Как-то мне пришла в голову удачная мысль. Я взял куплет из популярной в годы войны австралийской песенки \"Танцующая Матильда\", переделал заключительные строки, и теперь в исполнении местного трио, записанном на пленку, они звучали следующим образом:
...И в портфель сгребая деньги,Напевал Матильде так:– Потанцуем-ка, милашка,С этой песенкою в такт...
Каждую свою телевизионную программу я заканчивал коротеньким обращением \"специально для Веселого грабителя\", где сообщал какой-нибудь новый факт об азартных играх или организованном пороке в нашем штате. Под звуки \"Танцующей Матильды\" я поднимал бутафорский портфель и некоторое время держал его перед телезрителями. Меня нельзя было привлечь за клевету, ибо ни разу фамилия Янси не прозвучала с экрана, но все понимали, кого и что я имею в виду. Жители штата хорошо знали его портфель, как и черные записные книжечки Хьюи лет двадцать пять назад.
Телепередачи выставляли Янси в смешном свете и явно пользовались успехом. До меня стали доходить сведения, что наш бравый генерал основательно задет и начинает нервничать.
Я радовался и горел желанием наносить ему удар за ударом.
Но я понимал, что этого недостаточно, что исход борьбы могло бы решить лишь то, чем я владел и что никогда не осмелюсь использовать.
РОБЕРТ ЯНСИ
Джексон словно воткнул в меня нож и сейчас медленно его поворачивал, я же ничего, ровным счетом ничего не мог поделать. Больше всего на свете мне претило играть роль жертвы, а не нападающего. Вот и на войне, под огнем, я всегда думал, что если придется умереть, то лучше уж в яростной схватке, разя и сокрушая. Оказаться в положении мишени, быть связанным по рукам и ногам – для меня сущий ад, да и только.
– Подумай, какой сукин сын этот Джексон! – сказал я Аде. – Надоел он мне. Равно как и осточертело выглядеть дураком. \"Веселый грабитель\", а? Даже мои подчиненные, завидев меня, начинают улыбаться в рукав. Это же расшатывает дисциплину! Я уже не могу обходить своих клиентов с портфелем. С тех пор, как он начал эти передачи с \"Танцующей Матильдой\", мне пришлось заменить портфель чемоданом. \"Веселый грабитель\"... – передразнил я Джексона. – Сволочь!
Ада расхохоталась.
– В чем дело? Ты что, на его стороне?
– Не говори глупостей. Он ничего не может тебе сделать. Вспомни пословицу: \"Собака лает – ветер носит\".
– Начхал я на пословицы! Он причиняет мне кучу неприятностей.
– Терпи. Он и меня не обходит стороной, как тебе известно.
– Черта с два! Обходит, да еще как! Он травит только меня, а ты запрещаешь даже припугнуть его.
Ада улыбнулась и не без затаенной гордости ответила:
– А тебе и не удастся его напугать.
– Ты думаешь? Может, поспорим?
– Не имею желания. Надеюсь, не такой уж ты болван, чтобы пытаться пугать его. Тронь его пальцем – и завтра об этом узнает весь штат. Поднимется крик, что это наших рук дело.
– Как сказать. Люди привыкли уважать силу... – Я смачно ударил кулаком по своей же ладони.
– До чего же идиот! А теперь послушай меня. Не смей даже думать об этом. Оставь его в покое. Слышишь?
– Хорошо, хорошо. Не буду его трогать.
\"Сам-то не буду, – про себя добавил я. – Но не гарантирую, что не найдется кто-нибудь другой\".
Я вызвал к себе Рикко Медину и потолковал с ним.
– Человек надежный и умеющий молчать, понятно? – сказал я в заключение.
– Понятно, – кивнул Медина.
СТИВ ДЖЕКСОН
Я свернул с Ройял-стрит на свою улицу – узкий коридор между рядами приземистых мрачных домов. На следующем квартале улица оканчивалась тупиком и освещалась только падающим из окон светом: оба уличных фонаря не горели. Едва я свернул за угол, как по бокам у меня выросли двое неизвестных и чей-то хриплый голос прошептал:
– Тебе велено кое-что передать. Тебе велено передать, что ты слишком много болтаешь.
Вспыхнуло что-то красное, и я погрузился во мрак.
Пришел я в себя уже в больничной палате. За правым ухом, не переставая, тупо ныло, местами горело лицо, все тело пронизывала боль. С минуту я лежал, собираясь с мыслями и вспоминая. Я пришел к выводу, что надо мной основательно потрудились.
Около койки появилась сиделка в белом, спросила о моем самочувствии и сказала, что, как только я найду возможным, меня навестят журналисты. Я ответил, что нахожу это возможным уже сейчас, и сиделка, получив разрешение врача, впустила ко мне журналистов, которым я и рассказал, как и что произошло.
Потом я уснул. Когда проснулся, сиделка принесла специальный дневной выпуск вечерней газеты.
Набранный крупным шрифтом, ее заголовок сообщал: \"Зверское избиение телевизионного комментатора\".
В заметке говорилось: \"Комментатор телевидения Стив Джексон, ведущий кампанию против применения насилия в политической жизни штата, вчера вечером сам стал жертвой насилия\".
Несколько дней назад почти такая же мысль пришла мне в голову.
Потом я, по-видимому, опять уснул, а когда очнулся, в комнате было темно, белели только простыни на постели. Снизу доносился приглушенный гул уличного движения, приглушенный, потому что я проснулся где-то между полночью и рассветом. Черное небо за окном было усеяно, как и до моего прибытия в больницу, и до моего появления на свет божий, белыми точками звезд, удаленных от нас на миллионы световых лет. Нет, они были не такими, как прежде. Они менялись ежедневно, ежечасно, ежесекундно, и эти изменения аккуратно фиксировались в астрономических таблицах. При наличии таких таблиц, если умеешь ими пользоваться, можно, ориентируясь по звездам, управлять судном или самолетом.
Не знаю почему, но я вдруг вспомнил, что бедняга Томми Даллас побывал в больнице тоже с помощью Ады. Хотя я-то, пожалуй, оказался здесь не в результате прямого ее участия, а скорее по инициативе Янси. Возможно, Ада об этом ничего и не знала. Однако разве она и Янси не были чем-то единым? Значит, и она виновата.
Кстати, мы с ней тоже кое в чем были едины.
Небо светлело, но так медленно, что мне казалось, будто я смотрю замедленный фильм, на одной десятой скорости. Я мог бы ускорить движение, чувствовал я, или, наоборот, остановить пленку, мог бы перекрутить ее, куда хочу, вперед или назад.
Но я не стал ускорять или замедлять свой фильм. Я предоставил ему возможность идти, как он хотел, и небо совсем побледнело, а звезды исчезли прежде, чем меня сморил сон.
На третий день, когда уже после двенадцати я лежал, погруженный в залитое солнцем бездумье, на пороге палаты появилась сиделка и сообщила, что ко мне пришла миссис Киснерос.
– Пригласите ее, – сказал я и почувствовал, что сердце у меня встрепенулось, как у рыбака при виде рыбы на крючке.
Сиделка в белой шапочке на голове вышла, и сразу же в узком дверном проеме выросла фигура женщины в темном вязаном платье, с черными волосами, ниспадавшими на плечи, в темных очках и на высоких каблуках. Конечно, это была Ада Даллас.
Она прикрыла дверь, не отрывая от нее руки, и остановилась, не сводя с меня взгляда. Ее темные очки мешали мне видеть, что выражал этот взгляд.
– Привет, Стив! – прошептала наконец она.
– Здравствуй!
Она все еще не двигалась, словно примерзнув к месту.
– Должна ли я объяснять тебе? – по-прежнему шепотом спросила она, и я увидел, как на белой шее у нее начала пульсировать синяя жилка.
– Нет. Не должна.
– Я убью его! Я...
– Ты не сделаешь этого.
– Я проучу его!
– И этого ты не сделаешь. Ни убить, ни проучить, ни просто остановить его ты не в состоянии. И в следующий раз он подыщет другого исполнителя.
– Следующего раза вообще не будет. – Лицо Ады под черным париком казалось мертвенно-бледным.
– Не будет? Ты же знаешь, что будет.
– Клянусь, я собственными руками задушу того, кто тронет тебя хоть пальцем.
– Что ты, собственно, волнуешься? В конце концов, кто я такой? Это может произойти с каждым.
– Как тебе сказать? – Ада устало вздохнула, и я увидел, как поднялась и опустилась прикрытая черным платьем грудь. – В сущности, то, что творится у нас, происходит повсюду. Есть те, кто управляет, и те, кем управляют. За исключением...
– За исключением Янси, танков, маленького бакалейщика?
– Хватит терзать меня, Стив... Так вот, везде одно и то же, разница только в масштабах.
– Да, но масштабы тоже имеют значение.
– Я постараюсь...
– Теперь ты ничего не сделаешь, как ни старайся, – резко оборвал я.
Она молчала. Ее судорожное дыхание наполнило комнату.
– И все же попытаюсь. Но я пришла сюда не затем, чтобы ссориться. Я пришла узнать, как ты... чем я могу тебе помочь.
Ада подошла к койке, села, сняла очки и положила мне на лоб мягкую прохладную руку. Я закрыл глаза и погрузился в блаженное оцепенение, наслаждаясь теплом ее присутствия, ароматом ее духов, ее ласковым прикосновением.
Мы не шевелились и не произносили ни слова.
* * *
На следующей неделе после того, как я вышел из больницы, руководство телевизионной станции вручило мне револьвер и разрешение на него. По правде говоря, я не собирался пускать оружие в ход, но сама эта история послужила хорошей рекламой. Как только она получила огласку, число зрителей, которые регулярно смотрели мою программу, резко увеличилось.
Выступая по телевидению впервые после болезни, я ощущал непривычную тяжесть в заднем кармане брюк и какую-то неловкость и сумел побороть ее лишь перед самым концом передачи.
– Сам по себе тот факт, что головорезы избили комментатора телевидения, еще не важен, – говорил я в заключение. – Важно другое, а именно: оказывается, у нас могут изуродовать всякого, кто осмелится критиковать администрацию штата.
Дело идет к установлению диктатуры. Мы значительно ближе к ней, чем Германия в 1933 году. Итоги выборов у нас фальсифицируются в угоду покупателям-заказчикам; избирателей терроризируют и вынуждают голосовать по подсказке; отдельные личности, пользующиеся благосклонностью администрации штата, буквально распухают от прибылей. Движение, которое началось как крестовый поход против коррупции, само превратилось в циничную и продажную силу.
После окончания программы, просматривая вечерние ленты с телетайпов, я наткнулся на такое сообщение:
«МОБИЛ (АП). Скелет, найденный здесь около года назад, принадлежал, как установлено в предварительном порядке, некоей Бланш Джеймисон, темной личности из местных».
Я перечитал ленту несколько раз, и мне показалось, что я наконец-то нашел способ избавить Аду от Янси. Если она еще хотела избавиться от него, в чем я сильно сомневался. Во всяком случае, попробовать не мешало.
Для телезрителей нашего штата сообщение в газете особого интереса не представляло, но все же я включил его в бюллетень телевизионных новостей, передававшихся в десять часов вечера. Надеясь, что генерал Роберт Янси сидит в этот момент у телевизора, я прочитал заметку и многозначительно взглянул на телекамеру.
РОБЕРТ ЯНСИ
Она не ворвалась в мой кабинет подобно циклону, а, наоборот, вошла медленно, как волна прилива. Осторожно прикрыла дверь и уставилась на меня. Я сидел за письменным столом.
– Если ты сделаешь это еще раз, если ты когда-нибудь попытаешься снова дотронуться до него, я убью тебя, – тихо проговорила она.
– Милочка! – Я отложил карандаш. – Неужели ты думаешь...
– Я ничего не думаю. Но если ты посмеешь снова прикоснуться к нему, считай себя покойником.
Тут уж я не мог не возмутиться.
– Этот негодяй сам готов вогнать нас в гроб, а ты ведешь себя так, словно по уши влюблена в него.
– Да, – ответила она, не сводя с меня взгляда. – И советую запомнить мои слова.
Она вышла из кабинета так быстро, что я не успел ответить и лишь растерянно посмотрел на захлопнувшуюся дверь.
Если Ада надеялась, что я буду сидеть сложа руки и молча наблюдать, как он издевается надо мной, она здорово ошибалась.
Затем наступил день, когда я получил следующую \"посылку\". Как мне казалось, я ожидал ее уже несколько лет, забыл, сколько, целую вечность. Ждал и уже начал надеяться, что она вообще не придет... Нет, неправда, вся моя жизнь стала одним ожиданием, ибо я знал, что \"посылка\" придет.
И она пришла.
Я чувствовал себя... Впрочем, не знаю, как я себя чувствовал. Пожалуй, почти так же, как в то утро, когда под артиллерийским обстрелом готовился выскочить из окопа и броситься в атаку. Но огонь вдруг прекратился, война кончилась, и уже не надо было бросаться в атаку. Я был спасен, но наступившее затишье стало для меня концом света. Вместе с последними выстрелами мир, показалось мне, утратил свою реальность.
Правда, то, что я испытывал сейчас, было несколько иным. Что-то кончалось для меня, но война продолжалась, и моему ожиданию конец пока не наступил. Пришла очередная \"посылка\" – и только. Очередная, но не последняя.
Это были три абзаца в очередном номере мобилской газеты.
В них говорилось:
\"Сегодня полиция сообщила, что ей, видимо, удалось выяснить, кому принадлежал скелет, найденный около года назад в заливе поблизости от города.
Предполагается, что это останки Бланш Джеймисон, 51 года, владелицы фешенебельного дома терпимости, переселившейся, как считалось ранее, в Калифорнию.
По мнению полицейских, Джеймисон стала жертвой междоусобной грызни гангстерских шаек. Следствие продолжается\".
Все-таки, оказывается, не все еще кончилось!
Я немного испугался. Более того, у меня появилось такое чувство, будто какая-то шестеренка встала на место и колеса завертелись. И я обрадовался. Вот это-то меня и напугало.
Четыре слова не выходили у меня из головы: \"междоусобная грызня гангстерских шаек\", \"междоусобная грызня гангстерских шаек\", \"междоусобная грызня гангстерских шаек\"...
Вот что должно спасти нас!
В самом деле, если убийство в Мобиле – результат грызни гангстерских шаек, как они свяжут его с губернатором Луизианы? Или начальником полиции этого штата?
И тем не менее я знал, что по-прежнему не перестану ждать \"посылки\". Не перестану ждать, пока... Но мне не нужно это \"пока\". Я не хотел думать об этом \"пока\"!
ТОММИ ДАЛЛАС
После избиения Джексона я решил, что теперь нет смысла ожидать очередной выборной кампании, что надо немедленно использовать имеющиеся у меня материалы. Сейчас Ада особенно уязвима. Случай с Джексоном и мои документы заставят даже раболепствующее перед ней законодательное собрание сместить Аду с поста губернатора и привлечь к уголовной ответственности.
Вот почему следовало немедленно передать Джексону мои материалы.
Говоря по совести, мне казалось, что, когда наступит этот момент, я буду чувствовать себя на вершине мира, упиваться сознанием того, что скоро сквитаюсь с ней за все.
Однако ничего похожего я не испытывал.
Наоборот, мне было неприятно. Я помнил выражение ее лица и ее голос, когда она сказала: \"Кто, по-твоему, удержал определенных людей от поездки в Сент-Питерс, когда ты там громил всех и вся?\"
Нет, нет, нельзя поддаваться на ее уловки! Я знаю, что нужно делать, и я это сделаю.
Мы договорились с Джексоном, что встретимся в конце недели.
СТИВ ДЖЕКСОН
На следующий день, передав в вечернем бюллетене телевизионных новостей сообщение о Бланш Джеймисон, я отправился в Батон-Руж, чтобы после встречи с Адой повидать Роберта Янси. Вряд ли он так сразу и капитулирует, и потому я хотел предупредить Аду, что ей пока ничего не угрожает. Возможно, она понимала это и без моего предупреждения, но нависшая угроза могла встревожить ее, вызвать опасение, что я перестараюсь и, разоблачая Янси, невольно подведу и ее. Я собирался рассказать Аде о своих подлинных намерениях и попросить ее не беспокоиться. Я понимал, на какой риск иду: стоило ей передать наш разговор Янси, и все мои планы будут сорваны.
Маленькая секретарша Ады (принятая на эту работу, наверно, за свою непривлекательность) зло посмотрела на меня, когда я появился в приемной, и совсем ощетинилась, когда по внутреннему телефону получила распоряжение пропустить меня к губернатору.
Ада, как всегда, держалась спокойно, и, как всегда в ее присутствии, я почувствовал какое-то напряжение и неловкость, словно я провинился перед ней, а она милостиво меня прощает.
Я рассказал, что привело меня к ней.
– Я не хочу, чтобы ты беспокоилась, – заключил я.
– Ты думаешь, я и в самом деле беспокоюсь? – улыбнулась она.
– Не знаю... – Я помолчал. – Буду признателен, если ты ничего не... – Я не закончил фразы.
– Я ничего ему не скажу.
Я поднялся на этаж выше, в кабинет Янси. Меня сразу же пропустили к нему.
Я почти не сомневался, что он смотрел телепередачу, основательно струсил и обязательно захочет выяснить, как далеко заходит моя осведомленность.
Янси сидел за столом, делая вид, что поглощен составлением какой-то бумаги; его русые волосы были тщательно расчесаны на пробор.
– Минуточку, – холодно сказал он, потом быстро поднял взгляд, и хохот его металлом загромыхал по комнате: – Носите его так, чтобы побыстрее выхватить, да?
Губы его искривились в ухмылке, когда он заметил, что револьвер при мне. А меня поразило его лицо: постаревшее, уже не гладкое, как прежде, а изрытое морщинами от постоянного внутреннего напряжения.
– Вот именно, – с напускной небрежностью ответил я, чувствуя, что краснею.
– Что вам нужно? – сухо осведомился Янси, сверля меня тяжелым взглядом.
– Вы смотрели мою программу вчера вечером?
– Возможно, смотрел, возможно, нет. А в чем дело?
Он не спускал с меня глаз, как затравленный, но все еще смертельно опасный зверь.
– Вы слышали сообщение о Бланш Джеймисон?
Я должен был признать про себя, что выдержки ему не занимать: ни один мускул не дрогнул на его лице.
– Не помню. Я слишком внимательно слушал вашу песню о... портфеле.
– Я упомянул в своей программе, что найденный в Мобиле скелет принадлежал Бланш Джеймисон – хозяйке тамошнего дома терпимости.
Янси пожал плечами. Как мастерски он владел собой – даже не находил нужным протестовать!
– Никогда о ней не слышал. Ну, а теперь к делу. Зачем вы пришли?
– Хочу предложить сделку.
– А я-то считал, что вы боитесь всяких сделок как черт ладана.
– На этот раз не боюсь.
– Вероятно, что-то очень уж интересное. – Он натянуто улыбнулся. – Что же именно? – В голосе зазвучал металл.
– Я хочу, чтобы вы ушли в отставку.
Янси начал смеяться.
– Если вы согласитесь уйти в отставку, я ни единым оловом не стану упоминать в своих программах ни о Бланш Джеймисон, ни о виновниках ее смерти.
Янси перестал смеяться.
– А если уж я начну приводить кое-какие подробности, то буду вынужден сообщить вот что...
И я рассказал то, что мне в свое время сообщила Ада.
На этот раз смех Янси прозвучал явно натянуто.
– Только попытайтесь... Попробуйте – и немедленно окажетесь в тюрьме. Попытайтесь, и тогда вам долго, очень долго не видать света белого. Попробуйте!
– Я говорю вполне серьезно, и перестаньте грозить. У меня есть все необходимые доказательства.
Смех стих.
– И вы считаете, что кто-нибудь согласится выслушать подобный вздор?
– То, чем я располагаю, заставит выслушать.
– Что? – вырвалось у него, как пуля.
– Скоро сами убедитесь, если не захотите заключить сделку.
– Вы псих. Попробуйте выступить с этой чепухой – и мне придется посылать вам рождественский подарок прямо в тюрьму. Мне придется это делать двадцать лет подряд.
– Что ж, если так... – Я направился к двери. – Не пропускайте моих программ.
Я покинул кабинет Янси, спустился по широким белым ступеням, прошел через зеленый сад мимо бронзового богоподобного Лонга и нашел свою машину. Уже сидя в ней, я взглянул через ветровое стекло на белую башню Капитолия, закрывавшую чуть ли не полнеба. Потом я вывел машину со стоянки и направился в Новый Орлеан.
Откровенно говоря, никаких доказательств у меня не было, про преступление я знал лишь со слов Ады, но воспользоваться ее откровенностью не хотел.
Оставалось лишь надеяться, что мой блеф достигнет цели.
РОБЕРТ ЯНСИ
Через окно я наблюдал, как он идет по белым дорожкам, пересекающим зеленую лужайку. Отсюда он выглядел особенно худым и совсем безвредным. Потом я вышел из кабинета, спустился по лестнице и направился к Аде, стараясь не спешить.
Войдя в кабинет, я плотно закрыл за собой дверь и немного постоял, держась за ручку. Я часто дышал, не то от быстрой ходьбы, не то еще от чего.
– Ведь говорил же я! Говорил тебе! – воскликнул я. – Сейчас он требует, чтобы мы убирались отсюда, иначе грозится посадить нас на электрический стул. И у него есть все, что для этого надо. Это ты рассказала ему? Ты, ты!
Ада скользнула по мне равнодушным взглядом. Лицо ее застыло, словно ей было наплевать на мое возмущение, словно я ничтожная помеха, от которой можно избавиться одним щелчком.
– Прекрати-ка истерику и потрудись вести себя как подобает. Разумеется, я ничего ему не говорила. Не считай меня за дуру. Лучше расскажи, в чем дело. Он что, собирается выступить с разоблачениями?
– Да, собирается. И располагает необходимыми сведениями. Он знает все подробности. Он знает то, что знаем только мы с тобой. Но я-то ничего ему не рассказывал!
– А я уже говорила тебе, что тоже ничего не рассказывала. – Ее спокойствие раздражало меня больше всего. – Он знал Джеймисон по Мобилу, знал, чем она занималась. Возможно, он как-нибудь увидел ее в Капитолии и, сопоставив отдельные факты, пришел к правильному выводу. Возможно, наконец, она сама что-нибудь рассказала ему еще при жизни. В газетах он прочел, кому принадлежат найденные останки, а все остальное – его догадки, не больше. – Она немного помолчала и добавила: – Не думаю, чтобы он что-то предпринял.
Это прозвучало у нее совсем не убедительно.
– Вот как! Она не думает! Ты не думаешь, что он начнет болтать в своем очередном выступлении по телевидению?
– Да, не думаю.
– Ты просто не в своем уме. Постой-ка! Ну да! Ты втюрилась в парня, который испортит тебе всю жизнь да еще, того гляди, отправит на электрический стул.
Ада наблюдала за мной с бесстрастным лицом.
– Не надейся, я не буду сидеть сложа руки и ждать, когда он меня отправит на электрический стул. Постараюсь, чтобы о нем хорошенько позаботились.
Лишь теперь мои слова по-настоящему задели ее. Она вскочила со стула, обошла вокруг стола и остановилась около меня. Лицо ее пылало.
– Только этого нам не хватало! – прошипела она. Ее голос вонзался мне в душу, как тогда в холле. – Если ты выкинешь какой-нибудь идиотский номер вроде того избиения, тогда-то уж нам действительно не расхлебать каши... – Она остановилась и дважды глубоко вздохнула. – Сиди, жди и моли бога, чтобы пронесло. А не хочешь – убирайся. – Она немного успокоилась и уже обычным тоном закончила: – Впрочем, я уверена, что он будет молчать.
– А если заговорит, тебе тоже несдобровать.
– Как видишь, я пока не трясусь от страха, – насмешливо ответила она.
Я понял, что дальнейший разговор бесполезен. Мне оставалось сделать вид, что я согласился с ней, и действовать втихомолку. Но сразу согласиться было бы неосторожно – она тут же заподозрила бы неладное.
– Почему ты уверена, что он промолчит? Он тебе что-нибудь говорил?
– Да, говорил, – резким тоном подтвердила Ада. – Он говорил, что я должна уйти в отставку. Что еще, по-твоему, он мог сказать мне?
– Может, нечто большее, чем сказал мне.
– Дурак!
– Хорошо, хорошо! Хочу только надеяться, что ты отдаешь себе отчет в своих поступках.
По выражению ее лица я понял, что она поверила мне. Теперь предстояло приняться за дело.
ТОММИ ДАЛЛАС
Я никак не мог решить, правильно ли поступлю, если передам Джексону фотоснимок и добытые разными путями сведения.
Пока материалы у меня, я мог делать с ними все, что хочу. Передав их Джексону, я лишусь возможности действовать самостоятельно. И вообще, чем больше я размышлял, тем больше убеждался, что не испытываю того удовлетворения, на которое так надеялся еще недавно. Все выглядело совсем иначе, чем раньше.
Иногда я спрашивал себя: а не известно ли Джексону и без меня о Мобиле и об Аде? Он когда-то был влюблен в нее. Не странно ли, что он критикует не ее лично, а ее действия как губернатора?
Возможно, он и не подумает использовать мои материалы. Вот почему я колебался. Да, да, правильно! Я не верил, что он воспользуется ими.
Подожду. Я тут же позвонил Джексону и отменил встречу. Передо мной открывалось немало возможностей, и я мог выбирать любую из них.
СТИВ ДЖЕКСОН
Моя угроза не достигла цели. Но я решил идти до конца и начал тщательную подготовку. Оканчивая передачу, я всякий раз говорил:
\"Смотрите эту программу 8 ноября. Она будет передаваться со ступеней Капитолия\".
По моей просьбе Спенсер как-то напечатал на целой полосе своей газеты следующее сообщение:
\"Комментатор телевидения обещает выступить в ноябре с сенсационным разоблачением\".
Телевизионная станция поместила в других газетах такое объявление:
«Не пропустите передачу Стива Джексона из Капитолия, и вы будете потрясены, как никогда в своей жизни!!!»
Объявление в разных вариантах повторялось в течение двух недель. Я позвонил Янси и предупредил:
– У вас остается только две недели.
– Вам, по-видимому, очень по душе наша каторжная тюрьма, – ответил он.
Разумеется, я подготовил кое-что взамен обещанного разоблачения на тот случай, если блеф сорвется. Замена была не так уж плоха: молодой гангстер, рассорившийся со своей бандой из юго-восточной Луизианы, согласился выступить по телевидению с показаниями о том, что бандиты действовали в сговоре с Янси. Он соглашался дать показания публично и под присягой. Таким образом, я обеспечил себе пути отступления. Но ведь не того мне хотелось. Нет, это не был Армагеддон.
РОБЕРТ ЯНСИ
Я встретился с Рикко Мединой.
– Уж больно трудное дело, генерал, – ответил он. – Пожалуй, такое трудное, что придется отказаться.
– Отказаться? И не думай.
Медина прекрасно знал, что он у меня в руках, и потому, пожав плечами, ответил:
– Ну что ж... Посмотрим, что можно сделать.
Я не убийца. Я никого не хотел убивать. Даже этого сукина сына, который из кожи лез вон, чтобы отправить меня на электрический стул. Убивал его не я. Он сам себя убивал. И тут уж я ничего не мог поделать.
Шесть дней спустя в заранее условленное время я позвонил Медине из телефона-автомата (он ждал моего звонка в будке другого автомата).
– Не выгорает, хотя мы старались, – сообщил он. – Нам так и не представилась возможность сработать наверняка. Его здорово охраняют. До восемнадцатого нам не успеть.
Медина, похоже, говорил правду.
– Тогда забудь об этом.
Я и расстроился, и почувствовал облегчение. Нет, нет, он должен умереть, но я не хотел еще одной смерти на своей совести, и потому неудача Медины не столько огорчила, сколько обрадовала меня. Тем не менее Джексон вычеркнул себя из списка живых. При мысли о том, что теперь мне самому придется браться за дело, чувство облегчения мгновенно испарилось. Не лежала у меня душа к подобным занятиям. Я не убийца. Я неплохой малый, когда мне дают возможность доказать это.
Однако иного выхода не существовало, предстояло приниматься за работу самому.
Задача была не из легких. Дня два я ломал голову и в конце концов принял решение.
Самое лучшее – ликвидировать его прямо на лестнице Капитолия еще до того, как он раскроет рот. И сделать это так, чтобы ко мне не тянулось абсолютно ни одной ниточки. Тщательный расчет, исключительная точность исполнения. В общем, я встретился с труднейшей проблемой из тех, что мне доводилось когда-либо решать.
СТИВ ДЖЕКСОН
До передачи оставалось всего три дня, и я уже почти не сомневался, что моя затея лопнет как мыльный пузырь. Возможно, Ада рассказала Янси о моем обещании ни единым словом не упоминать о событии в Мобиле, и тот перестал думать о капитуляции. Теперь я уже сожалел о своей откровенности с Адой. Однако снова поступил бы так же, если бы представилась возможность. Игру надо было доводить до конца. Я поручил техникам и операторам телевизионной студии подготовить аппаратуру для переброски в Батон-Руж.
РОБЕРТ ЯНСИ
Дня за два до того, как Джексон должен был выступить по телевидению, ко мне в кабинет зашла Ада.
– Уверена, что тебе не дает покоя одна мысль, – заметила она. – Так вот, выбрось-ка ее из головы.
– Не понимаю, о чем ты говоришь, лапочка, – удивился я.
– В таком случае извини. Но все-таки послушайся моего совета, лапочка.
Через пять минут после ее ухода я снова все тщательно прорепетировал. Такие прикидки я проделывал уже четвертый день подряд. В оставшееся время собирался проделывать дважды в день. К вечеру восемнадцатого я должен был довести исполнение до полного совершенства.
На этот раз мне потребовалось шесть минут.
ТОММИ ДАЛЛАС
Итак, тянуть дальше не имело смысла, наступило время использовать то, что у меня имелось. Хватит предаваться бесконечным размышлениям, какой способ лучше, а какой хуже. Надо остановиться на чем-то одном.
Я еще раз мысленно перебрал все возможности и в конце концов решил, что выбрал и способ, и человека и что оба они отвратительны. Его звали Хауард Мастерс, и был он известен как отъявленный негодяй.
Лет десять назад его с треском выгнали из одной приличной газеты, и с тех пор он выполнял всякие грязные поручения, за которые постеснялся бы взяться иной отпетый мерзавец. Вот я и хотел с его помощью протащить в газеты сообщение о том, что теперешний губернатор Луизианы в свое время зарабатывала на жизнь проституцией. Мастерс называл себя специалистом по контактам с публикой, однако все настоящие специалисты в этой области открещивались от него, как от сатаны. Тем не менее жил он не хуже всех прочих.
Ровно в три часа дня он появился у меня в кабинете. Выглядел он вполне прилично: густые седые волосы, очки в позолоченной оправе, дорогой темно-синий костюм, солидная осанка. Но лицо... Достаточно было взглянуть на него, чтобы сразу понять, что человек с этим застывшим, как у мертвеца, лицом способен на все.
Возможно, я не сумел скрыть своего отвращения – он даже не попытался протянуть мне руку, ограничившись легким кивком.
– Здравствуйте, господин губернатор.
– Всего-навсего шериф. Присаживайтесь.
Мастере, слегка подтянув на коленях брюки, скромно сел и положил ногу на ногу.
– Что ж, господин шериф, из нашего телефонного разговора я понял, что вам могут понадобиться мои услуги.
Он говорил вежливо и не спеша, тщательно подбирая слова.
– Возможно, – подтвердил я. – Я располагаю информацией, которую хотел бы довести до сведения общественности, и для этого мне нужен надежный человек.
– Да? – Все тот же вкрадчивый, вежливый тон. – По-моему, я считаюсь довольно надежным. – Он слабо улыбнулся.
– Знаю. – Я тоже старался говорить вежливо и бесстрастно, но каждое слово звучало у меня так, что другой на его месте счел бы себя оскорбленным. Мастере же, видимо, не обращал на это внимания.
– Так что представляет собой ваша информация, мистер Даллас?
– Она у меня вот здесь.
Я открыл ящик стола и взглянул на лежавший сверху тот снимок Ады в черном парике и подколотые к снимку бумаги. Я опустил руку в ящик. Нет, я определенно не испытывал никакого удовлетворения. Мысленно видел я, как достаю снимок, как передаю его Мастерсу, как он берет его и уходит, а вместе с ним и то, что должно погубить Аду раз и навсегда.
Я сделал вид, что роюсь в ящике и не нахожу того, что ищу. Я бы не сумел объяснить, почему поступаю так. Нужно всего лишь протянуть руку, передать ему фотографию и бумаги – и все задуманное исполнится. Я расквитаюсь и с ней, и с Сильвестром, и с Янси. А заодно и с Мастерсом. Он тоже из одной с ними компании.
Я подержал в руке снимок, разжал пальцы и задвинул ящик, потом для вида стал рыться в других ящиках. Мастере с насмешкой наблюдал за мной.
– Не могу найти, – проговорил наконец я. – Видимо, оставил дома, в сейфе.
– Да?
– Я позвоню вам, как только найду.
– Понятно. – Я взглянул на него: он действительно понял. Он встал. – Что ж, господин губернатор... простите, шериф, если найдете, свяжитесь со мной, вы знаете, где меня найти.
Показав мне спину в хорошо сшитом синем костюме, он вышел в дверь именно так, как я себе мысленно представлял, – правда, без той бомбы, которая могла бы взорвать Аду.
Как только дверь за Мастерсом закрылась, я взял снимок в руки, тоже встал и пошел в уборную.
Я разорвал его сначала пополам, потом на четыре части, а потом на клочки и, бросив в унитаз, спустил воду. И смотрел, как вода втягивает их в воронку, кружит и, булькая, уносит навсегда.
\"Вот и разлетелись как дым твои планы мщения, идиот!\" – подумал я. И тем не менее я почувствовал огромное облегчение, словно человек, которому сообщили, что приговор о пожизненном тюремном заключении отменен.
СТИВ ДЖЕКСОН
Ранним вечером, когда небо еще голубое, а солнце уже желтое, мы подъехали к Капитолию и начали готовиться к телевизионной передаче. Никто не пытался помешать нам. Либо Янси получил от кого-то хороший совет на сей счет, либо у него самого хватило ума понять, что любая попытка сорвать мое выступление только придаст событию еще более сенсационный характер.
Я помог операторам и техникам выгрузить из машины тяжелое оборудование. Больше мне нечего было делать, и я стал наблюдать, как солнце – большой алый шар на ниточке – медленно опускается за верхушки деревьев и крыши. Освещенные его лучами, ярко зеленели лужайки вокруг Капитолия. Время от времени я бросал взгляды на белую башнеобразную громадину этого здания, отвесно вздымавшегося в розоватую голубизну неба. Посыпанные белым песком дорожки прорезали лужайки там и сям и обегали статую Хьюи Лонга.
Он стоял, устремив бесстрастный взгляд в пылавшее на западе небо. А когда закат погас и небо из голубого стало серым, а потом фиолетовым, луч никогда не выключавшегося прожектора вытянул, залив желтым светом, фигуру Лонга, неподвижного, как языческое божество.
Начало темнеть. Я наблюдал за бесконечной возней техников с камерами, прожекторами и проводами, чувствуя себя далеким и отрешенным от того, что они делали. Между тем они делали это для меня. И камеры и прожектора скоро нацелятся на мое лицо; я был причиной суеты, происходящей на ступенях Капитолия. Вероятно, подумал я, вот так же отчужденно приговоренный к повешению взирает на то, как плотники вбивают последние гвозди в его виселицу. Но мне нечего было бояться, никто не собирался меня вешать. Потом я попытался представить себе, что я палач. И у палача, и у его жертвы ощущения в этот миг были бы одинаковы. Да, да, в этот миг, но, конечно, не в самый последний.
В небе уже зажигались первые звезды. Близилось время передачи.
Я обрадовался, когда один из техников крикнул:
– Стив, подойди ближе! Нам нужно проверить установку камер и освещения.
РОБЕРТ ЯНСИ
Я наблюдал за ними из окна кабинета. Худой и высокий Джексон прохаживался по ступенькам лестницы; хрупкий и беззащитный, он представлял собой прекрасную мишень. Но время моего алиби еще не наступило.
Был момент, когда Джексон повернулся ко мне спиной, и я мысленно отметил меж его лопаток нужную точку. Около минуты он стоял неподвижно, словно нарочно подставлял спину, и в эту минуту я испытывал к нему такую нежность, какую испытываешь только к женщине. Потом он переменил место, мишень исчезла, и Джексон снова превратился в человека, готового отправить меня на электрический стул.
СТИВ ДЖЕКСОН
Внезапно вспыхнули прожектора, и все передо мной запылало ослепительным желтым пламенем. Я невольно зажмурился, а когда снова открыл глаза, прожектора уже мне не мешали, и я смотрел на белые ступени лестницы.
– Прекрасно! – заметил режиссер передачи. – Стой на этом же месте, когда мы включим камеры.
– Сколько еще ждать? – спросил я.
Он взглянул на часы:
– Полчаса.
Я подумал, что можно было бы открыть бронзовые двустворчатые двери, войти в вестибюль с высоким потолком и из будки телефона-автомата позвонить Янси в последний раз. Я взялся за ручку двери, но дверь оказалась на замке. Несколько секунд я рассматривал выбитые на бронзе и казавшиеся черными в свете прожекторов рисунки. Не попытаться ли проникнуть в здание через запасной вход? Нет, на это у меня уже не оставалось времени. Я отошел от двери и снова вступил в бледный круг света.
РОБЕРТ ЯНСИ