили, что он истратил 80 000 лир на подкуп судей, а с остальными ста тысячами перебрался в Сицилию.

Помолчав, он наконец произнес:

Там он судился с одной семьей, обвинившей его в том, что однажды ночью на пристани в Палермо он столкнул в море главу семьи, предварительно украв у него лотерейный билет, на который пал главный выигрыш в сумме 500 000 лир. Так или иначе, известно лишь, что синьор Берамотти сделал прекрасную карьеру. Когда в одном избирательном округе Сицилии он пырнул ножом своего политического противника, восторженные сообщники избрали его депутатом, и он вступил в правительственную партию. После попытки на одном званом обеде отравить своих противников он получил доступ ко двору и мог запросто беседовать с королем. Наконец он стал премьер-министром. К его чести будь сказано, что, вступив на эту должность и получив по лотерейному билету главный выигрыш в сумме 500 000 лир, о котором ходило столько досужих сплетен, он распорядился поставить на пристани в Палермо статую Мадонны и украсить ее цветами в память о своем бедном друге, с которым прогуливался однажды ночью вдоль канала у пристани в Палермо.

— Люди, что напишут историю моей жизни, будут гадать, почему я так долго цеплялся за эту несчастную крепостишку. Ах! Если бы я взял ее, как надеялся!

Счастливая Италия!

Он уронил голову на руки.

— Если бы вы ее взяли?.. — спросил Бурьенн.

Перед экзаменом

— Если бы я ее взял, — вскричал Бонапарт, хватая его за руку, — я нашел бы в городе сокровища паши и оружие для трехсот тысяч солдат; я бы поднял и вооружил всю Сирию; я пошел бы на Дамаск и Алеппо; я пополнил бы свою армию за счет всех недовольных; я объявил бы народам об отмене рабства и тиранического правления пашей; я пришел бы в Константинополь с вооруженной силой; я разрушил бы турецкую империю и основал бы на Востоке новую великую империю, которая определила бы мое место в истории, и, быть может, я вернулся бы в Париж через Адрианополь и Вену, уничтожив Австрийскую монархию!

Для некоторых пора — в других отношениях прекрасная, — когда созревают хлеба и наливается зерно, бывает порой смутного, неприятного ощущения в желудке. Это перед экзаменом болят животы у многих школьников.

Школьникам кажется, что они тоже созрели для жатвы; но держатся они не так гордо, как зерна пшеничных колосьев, золотящиеся в лучах солнца на радость поэтам, нимало не подозревая, что вся слава их кончится с обмолотом.

Читатель видит, что намерения Бонапарта напоминали планы Цезаря перед тем, как он пал от кинжалов убийц; поход в Египет был для генерала сродни войне, начатой у парфян; ей было суждено завершиться лишь в Германии.

В погожие дни иной ученичок едет за город с неясным ощущением, что, когда зерно посыплется в риге под ударами, у него самого с этим будет уже покончено, хотя, быть может, его еще ждет впереди переэкзаменовка с неизвестным исходом.

Шестиклассник Данек гулял в субботний вечер среди нив возле лесочка и смотрел на можжевельник, смело росший у этого лесочка, почти на самой меже, откуда начиналось золотое поле пшеницы.

Победитель Италии был сегодня столь же далек от завоевателя пирамид, как некогда деятель 13 вандемьера был далек от победителя Италии.

Глядя на можжевельник, он невольно вспомнил преподавателя закона божия Шембелу. У того тоже такая вот шишковатая голова, как у можжевелового куста. И стоило возникнуть в мозгу Данека этому сравнению, как он перестал радоваться красотам природы.

Посмотрел на фиолетовый цветок куколя, пышно произраставшего там, в хлебах, и вспомнил, что законоучитель Шембела недавно назвал его, Данека, таким куколем, когда он, отвечая на вопрос, сколько было пап по имени Сикст, забыл целых трех.

Провозглашенный в Европе величайшим из современных полководцев, он пытается, будучи на берегах, где сражались Александр Македонский, Ганнибал и Цезарь, сравняться с вождями древних времен, если не превзойти их, и он превзойдет их, ибо хочет совершить то, о чем они лишь мечтали.

Вопрос был немножко неожиданный. Данек вспоминал в это время о том, что мог бы вчера вечером выиграть партию в бильярд, если бы сделал последний удар квартой, а не так рискованно — сзади, от борта.

Как ни странно, на уроках истории церкви он всегда думал о бильярде.

«Что стало бы с Европой, — вопрошает Паскаль по поводу Кромвеля, который умер от почечно-каменной болезни, — если бы в его утробе не оказалось этой песчинки?»

В тот раз законоучитель рассказывал, что папа Сикст VII любил носить красную мантию, как вдруг Данек, словно со сна, довольно громко проворчал:

— Надо было мне играть от красного!.

Как бы повернулась судьба Бонапарта, если бы эта «крепостишка» Сен-Жан-д\'Акр не оказалась на его пути?

Дальше события развертывались быстрым темпом. Вот он уже стоит у доски, и в мозгу его так и мелькают папы Сиксты.

Он размышлял о великой тайне неведомого будущего, но внезапно его внимание привлекла черная точка между двумя горами хребта Кармель: постепенно увеличиваясь, она приближалась.

Потом он пошел на свое место, получив название куколя, успев заметить, как законоучитель слюнявит карандаш, и услышал его напутствие:

Постепенно стало видно человека, и вскоре можно было разглядеть солдата из созданного Бонапартом отряда верблюжьей кавалерии, «с помощью которого он преследовал беглецов после битвы». Он ехал с предельной скоростью, на какую был способен его дромадер.

— Эта двойка тебе даром не пройдет!

Бонапарт встал, достал из кармана подзорную трубу и, взглянув в нее, воскликнул:

Вчера законоучитель опять вызвал его к доске и велел отвечать, по какому историческому поводу появилась дароносица.

— Хорошо! К нам прибыли известия из Египта. Он остался стоять.

Гонец тоже его узнал и тотчас же повернул верблюда, который направлялся в сторону лагеря, к холму. Бонапарт спустился вниз, сел на камень и стал ждать.

Солдат, казавшийся превосходным наездником, пустил верблюда вскачь; на мундире всадника виднелись нашивки старшего вахмистра.

— Откуда ты? — закричал охваченный нетерпением Бонапарт, когда решил, что всадник его услышит.

— Из Верхнего Египта, — прокричал в ответ вахмистр.

— Какие новости?

— Плохие, мой генерал. Бонапарт топнул ногой.

— Подойди сюда, — приказал он.

Некоторое время спустя солдат подъехал на верблюде к Бонапарту; животное согнуло колени, и он соскользнул на землю.

— Держи, гражданин генерал, — промолвил гонец, протягивая ему депешу. Бонапарт передал ее Бурьенну.

— Читайте, — сказал он. Бурьенн прочел:

«Главнокомандующему Бонапарту.

Я не знаю, гражданин генерал, дойдет ли до тебя эта депеша, а если послание до тебя дойдет, сможешь ли ты предотвратить катастрофу, что мне грозит.

В то время как генерал Дезе преследует мамлюков в направлении Сиута, флотилия, состоящая из джермы «Италия» и нескольких оснащенных вооружением кораблей, которые везут почти все боеприпасы дивизии, множество артиллерийских снарядов, раненых и больных, была остановлена ветром на высоте Дайрута.

Через четверть часа флотилия будет атакована шерифом Хасаном его трех-четырехтысячным войском. Мы не в состоянии сопротивляться, но мы окажем сопротивление.

Если не произойдет чуда, нам не миновать гибели.

Я опишу в депеше подробности сражения по мере того, как оно будет разворачиваться.

Шериф начал атаку с яростного обстрела; я приказываю открыть огонь; сейчас два часа пополудни.

Три часа. После страшной бойни, устроенной нашей артиллерией, арабы в третий раз возобновляют наступление. Я потерял треть солдат.

Четыре часа. Арабы бросаются в реку и овладевают небольшими судами. У меня осталось лишь двенадцать солдат, остальные ранены или убиты. Я подожду, когда арабы заполнят «Италию», и подорву себя вместе с ними.

Я вручаю эту депешу смелому и ловкому человеку, который обещал мне, если его не убьют, добраться до вас, где бы вы ни были.

Через десять минут все будет кончено.

Капитан Моранди».

— Что же дальше? — спросил Бонапарт.

— Это все, — сказал Бурьенн.

— А Моранди?

— Взорвал корабль, генерал, — ответил посланец.

— А ты?

— Я не стал дожидаться, пока он взорвется, и заранее прыгнул в воду, предварительно тщательно запрятав депешу в кисет; я проплыл под водой до места, где можно было затаиться в густых водорослях. Когда настала ночь, я вышел из воды и на четвереньках добрался до лагеря, подкрался к спящему арабу, заколол его кинжалом, захватил его верблюда и умчался во весь опор.

— Ты прибыл из Дайрута?

— Да, гражданин генерал.

— Без происшествий?

— Если ты называешь происшествиями то, что в меня несколько раз стреляли из ружья или стрелял я сам, так со мной, а также с моим верблюдом случилось немало происшествий. Мы с ним получили четыре пули на двоих: три угодили ему в ляжки, одна — мне в плечо; нас мучила жажда, нас мучил голод; он ничего не ел, а я ел конину. Но вот мы прибыли. Ты здоров, гражданин генерал! Больше ничего не надо.

— А Моранди? — снова спросил Бонапарт.

— Черт возьми! Он сам поджег порох, и я думаю, что было бы нелегко отыскать клочок его тела хотя бы величиной с орех.

— А «Италия»?

— О, «Италия»! Тем, что от нее осталось, не заполнишь и спичечный коробок.

— Ты был прав, приятель, это дурные новости! Бурьенн, ты скажешь, что я суеверен; ты слышал название джермы, которая взлетела на воздух?

— «Италия».

— Ну так слушай, Бурьенн. Италия потеряна для Франции, с этим покончено; мои предчувствия никогда меня не обманывают.

Бурьенн пожал плечами.

— Какую связь вы находите между судном, которое было взорвано в восьмистах льё от Франции, на Ниле, и Италией?

— Я сказал, — произнес Бонапарт с пророческой интонацией, — вот увидишь!

Затем, немного помолчав, он сказал, указывая на гонца:

— Уведи этого парня, Бурьенн, дай ему тридцать таларо и запиши с его рассказа донесение о дайрутском сражении.

— Если бы вместо тридцати пиастров, гражданин, — сказал сержант, — ты велел дать мне стакан воды, я был бы тебе очень признателен.

— Ты получишь тридцать таларо, ты получишь полный сосуд воды и ты получил бы почетное оружие, если бы у тебя уже не было сабли генерала Пишегрю.

— Он узнал меня! — вскричал сержант.

— Таких смельчаков, как ты, Фалу, не забывают; только не дерись больше на дуэли, иначе берегись гауптвахты!

XVI. ОТСТУПЛЕНИЕ

Армия начала отступление вечером, чтобы скрыть свое движение от неприятеля и избежать дневной жары.

Был дан приказ следовать по берегу Средиземного моря, наслаждаясь морской прохладой.

Перед отъездом Бонапарт вызвал к себе Бурьенна и продиктовал ему приказ, предписывавший всем солдатам идти пешком, поскольку лошади, мулы и верблюды предназначались для больных и раненых.

Анекдот дает порой более полное представление о душевном настрое человека, чем самые пространные описания.

Когда Бонапарт продиктовал приказ Бурьенну, старший конюх, которого звали папаша Вигонь, вошел к генералу в палатку и, приложив руку к шляпе, спросил:

— Генерал, какую лошадь вы оставляете для себя? Бонапарт косо посмотрел на конюха и, ударив его хлыстом по лицу, вскричал:

— Разве ты не слышал приказа, дурак? Все идут пешком, и я тоже, как все. Вон!

Вигонь ушел.

В армии было трое больных чумой, слишком слабых, чтобы можно было думать об их транспортировке. Их оставили у горы Кармель на милость турок, под присмотром монахов-кармелитов.

К несчастью, там не оказалось Сиднея Смита, чтобы спасти французов. Турки их зарезали. Это известие дошло до Бонапарта, когда он находился в двух льё от горы Кармель.

И тут Бонапарт пришел в неистовую ярость, которую лишь предвещал удар хлыста, полученный папашей Вигонем. Последовало распоряжение остановить артиллерийские повозки и раздать солдатам факелы.

Им было приказано поджигать небольшие города, селения, деревушки, дома.

Ячмень уже колосился вовсю.

Его тоже подожгли.

То было жуткое и величественное зрелище. Весь берег на протяжении десяти льё был объят пламенем, и море, словно гигантское зеркало, отражало этот необъятный пожар.

Людям казалось, что они движутся между двумя стенами огня, настолько точно море отражало картину на берегу. Лишь покрытое песком взморье, уцелевшее от огня, казалось мостом, переброшенным через Коцит.

Берег представлял собой прискорбное зрелище.

Так как ответ был далеко не блестящ, он сказал, что подводит с Данеком черту на этот год, а на переэкзаменовке непременно срежет. И чтоб он ему на каникулах написал, что сказали дома об этой его двойке по закону божьему. И наконец, назвал его лопухом…

Немногих, наиболее тяжело раненных, поместили на носилки, другие ехали на мулах, лошадях и верблюдах. Волею случая Фаро, раненному накануне, достался конь, на котором обычно ездил Бонапарт. Главнокомандующий узнал и своего скакуна и всадника.

— А! Вот как ты отбываешь сутки ареста! — вскричал он.

— Я отсижу их в Каире, — отвечал Фаро.

Данек, сидя на меже, посмотрел вокруг и увидел, что тут тоже всюду растут лопухи. Сбив палкой те, что поближе, он пошел дальше, среди роскошной июньской природы.

— Нет ли у тебя чего-нибудь выпить, Богиня Разума? — спросил Бонапарт.

Птицы весело пели, им ведь не надо думать, сколько пап носили имя Сикста; ящерицы этого тоже ведать не ведали и знай себе шныряли вокруг на припеке. Жужелицы, кузнечики, муравьи бежали каждый по своим делам; заячья пара резвилась на молодом лугу, нисколько не заботясь об историческом поводе появления дароносицы.

— Стакан водки, гражданин генерал. Он покачал головой.

Шестиклассник Данек чувствовал себя несчастнейшим из смертных среди этой расцветшей природы. Он швырнул палкой в белку, которая, забравшись на сосну, презрительно выставила ему свой бурый задок.

— Ладно, я знаю, что вам надо, — произнесла она. Порывшись в глубине своей тележки, она сказала:

Потом вернулся к можжевельнику, чья верхушка напомнила по форме шишковатую голову законоучителя, сбил его палкой весь целиком и побрел дальше. Он пошел вниз, к деревне, которая стояла под косогором, выглядывая из-за листвы.

— Держите!

Живописная деревенька с избами, садовые плетни которых сбегали к бегущему из леса ручью…

С этими словами женщина протянула ему арбуз, привезенный с горы Кармель. Это был королевский подарок.

Он залюбовался на эту красоту, обрамленную на горизонте голубоватым поясом горных вершин, не думая в эту минуту ни о чем, кроме сырка, куска хлеба да кружки пива, которые можно получить в деревенском трактире.

Бонапарт остановился и послал за Клебером, Боном и Виалом, чтобы поделиться с ними своей удачей. Раненный в голову Ланн ехал на муле. Бонапарт остановил его, и пятеро генералов пообедали, осушив целый сосуд и выпив за здоровье Богини Разума.

Когда ему удалось осуществить свое намерение, он отрезал себе ломоть хлеба, намазал его сырком, запил пивом и почувствовал, что его мрачное настроение постепенно улетучивается.

Вновь заняв место во главе колонны, Бонапарт ужаснулся.

Он решил, что непременно вызубрит всех пап и историческое происхождение всей церковной утвари. А чтоб выпить за успех предприятия, потребовал еще кружку.

Невыносимая жара, полное отсутствие воды, утомительный поход среди объятых пламенем дюн подорвали моральный дух солдат, и на смену благородным чувствам пришли жесточайший эгоизм и удручающее безразличие.

Не успели ее принести, как, к его изумлению, в трактир вошел законоучитель Шембела с зонтиком в одной руке и перекинутым через другую руку плащом с восьмигранной звездой, так как он был членом Мальтийского ордена. В этой руке у него был большой букет полевых цветов, которые он нарвал во время прогулки.

Это произошло внезапно, без всякого перехода.

Увидев Данека, вставшего из-за столика и косящегося на окно, соображая, как бы скорей выскочить, он сказал:

Сначала стали избавляться от больных чумой под предлогом того, что их опасно везти.

— Так вот как вы готовитесь, Данек? Разве я не прав?

Затем настал черед раненых.

Бросив плащ, шляпу, букет и зонтик на соседний столик, он подсел к Данеку со словами:

Несчастные кричали:

— Вот где мы с вами встретились, дружок. Садитесь!.. Куда ходили?

— Я не чумной, я только раненый!