И ничего больше. Уилл посмотрел на Эллиот, не понимая, что ему делать. Она стояла у последнего из трупов вероотступников на противоположной стороне туннеля. Эллиот двигалась так легко и быстро, что Уилл с трудом успевал следить за ней через свой аппарат. Она нашла углубление в земле, маленькую ямку, и, прикрыв винтовку своим телом, проворно свернулась там лицом вниз. И оказалась полностью скрыта от посторонних глаз.
— Возможно, — улыбнулся Небольсин. — Дело в том, что я офицер запаса гвардии. В отставке! До войны же был актером.
— На любительской сцене?
Уилл быстро оглянулся вокруг, отчаянно ища похожую ямку в полу туннеля. Но ни одной не нашел. Куда ему было идти? Нужно срочно спрятаться. Но где? Он бросался то туда, то обратно, скользнув за ряд трупов копролитов на своей стороне туннеля. Никакого толку! Земля была совершенно ровной — и даже чуть приподнималась по направлению к стене.
— Нет, — поморщился Небольсин, будто его оскорбили. — Я был на профессиональной. Играл в Петербурге, в Театре Комиссаржевской… Конечно же, под псевдонимом! И режиссерствовал на сцене провинциальной. Мое лицо, — добавил он, — должно быть, оттого и знакомо вам. Да и фотооткрытки актеров расходились по всей России.
Раздался звук, от которого мальчик замер на месте.
— Вот-вот, — кивнул Иванов-6. — Наверное, потому я вас и знаю… Что ж, очень приятно. Теперь снова в армии?
Собачий лай.
— Да. Знание французского языка. Желание повидать большой мир. Участие в общей мировой трагедии, — вдруг заговорил Небольсин казенными словами. — Сейчас вот из форта Мирабо передвигаем части на лагерь Майльи под Шалоном, откуда…
Ищейка!
— На фронт! — досказал за него Иванов-6. — Понятно. Ну, а каково настроение ваших солдат? Не считают ли они, что это авантюра — посылать русских сражаться во французские окопы, когда своя земля трещит под ногами?
Уилл не мог сказать, откуда этот лай доносится.
Небольсин, как опытный актер, остался невозмутим.
А он здесь — как на ладони!
— Солдаты — отборные красавцы, молодцы, — ответил он. — Что же касается авантюризма, то… Простите, я не могу расценивать это как авантюру. Несут же в России охранную службу Мурманского побережья британские и французские корабли? Война Стран Согласия и требует согласного единения всех сил Антанты!
— А генерал Марашевский прислал вас ко мне…
— Для того, — ответил Небольсин, — чтобы выразить недоумение по поводу того прискорбного столкновения.
— Впервые слышу! — сказал Иванов-6. — Не может быть! Мне никто не докладывал.
— Однако же это так, — настаивал штабс-капитан.
— Впрочем, — согласился каперанг осторожно, — крейсер не стоит на месте. Портов много, а значит, и столкновения возможны. Драться с кем-то ведь надо! Дерутся же студенты с полицией…
Глава 26
— Генерал Марушевский, — корректно отметил Небольсин, — надеется, что наказанию подвергнутся виновные не только с нашей, армейской, стороны.
Отвратительная ищейка ужасающе хрипела и глухо ворчала, натягивая поводок. Ее вел один из четырех патрульных, прохаживающихся по туннелю. Ему с трудом удавалось сдерживать псину.
— А ваши солдаты уже наказаны?
Головы стигийцев защищали глухие черные шлемы, а лица скрывались под большими очками, напоминающими глаза стрекоз, и кожаными масками с отверстиями для дыхания. Их плащи до щиколоток были покрыты характерными треугольниками защитной окраски, серовато-коричневого и песочного цвета, а оружие на поясах и в рюкзаках бряцало при каждом шаге. Ясно, что они не на дежурстве, — не скажешь, что кого-то выслеживают.
— У нас дисциплина, и ни один проступок не остается безнаказанным. В условиях республиканской страны, где ни один наш жест не остается незамеченным, иначе быть не может.
Подойдя к двум мертвым телам, солдаты остановились; тот, что был с собакой, невнятно шепнул ей какую-то команду. Она, заворчав, тут же уселась и отрывисто, злобно рыкнула еще пару раз, втянув омерзительный запах разлагающихся трупов. Из пасти свесилась ниточка клейкой слюны, словно у нее вдруг проснулся аппетит.
— Хорошо, Виктор Константинович, — согласился командир «Аскольда». — Я разберусь в этом случае. И можете передать его превосходительству, что виновные понесут наказание…
Голоса патрульных звучали гнусаво и грубо, а из отрывистых слов по большей части ничего нельзя было разобрать. Потом один хрипло, злобно загоготал, остальные подхватили, будто стая гиен-переростков. Они явно насмехались над жертвами.
Каперанг известил потом Быстроковского:
Уилл старался не дышать не столько из-за заполнявшей ноздри отвратительной вони, сколько из-за парализовавшего мальчика страха — вдруг его услышат?
— Роман Иванович, узнать виновных, я думаю, будет нетрудно, ибо солдаты свои визитные карточки матросам тоже оставили. Так поставьте всех, кого морда выдаст, под ружье. Часа на четыре. С полной, выкладкой. В ранцы — песок иль кирпичи. Я надеюсь, что военно-морской атташе в Париже останется нами доволен…
Потом, просматривая списки выявленных участников драки, Иванов-6 велел Быстроковскому:
При приближении стигийцев он кинулся к единственному подобию укрытия.
— А теперь, Роман Иванович, распорядитесь, чтобы по этому списку выдавали каждому, кто будет стоять под ружьем, по две чарки водки. Они поймут, что я не осуждаю их за драку.
Уилл прижался к одному из столбов, прямо за мертвым копролитом. Ослепленный паникой, подпрыгнул и резким движением просунул руку в зазор между телом копролита и шершавой древесиной столба. Нога, ища опору, заскользила вниз — пока носок ботинка не уперся в острие большого гвоздя. К счастью, тот торчал из столба на несколько сантиметров, что давало возможность кое-как удержаться.
— Но тогда, — возразил старший офицер, — атташе Дмитриев в Париже или — хуже того — граф Игнатьев не будут довольны.
Но один-единственный гвоздь не мог выдержать вес всего тела — пока патрульные не подошли, надо было найти за что зацепиться левой рукой. Отчаянно перебирая пальцами, Уилл попал рукой в прореху защитного костюма копролита, прямо возле лопатки мертвеца. Втиснув кисть под плотную прорезиненную ткань, он почувствовал, как пальцы коснулись чего-то мягкого и влажного. Бесформенная масса подалась под резким движением руки. Пальцы погрузились в разлагающуюся плоть копролита. С ужасом осознав, что делает, Уилл в то же время понимал, что на поиски иной опоры нет времени. «Не думай! Не думай об этом!» — пронеслось в голове.
— Но они же должны понять, что я вынужден поддерживать в матросах боевой дух. Пусть лучше дают волю кулакам, но зато поберегут языки… от политики! Вы ведь знаете, сколько неприятностей приносит русскому флоту эта политика…
Но запах от мертвого тела становился все сильнее — словно Уилла с размаху стукнули по черепу.
* * *
«О боже!»
Люди не могли не чувствовать, что в России что-то происходит. И когда накипь гульбы схлынула с них, как вода с гладкой клеенки, они потянулись к живому слову…
А где взять-то его, это живое слово? Шестьсот рублей в год отпускало питерское Адмиралтейство матросам «Аскольда» на это живое слово. Деньга для приобретения литературы были в руках корабельного ревизора лейтенанта Корнилова. Куда он их дел, об этом лучше спросить у тех девочек, которые назывались одинаково, хотя цвет кожи их был различным. За два года войны в библиотеке крейсера хоть бы одна новая книжка появилась. А старые зачитали до дырок. Их было в крейсерской библиотеке всего двести. Любой грамотный матрос в полгода проглатывал библиотеку залпом, а потом… Конечно, от такой тоски пойдешь в кабак как миленький!
Если вонь и до этого была страшной, то теперь она стала просто невыносимой. Через расширившуюся прореху в резиновом костюме в два сантиметра толщиной ядовитые газы вырвались наружу. Зловоние усилилось. Уиллу хотелось спрыгнуть на землю и убежать — больше терпеть не было сил. От теплого гниющего мяса шел омерзительный смрад. Просто кошмар!
Теперь, на заходе в Тулон, Корнилов как-то извернулся с деньгами и выписал команде «Русское слово» (издание патриотическое). Получая же газеты из России, первым делом лейтенант запирался у себя в каюте, брал ножницы для стрижки ногтей и начинал инквизиторствовать — вырезал из газет думские речи.
Мальчик понял, что его сейчас вырвет. Он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, и быстро сглотнул, пытаясь подавить позыв. Никак нельзя позволить себе слабину или выскользнуть из укрытия. Допусти он подобное — в руках патрульных ему уготовано самое жуткое наказание. Нужно оставаться на месте, как бы ни было тяжело. Воспоминание о нападении ищейки в Вечном городе еще слишком свежо — только не снова, не в этот раз!
Крепко зажмурившись, Уилл отчаянно пытался сосредоточить все свое внимание на действиях солдат. Прислушиваясь к ним, желал только одного — чтобы те продолжали идти. Вот они заговорили по-стигийски, переходя порой на английский. Мальчик улавливал лишь отдельные слова. Похоже, к ним присоединились и другие патрульные, но все вместе звучало столь же странно.
Барон Фиттингоф фон Шелль как-то застал его за этим занятием и строго осудил:
— …следующая операция…
— …нейтрализовать…
— Володя, это ты нехорошо придумал. Это нечестно!
Затем после паузы, когда доносилось только фырканье ищейки, обнюхивавшей землю:
— …взять мятежников в плен…
— …мать…
— А зачем нашим матросам читать либеральную болтовню? О том, что на фронте нехватка снарядов, о том, что в министерствах сидят предатели и шпионы, о том, что Распутин… Зачем?
— …поспособствуем…
— Дай, — ответил минер, — прочесть матросам хоть эту болтовню. Не имея даже думских речей, матросы начнут искать новые источники сведений из России. И смотри, как бы не потянуло их на нелегальщину… Россия — такая страна, из которой ножничками для ногтей правды не вырежешь!
От напряжения болели руки и, что хуже всего, нога, застывшая в крайне неудобном положении, начала дрожать. Уилл попытался унять дрожь и оцепенел, поняв, что нога сползает с выступающего гвоздя.
— Отстань, баронесса… — сказал Корнилов.
Что уж теперь — с этим он все равно ничего не мог поделать. Пот струился по вискам, а Уилл все пытался отвлечься, прислушиваясь к голосам солдат.
— …прочесать…
Но даже из раскроенных газет чувствовалось: перелом в настроении русского общества обозначился, и сквозь зазывания к победе уже пробивались возгласы недовольства войной и властью. Цены на продукты в России (как писали тогда) росли в стремительном «crescendo». Внутри страны вспыхивали бунты и забастовки, а в окопах поселилось уныние, от которого еще злобнее грызли солдат фронтовые вши.
— …тщательные поиски…
Иной час нарывались на оборонца, который, восхваляя матросскую доблесть. Поднимал бокал:
Мальчик не смел открыть глаза, молясь, чтобы его не заметили за раздувшимся телом, но не мог знать, хорошо ли он спрятался. Если хоть один стигиец заметит руку или ногу — игра окончена. На секунду Уилл вспомнил об Эллиот, лежащей в ямке по другую сторону от него.
— Война до победного конца! За Босфор и Дарданеллы! Он, дурак, не понимал, что эти люди недавно вернулись из-под Дарданелл, и тогда они отворачивались грубо:
И тут началось. Ногу сковала жуткая боль. Бедро и голень сводило в судороге, словно кто-то железной хваткой безжалостно сминал каждую мышцу, все разом. Но гвоздь — единственную опору — терять нельзя. Уилл жаждал хоть немного подтянуться на руках, но боялся.
— Ты, видать, куманек, Дарданеллы эти самые в книжке у себя дома выглядел. А сколько там наших в парусину зашили…
Опасались и пораженцев. Многих избили насмерть — люто и зверино, бляхами, по кабакам и тавернам:
Ногу опять пронзила судорога — словно она жила отдельной жизнью. Пытаясь совладать с непроизвольными движениями, мальчик полностью сосредоточился на ней, настолько, что на несколько секунд забыл обо всем — о запахе, отрывистых фразах патрульных и об ищейке, что была так близко. А боль и дрожь все нарастали. Больше терпеть нет сил. Придется что-то делать.
— Рази напрасно кровь проливали? Утрися, лярва…
«О господи!»
Из мусора политических междоусобиц, раздиравших тогда русскую эмиграцию, трудно было извлечь зерно истины. И не всегда умели матросы, надолго оторванные от России, отличить правду притворную от настоящей. Из Парижа они вернулись задумчивые, в некотором смятении.
Он напряг руки и чуть-чуть подтянулся. Стоило чуть облегчить нагрузку на ногу, и Уилл сразу же почувствовал облегчение, но столб от его движения немного качнулся. Внезапно мальчик понял, что солдаты замолкли.
«Баковый вестник» на крейсере теперь вовсю «печатал» свежие новости, и частенько слышалось:
«Нет, нет, пожалуйста!» — взмолился он.
— А Левка-то что сказал? Левка не так говорит… Надобно у Левки про это дело справиться.
Разговор возобновился.
Дошло это и до кают-компании. Иванов-6 как-то спросил:
— Верхоземец, — говорил один. — Мы найдем его…
— Роман Иванович, мне стало известно, что на борту крейсера появляется некий Левка… Что вы знаете о нем?
Тут же последовала вторая фраза, но только одно слово в ней приковало все внимание мальчика. В сравнении со всем услышанным она прозвучала с другой интонацией, словно стигиец старался выказать большое уважение.
— Я думаю, — ответил Быстроковский, — что с подобным вопросом лучше обратиться к отцу Антонию.
— …Ребекка…
Аскольдовский поп сказал командиру:
«Ребекка? Нет, нет, не может быть!»
— Левка от церкви отбился и ходит наши службы послушать. Молится исправно.
Все перевернулось в душе Уилла, но позволить себе отреагировать он не мог.
Значит, они говорили о его сестре — мерзавке, которую он считал сестрой! Зачем еще им употреблять это имя? Просто совпадение? До Уилла вдруг дошло, как тяжело он дышит. Вдруг услышали?
…Заканчивался ужин в палубе комендоров. Еще не убрали столы, как наказанные за драку похватали винтовки в ранцы с песком, поспешили на шкафут. Это наказание было тяжелым не потому, что тяжел сам по себе ранец. Стоять под ружьем матрос имел право только в свободное время. Другие поют и пляшут или дрыхнут, как сурки, а ты стой — дурак дураком, и песок тебя книзу тянет…
Павлухин вышел на палубу, когда шеренга людей уже выровнялась, вскинув винтовки на плечи. Застыли. Только глаза зыркали по сторонам, тоскливые. Невдалеке прохаживался вахтенный офицер лейтенант Корнилов.
Наступило молчание. Слышалось только, как собака втягивает носом воздух, словно подойдя ближе.
— Эх, дураки вы, дураки, — пожалел Павлухин наказанных.
Что там такое? Посмотреть бы!
— Гальванер! — окрик Корнилова. — Не разговаривать, а то я тебя сейчас рядом с ними поставлю.
— Есть! Извините, господин лейтенант.
Вот донеслось шарканье ботинок по пыльной дороге. Мальчик приоткрыл один глаз и увидел огни, скользящие по стенам и потолку пещеры. Что, стигийцы уже близко, окружают? Он попался?
Павлухин был четок и подобран. Отличный матрос первой статьи. Карцера он не знал. И никогда не был застигнут «шкурами» курящим в неположенном месте. Павлухин курил всегда возле обреза на баке. Но, если бы начальство оказалось повнимательнее, оно бы заметило, что гальванер курит дважды в сутки (дымок пускает) всегда в одно и то же время. И почему-то всегда застает возле обреза шифровальщика Самокина.
Нет.
Вот и сегодня — встретились. Здесь разговора не вышло.
Вот снова звуки. Прошли дальше.
— Дело, — сказал Самокин, одернув мундир. — Пройдемся, гальванный, тут один кабачок есть… Недалече!
Их поступь сливалась в единый ритм. Уходят.
Тут же, не выходя из гавани, забрели в дешевый матросский кабачок. Рыдала мандолина в руках итальянца, спасенного вчера с погибшего танкера. Шумная матросня с французских эсминцев резалась в карты. Пили вино женщины — со зрачками, которые расширены атропином, словно от ужаса. Чад стоял…
Так хочется спрыгнуть, но нужно еще продержаться, выждать. Слава богу, солдаты идут быстро, надо лишь стиснуть зубы и подождать. Но эта вонь — больше ему не вынести.
— Чего хмурый? — спросил Самокин.
Кто-то дернул Уилла за лодыжку.
— Все чисто, — прошептала Эллиот. — Можешь спускаться.
— Устал. Визирную схему сегодня разбирали с Ландсбергом.
Уилл тут же оторвался от столба и упал на землю, отпрянув от копролита.
Самокин заказал бутылку вина и большого омара.
— Ради бога, тише! Что это? — спросила она.
— Тяни, — сказал, взяв омара за одну клешню.
Павлухин за другую, и растащили омара на куски.
Он согнул пальцы левой руки, побывавшей под защитным костюмом копролита. Их покрывала какая-то липкая дрянь. Слизь из разлагающегося трупа. Уилла передернуло. Мальчик был потрясен до глубины души. Стараясь не смотреть на пальцы, он опасливо поднес руку к лицу и вновь учуял тухлую вонь мертвеца. Уилл сразу же отдернул руку, стараясь отставить ее как можно дальше от себя. Опять подкатила тошнота, и он несколько раз быстро вздохнул. Вытер руку о землю, пытаясь другой рукой очистить ее, насыпая сверху полные пригоршни песка.
— Что за мерзость! — воскликнул он и вновь понюхал руку.
Отшатнулся, но на этот раз зловоние все-таки уменьшилось.
— Разве можно такое вынести? — пробормотал он сквозь зубы.
— Привыкай, — ответила Эллиот равнодушно. — Мы с Дрейком каждый день с таким сталкиваемся.
Она подняла винтовку, чтобы осмотреть туннель, и холодно добавила:
— Чтобы выжить.
И повела его дальше, но не назад, на равнину, а глубже в туннель. У мальчика не было никакого желания продолжать эту экскурсию; обессилев, Уилл спотыкался на каждом шагу. По коже все еще пробегали мурашки от мысли, что он дотрагивался до мертвеца. Уилл вдруг разозлился на себя, и на повешенных, и на Ребекку, которая, кажется, как-то связана с происходящим. «Когда-нибудь удастся от нее отделаться?!»
— Быстрей! — отрывисто шепнула Эллиот, так как он едва волочил ноги.
Уилл остановился на месте, сбивчиво повторяя:
— Я… я…
Может, от недавнего ужаса или еще из-за чего, но он вдруг пришел в бешенство, преисполнившись внезапной яростью, которая рвалась наружу. И мишенью его злости стала миниатюрная девушка, стоявшая напротив.
Уилл вскинул оптический прибор и дрожащими руками постарался направить его в лицо Эллиот.
— Зачем ты нас втравила в эту историю? Из-за тебя мы чуть не попались! — зло бросил он, глядя на янтарный силуэт девушки. — Нас не должны были вот так загнать в угол… когда стигийцы постоянно шныряют рядом. Эта ищейка могла разорвать нас обоих. А я-то думал, ты хорошая.
Он так кипел от злости, что едва мог говорить.
— Думал, ты знаешь, что делаешь. А ты…
Она спокойно стояла, невозмутимо наблюдая за вспышкой Уилла.
— Я знаю, что делаю. А это непредвиденный случай. Если бы со мной был Дрейк, мы бы разобрались со стигийцами и спрятали их тела под упавшим валуном.
— Но Дрейка здесь нет! — рявкнул Уилл. — Здесь я!
— Мы каждый день рискуем, — ответила она. — А ты, если не хочешь, можешь отползти куда-нибудь и подохнуть, — добавила она холодно и пошла дальше, но потом остановилась, резко обернувшись к Уиллу. — Если еще раз так со мной заговоришь выгоню к черту. Пусть Дрейк думает что хочет, но не ты нам нужен, а мы тебе. Понятно?
— Выпей… ешь… поговорим!
Гнев быстро оставил мальчика, и тот, смешавшись, уже сожалел о сказанном. Девушка не двигалась, ожидая ответа.
Долго пили и сосали омара молча. Потом Самокин раздраженно шлепнул клешню на стол.
— Э-э… да… прости, — пробормотал Уилл.
— Натащили, — сказал, — всякой дряни… Бараньи головы! Ни хрена не смыслят, а тащут на крейсер всякую баланду, что числом поболее да подешевле. В головах — во: шурум-бурум!
И, оглядев дымный зал кабака, в упор поставил вопрос:.
Только сейчас, опустошенный, Уилл почувствовал, как сильно он и другие мальчики зависят от Дрейка и Эллиот. Как ни больно это осознавать, очевидно, что если бы никто не пришел на помощь, в этом жестоком мире, не знающем законов, они бы долго не протянули. Он, Честер и особенно Кэл выживали благодаря умениям других, заработанным нелегким трудом, и должны быть благодарны за это. Эллиот повернулась, продолжая путь по туннелю, а он пошел следом, стараясь ступать шаг в шаг.
— Левка… ты его знаешь?
— Прости, — бросил он еще раз в темноту, но девушка не откликнулась.
— Нет.
— Посмотри. Вылущи его, сколько можно. И мне потом расскажешь. Я знаю: команда тащит с берега нелегальщину. Прямо тюками прет. Литература — дрянь! А у некоторых появилось оружие. Организации в том смысле, как мы с тобой ее понимаем, — такой организации на «Аскольде» нет.
Через час, преодолев запутанный лабиринт сообщающихся галерей, Эллиот остановилась, будто пытаясь нащупать что-то у основания стены. По земле были разбросаны валуны вперемешку с большими каменными плитами, похожими на щиты, по которым Эллиот поднялась, как по ступеням. Потом остановилась.
— А что есть? — спросил Павлухин.
— Список, — ответил Самокин. — А какой-то дурак вчера ляпнул, что взорвись «Аскольд» — и война сама по себе для нас, служащих на «Аскольде», кончится.
— Ну-ка, помоги, — язвительно произнесла она, приподнимая одну из плит.
— Дураков еще много, — вздохнул Павлухин.
Уилл взялся с другого края, и, сгибаясь под тяжестью, они вместе сдвинули плиту в сторону. В полу открылась небольшая дыра.
— Крейсеров на святой Руси тоже немало… В кубриках составили список того, что им представляется «организацией». Но это — шалтай-болтай. Любой войди и выйди. Как в нужник на углу улицы. А наша с тобой задача, слушай…
— Не отставай — здесь начинаются Пещеры горячек, — предостерегла Эллиот.
— Ну! — навострился Павлухин, весь во внимании.
Вспомнив, как Тэм однажды рассказывал, насколько опасны эти горячки, Уилл и не подумал, что сейчас самое время расспросить поподробней, что же они из себя представляют. Как бы там ни было, Эллиот не медля начала спускаться, а Уилл послушно пополз следом, спрашивая себя, куда же их приведет этот путь. Хотя ничего не было видно, Уилл, ощупывая стенки, понял, что туннель имеет форму неровного овала и составляет примерно метр в ширину. Ориентируясь по слуху, он старался не отставать от Эллиот, но на некоторых участках гравий и обломки камней так затрудняли продвижение, что он с трудом полз вперед, словно червяк, отбрасывая ногами глину назад.
— Здесь не Кронштадт — Тулон, — говорил ему Самокин. — Вдали от своих, без партии, мы — тьфу! Я ввязываться, сам понимаешь, не могу. Партия никогда не простит мне, если я буду разоблачен. Но попробуй ты сделать так, чтобы всё убрали. И литературу, и оружие. Преждевременное выступление — смерть. Да и никто не даст нам сейчас выступить — даже преждевременно. «Ванька с барышней» мужик с башкой. Не хотели жрать аденскую верблюжатину — пожалуйста, он открыл им консервы. Что они могут? Сказать, что не хотят каши, а хотят макароны… Он даст им макароны! Всё? Революция — поминай как звали?
Проход круто поднимался вверх, и из-под ног Эллиот мальчику на голову сыпался гравий. Не смея жаловаться, он несколько раз останавливался, чтобы смахнуть пыль и песок с лица.
Павлухин смеясь вытер руки о скатерть:
— Они даже макароны просить не могут. Кормят как на убой… Ты прав, Самокин, в Тулоне даже «мама» сказать не дадут. Я догадываюсь, что тут не обошлось без Шурки Перстнева. Если бы князь Кропоткин не был князем, то Шурка бы и мимо анархизма прошел, плюнув на сторону. А тут — князь, дело серьезное, Шурке-то нашему и приятно, что он с князем на одной ноге стоит.
Вдруг впереди все затихло. Уилл уже готов был окликнуть Эллиот, когда услышал отзвуки ее движений, эхом разносившиеся в пещере попросторнее. Мальчик прополз по последнему, почти отвесно уходящему вверх участку и через оптический прицел увидел, что они оказались в галерее размером примерно десять на пятьдесят метров. Отряхнувшись, он закашлялся от пыли, которой наглотался.
Вышли к причалам. Вдали, среди леса мачт, высились стрельчатые салинги «Аскольда».
— Заткнись, — прошипела Эллиот.
— Смотри! — сказал Самокин, взяв Павлухина за руку. Между ноками реи, вдоль антенны, пробежала веселая искра.
Уиллу удалось заглушить кашель, прикрывшись рукавом, после чего он устроился рядом с девушкой.
— У нас заработало радио… Пойдем!
Заглянув в зубчатую расселину в земле, они с головокружительной высоты увидели залу, похожую на огромный кафедральный собор. Далеко внизу мальчик сумел различить мерцание многочисленных огней. Немного отодвинувшись назад и наклонив голову, Уилл смог лучше рассмотреть, что находится внизу: какие-то странные механизмы. Сквозь свечение, исходившее от них, он насчитал десять машин, поставленных в ряд.
Придя в свою каюту, Самокин сначала стянул мундир. Аккуратно повесил его, выровняв погоны, на спинке стульчика. А за переборкой, в соседней радиотелеграфной рубке, уже попискивал аппарат. Скоро звякнул звонок, Самокин откинул в борту узкую дверцу, туда просунулась рука, протягивая бланк с шифром.
Имея форму приземистого цилиндра, каждая оканчивалась одним рифленым устройством, похожим на колесо. Они напомнили мальчику механизмы, которые использовались при возведении Лондонской подземки. Уилл сразу сообразил, что это тоже какие-то машины для копания. Потом заметил несколько групп неподвижно стоящих копролитов и кучку стигийцев, издалека наблюдающих за ними. Покосившись на винтовку в руках у Эллиот, он спросил себя, не собирается ли она пустить ее в дело. С такой позиции ничего не стоило пристрелить стигийца-другого.
Всё! Окошечко снова закрылось. Тайна в его руках.
Самокин был педантично обстоятелен. Раскрыл коробку с сигарами. Выложил из кармана спички. Тоненько заточил карандаши. И только потом грохнул на стол кодовую книгу в пудовом свинцовом переплете. Перед глазами кондуктора побежали, строясь в загадочные ряды, жучки таинственных сочетаний:
Через несколько минут все внезапно зашевелились. Несколько копролитов медленно двинулись вдоль ряда, замыкали шествие стигийцы, угрожающе направив на них длинные винтовки. Коренастые толстячки казались крошечными по сравнению с причудливыми машинами, в которые они залезали. Одна из них заработала, с треском взревел мотор, из выхлопной трубы сзади вылетело облако черного дыма. Под пристальным взглядом стигийцев она покатилась вперед, отделившись от ряда других.
«…КЧЭ-213… ПТА-7… БРЩ-1089…»
Уилл продолжал смотреть, пока машина набирала скорость. Сзади виднелись люки и ряд выхлопных труб, из которых выходили пар и дым. Двигалась она на широких гусеницах, расположенных в передней части, под которыми с треском раскалывались камни. Машина направилась в туннель, выходивший из главной залы и исчезавший из виду. Мальчик догадался, что копролиты поехали на какие-то разработки, но никак не мог понять, почему к ним приставили столько стигийцев.
Самокин был шифровальщик опытный, и через полчаса все было закончено: готовый текст лежал перед ним.
Эллиот что-то пробормотала, отойдя от расселины, и Уилл услышал, что девушка направилась в угол галереи. Через оптический прибор разглядел, как девушка, просунув руку за валун, вытащила несколько темных свертков. Уилл подошел к ней.
«Все ли?» Теперь-то все и начиналось…
— Что это? — вырвалось у него прежде, чем он успел сдержаться.
Отбросив карандаш, кондуктор захлопнул коды и крутанул себя назад на кресле-вертушке. Глядя в иллюминатор, где розовела вершина Монфарон, Самокин сказал:
— Еда, — помедлив, ответила она, складывая свертки к себе в ранец.
— Доигрались, кошкины дети…
Казалось, больше она ему ничего рассказывать не собирается, но любопытство Уилла не было удовлетворено.
* * *
— Войдите, — разрешил Иванов-6.
— Кто… откуда это? — отважился спросить он.
Эллиот достала из рюкзака туго замотанный сверток поменьше и спрятала за валун.
— Ваше высокоблагородие, — доложил Самокин, — мною в двадцать сорок семь закончена расшифровка.
— Если и вправду хочешь знать, то это оставили копролиты — так мы торгуем с ними.
— Откуда, кондуктор?
— Из посольства в Париже, подписана Извольским.
Она указала на камень:
— О чем там?
— А я для них оставила несколько светосфер, которые ты стащил из Вагонетного поезда.
Самокин поднес бланк расшифровки к лицу, словно желая еще раз ознакомиться с нею.
— А, — только и смог вымолвить мальчик.
— Следует предупреждение от имени посла в Париже, что на крейсере ведется антивоенная пропаганда.
— Они полностью зависят от светосфер. Еда нам не то чтобы очень нужна, но мы стараемся помогать им, когда можем.
— Вы не ошиблись, кондуктор, во время расшифровки?
Она неприязненно посмотрела на Уилла.
— Никак нет, ваше высокоблагородие.
— Когда тут такое творится, им любая помощь кстати.
— И что далее?
Уилл кивнул, решив, что таким образом она намеревалась бросить камень в его огород. Но поверить в свою вину в том, что стигийцы делали с копролитами, было трудно, и он пропустил ее слова мимо ушей. Мальчик начинал думать, что его обвиняют во всех здешних бедах.
— Далее сказано: изолировать от команды матросов, зараженных пораженческой пропагандой, которая питается соками немецкой тайной агентуры во Франции…
Эллиот отвернулась.
— У меня? На крейсере? — спросил Иванов-6, прикладывая к груди руки. — И чтобы… немецкая агентура? Извольский не знает, что у меня половина команды — Георгиевские кавалеры! — Каперанг справился с волнением и закончил: — Хорошо, кондуктор, благодарю вас. Положите текст на стол и можете идти…
— Уходим, — сказала она, и они направились туда, откуда пришли, к овальному туннелю.
— Есть идти! — Самокин затворил двери салона за собой столь осторожно, словно там оставался покойник…
Путь домой прошел без приключений. По дороге остановились, чтобы подобрать пещерную устрицу — она лежала на том же месте, где ее пристроила Эллиот. Единственная толстенькая ножка явно находилась в движении с тех пор, как ее тут оставили, дергаясь из стороны в сторону, — устрица словно пыталась освободиться, оставляя за собой омерзительную белесую смазку, большими сгустками лившуюся из раковины. Но это не отпугнуло девушку, и она, обмотав большую раковину куском ткани, сунула ее в ранец. Пока Эллиот это проделывала, Уилл наблюдал за ней через оптический прицел. Хмурое, неулыбчивое лицо девушки совсем не походило на то, какое он видел несколько часов назад.
А за переборкой снова пищал аппарат; в секретное окошечко передачи опять просунулась рука, и блеснул перстенек на пальце, дешевенький, но лица радиста не было видно. Только слышался его голос:
— Эй, Самокин, ты никуда не уходи… На ключе шифровка!
Он сожалел о своей вспышке. Он не должен был говорить Эллиот то, что сказал. Уилл совершил ужасную ошибку, и теперь трудно было исправить положение. Мальчик расстроенно кусал губы, стараясь придумать, что бы такое ей сказать. А Эллиот, даже не взглянув на него и не произнеся ни слова, погрузилась в воды «пруда» и исчезла. Он глядел на взбаламученную воду, на клубящиеся водовороты грязи, оставленные девушкой, и чувствовал, что вот-вот расплачется. Сделав глубокий вдох, пошел следом — и понял, что даже благодарен своему погружению в темную, теплую воду. Словно бы эта вода могла очистить его разум от всех забот.
— Еще?
Выкарабкавшись из пруда и вытерев мокрое лицо, Уилл как будто освежился. Но как только взгляд упал на Эллиот, ждавшую в золотой пещере, раскаяние и смущение вновь охватили мальчика.
— Да.
Он просто не понимал девчонок — они вели себя совершенно необъяснимо, насколько он мог судить. Казалось, они всегда говорят только часть из того, что у них в голове, а потом замыкаются, скрываясь за многозначительным молчанием, не говоря ни слова из того, что действительно важно. В прошлом, общаясь с девочками в школе, Уилл делал все возможное, чтобы решать такие проблемы, постоянно извиняясь за все, что могло бы вызвать обиду, но девчонки просто не хотели ничего знать.
— Откуда?
Он взглянул на спину Эллиот и вздохнул. Ну вот, опять натворил глупостей. Что за идиот! Уилл постарался утешить себя мыслью, что оставаться с ней или с Дрейком навечно совсем необязательно. Единственная цель, которая у него осталась, — разыскать отца, чего бы это ни стоило. Все остальное — приходяще.
— Из питерского Адмиралтейства, берем ее через Эйфелеву башню. Так что не уходи, сейчас мы ее забланчим!
Пока шифровку перебеляли с ключа на бланк, Самокин нервничал. Он умел владеть собою, этот немолодой кондуктор, но столбик пепла с сигары упал на узор японской циновки. Чистоплотный человек, Самокин не допустил бы этого, если бы так не волновался сейчас… Что там в новой шифровке?
Пропитанные водой ботинки громко хлюпали в полной тишине. Дойдя до входа на базу, Эллиот с Уиллом вскарабкались по канату. В комнатах стояла тишина, и мальчик понял, что Кэл, устав от тренировок, пошел спать.
В новой шифровке говорилось, что тайная полиция (русская и французская) обеспокоена создавшейся на крейсере революционной ситуацией, и спрашивалось — все ли сделано офицерами, чтобы предотвратить взрыв крейсера?..
В коридоре Эллиот резко протянула Уиллу открытую руку, отведя глаза. Он остановился, не понимая, что ей нужно, а потом до него вдруг дошло, что она просит вернуть оптический прицел. Он высвободил руку из петли. Взяв прибор, девушка вновь требовательно протянула руку. Он растерялся, но потом вспомнил, что висящую на бедре обойму огневых ружей тоже надо отдать, и развязал узел. Схватив и это, она развернулась и пошла прочь. Уилл остался стоять, пытаясь справиться с чувствами одиночества и сожаления, а вода капала с него на землю.
Самокин вспотел. Схватил веер — фук-фук-фук.
— Что они там? — сказал. — С ума все посходили?..
В последующие недели Уиллу ни разу не пришлось сопровождать Эллиот. Хуже того, на свои «рутинные» вылазки она теперь все чаще приглашала Честера. Уилл с Честером это не обсуждали, но, перехватывая быстрые взгляды своего друга, шепотом переговаривающегося с Эллиот в коридоре, мальчик чувствовал невыносимую боль от того, что теперь остается за бортом. Он ощущал и нарастающую неприязнь к другу, хоть и пытался подавить ее всеми силами. Уилл говорил себе, что Эллиот следовало бы учить его, а не неуклюжего увальня Честера. Но сделать ничего не мог.
Но к кому это относилось — к Адмиралтейству или же к матросским палубам «Аскольда», — было пока неясно.
Теперь свободного времени было сколько угодно. Больше не нужно было присматривать за братом, который, устав от однообразия комнаты и коридора, теперь ходил взад-вперед в туннеле, начинавшемся прямо за базой. Чтобы заполнить часы, Уилл пытался делать записи в журнале или просто валялся на кровати, обдумывая свое положение.
* * *
Штрафной матрос второй статьи Иван Ряполов на цыпочках шел к трапу, неся в кончиках пальцев миску с борщом. А один палец, самый большой, даже купался в миске.
Он понял, может, с некоторым запозданием, что даже в самых суровых и неблагоприятных условиях, где каждый обязан делать все необходимое для выживания, как бы противно и отвратительно это ни было, уважение и доверие к своим друзьям — важнее всего. Этот принцип не позволял команде распасться. Не подвергай сомнению справедливость Дрейка или Эллиот. Не задумывайся над их приказами. Делай то, что сказали, потому что это для твоего же блага и их тоже.
— Не дожрал, штрадалец? — спросил его Павлухин.
Но Уиллу также приходилось признать, что у Честера лучше получается повиноваться другим. Похоже, в его душе очень рано сформировалась безоговорочная преданность Дрейку, которую он распространил и на Эллиот.
— Не мне, — ответил Ряполов. — Это к нам Левка пришел!
И Кэл тоже, как и Честер, абсолютно доверял этим двум «вероотступникам». Кэл изменился. Может, так на него повлияло соприкосновение со смертью. Порой в брате Уилла еще вспыхивала прежняя бравада, но он как-то притих и относился к их нынешнему положению даже… стоически.
Павлухин не кинулся бежать со всех ног, чтобы посмотреть на Левку. Нет, гальванер остался спокоен. Павлухин еще не знал о предупреждающих шифровках; он сейчас стоял и раздумывал. Да… На крейсере уже завелись какие-то шуры-муры. Игра в молчанку. Шепоты. Намеки… Собрал себя в комок. «Ну что ж… пора!»
Уилл выбрал именно это слово, чтобы рассказать, как переменился характер Кэла, делая записи в своем журнале, — он узнал его от отца.
— Даже не коснувшись ногами трапа, Павлухин скатился в глубину палубы. На одних только ладонях, по яркой латуни поручней — вшшшшик! А каблуки по железу — щелк, и гальванер уже в жилой палубе кубрика.
В последующие недели Дрейк регулярно инструктировал их по самым разным вопросам, включая, к примеру, добывание и приготовление пищи. Все началось с той пещерной устрицы, которая в готовом виде чем-то была похожа на очень жесткого кальмара.
Левка же оказался… Никогда не думал Павлухин, что Левка окажется французским солдатом. Молодой парень. Зубы хорошие. Волосы черные. Взгляд открытый. Сидел он, раскинув локти по матросскому столу, и доедал борщ из миски.
Павлухин сделал шаг вперед, протянул ему руку.
Дрейк также брал мальчиков на короткие обходы и учил «полевому делу». Однажды он разбудил их очень рано — как показалось ребятам, хотя время не имело никакого значения в постоянной темноте. Дрейк велел всем троим приготовиться и взял их с собой в туннель, расположенный под базой, в противоположной стороне от Великой Равнины. Они понимали, что эта вылазка ненадолго, так как Дрейк велел захватить только по фляжке с водой и немного продуктов, хотя сам нес целый рюкзак.
— Здорово, — сказал весело. — Здорово… Левка!
Левка поднялся, всматриваясь в Павлухина:
Двигаясь по лабиринту проходов, мальчики принялись болтать, чтобы как-то провести время.
— Привет тебе… товарищ.
— Да они просто дебилы, — вставил Кэл, когда Уилл с Честером обсуждали копролитов.
— Павлухин, — назвал себя гальванер.
Это замечание случайно услышал Дрейк.
И тогда солдат вышел из-за стола, приударил каблуками:
— С чего ты взял? — негромко спросил он.
— Виндинг-Гарин! Земляк и твой соотечественник, коему мать-родина обернулась злой мачехой…
Уилл и Честер прикусили языки.
— Ну, — ответил Кэл, к которому явно возвращалась прежняя самоуверенность, — они же просто тупые животные… роются среди скал, совсем как никчемные слизняки.
— И ты серьезно думаешь, что мы чем-то лучше? — продолжал спрашивать Дрейк.
— Солдатствуешь? — спросил Павлухин с улыбкой.
— Конечно.
Встряхнув головой, он повел их дальше, но оставлять слова Кэла без ответа не собирался.
— По маленькой.
— Они выращивают себе пищу, не обедняя почву, и им не приходится постоянно менять свои участки. И где бы они ни добывали руду, они снова заполняют шахты. Все возвращают назад, потому что умеют быть благодарными Земле.
— Но они же… они всего лишь… — Доводы у Кэла иссякли.
— Это что за форма?
— Нет, Кэл, это мы глупые. Мы — «тупые животные». Выкачиваем все природные ресурсы… потребляем еще и еще… пока вдруг — бац, и они кончились, и тогда берем в руки палки и переходим на новое место, и начинаем все сначала. Нет, копролиты гораздо умнее… они живут в гармонии с окружающим миром. А вы и я… не приспособлены к окружающей среде, мы разрушители. Разве это не глупо?
— Иностранный легион, — пояснил Левка.
Следующие несколько километров они прошли в молчании. Уилл ускорил шаг, чтобы нагнать Дрейка, оставив Честера и Кэла позади.
— А фамилия-то… как правильно? Виндинг или Гарин?
— Что-то хотел спросить? — осведомился Дрейк прежде, чем Уилл поравнялся с ним.