– Стало быть, милорд, вы твердо намерены немедленно отправиться в Святую Землю?

– И туда тоже, но не сразу, – ответил Ричард. – Я дал слово рыцаря королю Филиппу, что воссоединюсь с ним во Франции на Пасху, и вслед за тем мы выступим. Из оставшейся суммы мы должны вычесть шестнадцать с лишним тысяч фунтов, которые полагаются Филиппу по условиям июльского соглашения, заключенного с ним в Жизоре. Такова была цена его отказа от прав на земли, которые он отнял у моего отца в Аквитании и Пуату. Несомненно, милорд верховный судья, что вы не принудите меня нарушить клятву или отказаться от креста, который я принял много лет тому назад?

– Ваш отец тоже принял крест, милорд, – упрямо заявил Гленвиль. – Но он осознавал, что интересы его собственного королевства превыше всего. Я сам принял крест четыре года назад, однако я чувствую, что Англия в начале нового правления нуждается в тех, кто разбирается в государственных делах.

– Гленвиль, ни за что на свете я не хотел бы помешать тебе исполнить свой долг по отношению ко Гробу Господню, – задумчиво сказал Ричард. – Тебя будет трудно заменить кем-то другим. – Он повернулся к канцлеру. – Уильям, – вкрадчиво проговорил он, – отметь, что я освобождаю Гленвиля от его обязанностей по отношению к короне за возмещение в размере… хмм… пятнадцати тысяч фунтов.

Лонгчемп кивнул и сделал знак секретарю. Бывший верховный судья с мрачным видом сел на свое место.

– Это поможет расплатиться с Филиппом, – продолжал Ричард, улыбаясь с откровенной насмешкой. – У меня уже есть пара достойных претендентов на пост верховного судьи. Дорогой Гленвиль, чтобы заменить вас, понадобятся двое. – Он вновь протянул руку, и канцлер подал ему стопку пергаментной бумаги. – Этими указами я назначаю отныне Уильяма из Мендвиля, эрла Эссекса, и Хью дю Пьюзе, епископа Даремского, на пост верховного судьи, дабы они совместно исполняли обязанности. Далее, в знак моего благоволения, а также ввиду его высокой должности, я отныне жалую Хью дю Пьюзе титул эрла Нортумберлендского.

Епископ, холеный человек, с коротко остриженными волосами и худощавым лицом, улыбаясь, поднялся со скамьи, стоявшей прямо напротив помоста.

– Я признателен вам, милорд, – сказал он.

– Да, Хью, у тебя будет возможность выразить свою признательность в более явной форме, – промолвил Ричард. – Насколько я помню, ты принял крест, и посему должен понять, что это ставит меня в затруднительное положение. Ты мне нужен здесь, дома, и в то же время я не могу отказать тебе в праве исполнить свой обет принять участие в крестовом походе.

В зале воцарилось молчание, и епископ медленно опустился на скамью. Ричард быстро просмотрел бумаги, которые он держал в руках.

– Случайно, – весело возвестил он, – у меня оказалась жалованная грамота его святейшества Папы Климента, дарующая освобождение от крестового обета всем тем, кто, по моему мнению, нужен дома для ведения дел королевства.

Он поднял голову и ласково посмотрел на собравшихся.

– Необходимо понять, – продолжил он свою речь, – что в подобных случаях нужна компенсация. Хью, мой дорогой друг, уверен, ты сможешь собрать десять тысяч фунтов, ибо именно в такую сумму обойдется освобождение от бремени долга.

Епископ широко улыбнулся, так как он ожидал услышать совсем уж непомерную цифру.

– Охотно, дорогой кузен, – сказал он. – Это стоит того, чтобы на собственном опыте убедиться в действенности магии королевского величества.

Брови Ричарда взметнулись вверх.

– Магии? Я не понимаю.

– Ну как же, прямо на наших глазах вы превратили меня, старого епископа, в новорожденного эрла, – сказал дю Пьюзе.

Последовал громкий взрыв смеха. Расхохотался и Ричард.

– Хорошо, хорошо, – наконец вымолвил король, – ныне, когда лед сломан, надеюсь, всем ясно. Но вы можете засвидетельствовать моей казне свою признательность за то, что вы благополучно остаетесь дома, в своих диоцезах[116], аббатствах или замках. И до конца недели, пожалуйста. Крестовый поход, друзья мои, обойдется нам недешево. Я должен иметь в казне на военные нужды внушительную сумму, достаточную для ведения настоящей войны. Это будет отнюдь не сорокадневная стычка между феодами. Тем из вас, кто идет на Восток, предстоит осесть там, пока мы не отвоюем Гроб Господень и полностью не сломим силу сарацинскую.

Его добродушие в один миг исчезло, лицо сделалось суровым. Он с такой силой ударил огромным кулаком по ручке кресла, что дерево затрещало.

Архиепископ Руанский, воздев узкую, белую руку горе, заговорил:

– Я восхищаюсь вашим пылом христианина, милорд. Но, возможно, не стоит доводить до крайности свое духовное рвение. Несомненно, королевство, лишившееся своего короля, подобно обезглавленному телу, и, наблюдая, как обильно вытекает из раны сок жизни, сиречь кровь, мы видим, как умирают все его члены и наступает конец существованию. Если вы назовете срок своего отсутствия и если оно продлится, предположим, более года, то какие злоупотребления, какая угроза соперничества, какой распад, какой…

– Пощадите, преподобный сэр, – вмешался Ричард. – Еще одно слово, и у меня начнется страшная головная боль. Я оставлю хороших управителей вместо себя. В их числе, помимо двух верховных судей, останутся Уильям Маршал, эрл Страйгл, к которому вы все относитесь с восхищением и уважением, Джоффри Фитц-Питер, Уильям Бреуерр, Роберт из Уитфилда и Роджер Фитц-Рейнфрид. Вам также следует понять раз и навсегда, что я не намерен возвращаться домой до тех пор, пока не исполню своего обета. Я не говорил, что отправляюсь воевать с Саладином. Я обещал пойти в Святую Землю и освободить ее и Гробницу Господа нашего из рук неверных. Есть лишь один путь исполнить обет – это наголову разбить орду свирепых варваров, рассеять их войско и уничтожить их могущество. В прошлом были совершены вопиющие ошибки. Раньше крестоносцы заключали перемирие с неверными. Они вступали с ними в соглашения и довольствовались покорением небольших земель в Сирии или Палестине. И что происходило? Сильный правитель, подобный Саладину, имел возможность оправиться от поражений, собраться с силами, разделить крестоносцев, нанести удар за ударом и, наконец, разбить их.

На Востоке лежит целая империя, которую нужно завоевать, друзья мои. Папа Урбан II осознал это еще в 1095 году. Разве не сказал он в Клермоне: «Следуйте вперед за Гробом Господним, отнимите землю у проклятых безбожников и сделайте ее своей. Та страна, текущая млеком и медом, изобильна богатствами превыше всех остальных, как если бы была она раем обетованным». Да, я слышу, как вы причмокиваете губами. Глупцами были те, кто потерпел там поражение. Нет, не смотрите с таким изумлением: именно глупцами, как Людовик Французский, позволивший вовлечь себя в поход на Дамаск. То было совершенно бессмысленное предприятие. Или Балдуин, который заключал перемирия так же быстро, как и нарушал их, или Ги де Лузиньян, допустивший, чтобы его заманили в ловушку в скалах Хаттина[117], – Господь Всемилостивый! Вообразите, какая глупость: быть отрезанным от источников воды и попасть в окружение на голых скалах! Одному Богу известно, зачем он отправился туда. Неудивительно, что, когда сарацины захватили его рыцарей, они все лежали распростертыми на земле; ни один не был ранен, все они просто обессилели. Что еще можно было ожидать от таких болванов: естественно, они потеряли все, что было завоевано в Первом крестовом походе…

Его лицо пылало; взгляд широко открытых глаз устремился куда-то в даль, лишь одному ему ведомую. Оскаленные зубы так и сверкали в бороде.

– Я овладею этой империей, – сказал он. – И я удержу ее. Больше нет места переговорам с сарацинами. Я не буду заключать с ними соглашений. Я их уничтожу. Но для этого мне нужны деньги. Я готов продать что угодно, только бы получить их. Я готов выслушать любые разумные предложения. Открыт доступ ко всему: плодородные земли, королевские привилегии, земли королевского домена, льготы – что пожелаете, если у вас есть деньги. Господь свидетель, я бы продал Лондон, если бы смог найти покупателя.

Когда он закончил речь, раздались довольно громкие аплодисменты, а вслед за тем в зале поднялся гул возбужденных разговоров, пока гофмейстер не ударил несколько раз об пол своим жезлом и не восстановил тишину.

– Есть ли еще вопросы, прежде чем я продолжу и перейду к обсуждению некоторых частностей? – спросил Ричард.

Архиепископ Кентерберийский был столь же румяным и дородным, насколько архиепископ Руанский – бледным и костлявым. Он сказал:

– Милорд, до меня дошли воистину тревожные слухи, будто вы намерены использовать определенное оружие, оружие настолько ужасное, что я с трудом заставил себя упомянуть о нем.

– Вы имеете в виду арбалеты? – спокойно уточнил Ричард.

Архиепископ опустил уголки рта, выражая свое неодобрение.

– Точно. Арбалеты. Я слышал, поговаривали, будто вы собираетесь купить несколько тысяч таких приспособлений. Я был бы признателен, если бы вы подтвердили, что слух неверен.

– Слух неверен, – ответил Ричард. Архиепископ опустился на место, спрятав руки в рукавах сутаны.

– Я не собираюсь покупать несколько тысяч арбалетов, – продолжал Ричард. – Я намерен нанять несколько тысяч арбалетчиков, или стрелков из самострелов, в основном из Генуи. Говорят, они самые лучшие. Вероятно, они присоединятся ко мне на Сицилии или в Акре.

Лицо архиепископа стало густо-багрового цвета, так что один из монахов в ужасе ринулся вперед, готовый подхватить своего господина, если тот рухнет, сраженный ударом.

– Милорд! – задыхаясь, воскликнул он. – Сэр! Я возражаю! Оружие, о котором вы говорите, предано анафеме[118]. Ваше высокопреосвященство, лорд Руанский! Милорд Трирский! Мы беседовали с вами об этом деле. Я взываю к вам.

Архиепископ Руанский неуверенно промолвил:

– Все так, как он говорит, сэр. Хотя никто не может поспорить с фактом, что для успешного ведения войны использование определенных орудий, так сказать, приспособлений, exnecessitaterei[119], тем не менее существуют некоторые противозаконные механизмы, действие которых настолько ужасно, настолько бесчеловечно и пагубно, что… короче…

– Короче, – прогремел архиепископ Кентерберийский, вновь обретая дар речи, – церковь Господа нашего Иисуса Христа, исполненная милосердия и любви к созданиям Божьим, не склонна поддаться на уговоры и позволить употребление такого оружия, на том стоим. Я напоминаю вам, милорд, что пятьдесят лет назад Второй латранский собор запретил христианам использовать ручную баллисту. И я бы добавил, что меня охватывает ужас при мысли, что в войске Христовом пилигримы начнут применять это адское орудие.

– Апокалипсис, – тихо прошептал дряхлый архиепископ Трирский. – Конец света. Ибо сказано, что механизмы будут посылать стрелы не длиннее человеческой руки на расстояние в пятьсот пейсов с такой сокрушительной силой, которой ничто и никто не сможет противостоять.

Ричард заговорил самым приятным и убедительным тоном, на какой только был способен:

– Милорды, милорды, я разделяю то отвращение, которое вызывает у вас это оружие. И я не оправдываю его употребление. Но мог бы даже сказать, что война и есть ад. Однако позвольте привлечь ваше внимание к двум сторонам вопроса. Во-первых, арбалеты не будут использоваться ни в английском, ни во французском войске – разве только в крайнем случае. Таким образом, вся тяжесть вины должна быть возложена на итальянцев, которые изобрели оружие и усовершенствовали его и которые применяют его ежедневно. Следовательно, весьма справедливое осуждение церкви пусть падет на их головы. А поскольку они в любом случае будут его использовать, что дурного в том, чтобы нанять их и обратить против неверных? Во-вторых, позвольте спросить вас, преподобные лорды, разве вас не заботит спасение человеческой жизни?

Они посмотрели на него с недоумением.

– Как можно говорить о спасении жизней с помощью арбалетов? – сказал наконец архиепископ Кентерберийский. – Несомненно, это противоречие…

– Совсем нет. Посудите сами: если благодаря применению арбалетов я смогу за более короткий срок разгромить сарацинов, я спасу жизнь многим христианам, которые в ином случае пали бы в битвах. Конечно, я также подарю жизнь и многим сарацинам, ибо они, увидев, что терпят поражение на всех флангах, несомненно, капитулируют быстрее, чем это произошло бы в иное время. И тогда вы, милорды, сможете приняться за дело, обращая их в истинную веру и спасая тем самым их души. Итак, вас убеждает это соображение?

Архиепископ Кентерберийский, далеко не глупый человек, внимательно посмотрел на короля, однако не заметил ни тени иронии в выражении его лица.

– В этом есть рациональное зерно, – заметил архиепископ Трирский.

– Мы обсудим вопрос со всех сторон, милорд, и сообщим вам о своем решении в течение месяца, – кивнул архиепископ Кентерберийский.

– Благодарю, ваши высокопреосвященства, – мягко сказал Ричард. – Это будет замечательно. Итак, как вы говорите, в течение недели. Я убежден, что вы согласитесь с логикой моих доводов гораздо раньше.

Он протянул руку, и канцлер подал ему новую пачку документов.

– А теперь мы перейдем к следующей теме нашего разговора, – поспешно сказал он. – Вопрос о бенефициях[120], которые корона может предоставить в качестве ленного владения церкви за уплату соответствующего налога…

* * *

Дневник Дени из Куртбарба. Отрывок 4-й.



…Но когда король заговорил о крестовом походе и объявил присутствовавшим в зале лордам, что тверд в своем намерении обязательно присоединиться на Пасху к королю Франции и что с этой целью отправляется в Нормандию накануне Рождества, я вдруг весь похолодел с головы до пят. Ибо до этого момента я совсем не предполагал следовать за Ричардом до конца в его странствии ко Гробу Господнему. Я давно знал, что он действительно собирается выступить, но, как всегда и бывает, пренебрегал сим фактом в угоду более насущным делам.

Ни в коем случае не подумайте, будто я лишен благочестия. Я безгранично почитаю святых, удостоившихся небесной благодати, и преисполнен любви к святому великомученику Дени, моему главному покровителю, а также и к Господу нашему Иисусу. Тем не менее я склонялся к мысли, что отправиться за море и погибнуть в Сирии, сражаясь против Саладина, отнюдь не мое предназначение, поскольку я никогда не был воином и не питал склонности к кровавым подвигам. В моей памяти всплыли все рассказы, которые я когда-либо слышал: о дьявольской жестокости сарацинов, о том, как они живьем сдирали кожу со своих пленников или сажали их на кол, о знойном солнце пустыни, в палящих лучах которого у воинов под шлемами мозги сваривались вкрутую, точно куриные яйца, о скорпионах, ядовитых змеях, львах и других еще более страшных животных вроде кокадрилов, которые, проливая слезы, заманивали людей и пожирали их, или василисков, поражавших насмерть своим взглядом, или же слонов, у которых нет коленных суставов, но размером они с гору и способны растоптать целые армии. И хотя я много лет странствовал по свету и новые земли пробуждают во мне живейшее любопытство, откровенно говоря, подобные зрелища и приключения не по душе поэту.

И еще меня тревожила вот какая мысль: хотя сегодня Ричард отнесся ко мне весьма тепло и дружелюбно, кто мог поручиться, что он не встретит меня холодно и враждебно завтра? И весьма плачевной была бы моя судьба, если бы в той далекой стране меня прогнали прочь и я оказался бы без гроша, отвергнутый, не имея ни друга, к которому можно обратиться, ни крыши над головой.

И как нарочно, словно подводя итог всем сомнениям, в тот же самый вечер произошел случай, побудивший меня принять окончательное решение.

После заседания совета, как мне и было приказано, я явился к королю и, покорный его воле, сочинил четыре или пять коротких сатирических куплетов против тех, кто, по его мнению, неохотно откликнулся на призыв пополнить казну. Я не стану приводить их здесь, ибо они были всего лишь искусными поделками, довольно остроумными, но по сути ничего из себя не представлявшими. Он велел мне продиктовать их одному из писцов, который переписал их красивым почерком и распространил среди придворных. Когда мы сели обедать в тот вечер, на верхнем конце стола повели речь о планах короля, и Ричард сказал, что те, кто считает, будто он поступает неразумно, пытаясь добыть так много денег даже ценою королевского домена, – те не знают ничего о войне или о военных нуждах. Войны выигрывает тот полководец, который способен дольше поддерживать боеспособность армии во время похода. Затем граф Джон, брат короля, искоса поглядывая по сторонам, сказал, что этим вечером до его ушей дошли стихи, высмеивающие одного из лордов. Эти стихи весьма его позабавили, особенно строки:



Он варит отличное пиво, но стоит зайти друзьям,Как он становится глух и все выпивает сам.



Большинство присутствовавших признало, что сатира направлена прямо против Уильяма Бреуерра: он был в числе тех, кого король назначил одним из советников, однако его мало воодушевила цена, которую король запросил за титул эрла, сопутствовавший столь высокой должности.

Стихи вызвали смех, польстивший моему самолюбию, хотя никто и не знал, что они написаны мною. А потом заговорил Николас Далуорт, один из капелланов короля, очень милый юноша, изящный и румяный и, следует отметить, слишком молодой, чтобы знать назубок все молитвы. Необходимо добавить, что Николаса можно было часто видеть подле короля. Король обращался с ним весьма дружелюбно и ласково, и тот порой позволял себе некоторые вольности, на которые не осмелился бы никто иной. Он объявил, что также слышал кое-какие стишки об одном человеке, который берет все, но ничего не дает взамен, и затем прочитал довольно скверные вирши, из которых мне запомнились только эти строки:



Почести Англии, почести Франции —Всех он заставил плясать свои танцы;Что волноваться о кровном родстве,Если графства глотать не внове.[121]



На сей раз эти неуклюжие рифмы были направлены против графа Джона, которому Ричард пожаловал графство Мортен в Нормандии, а также английские графства Ноттингем и Дерби и еще множество других владений впридачу, и в частности, дал титул Глостера, женив на Изабелле, дочери эрла Глостерского. И король сделал это, несмотря на запрет архиепископа Кентерберийского, который выступил против брака на том основании, что леди Изабелла и граф Джон состояли в кровном родстве.

За обедом Николас слонялся позади кресла короля, время от времени наполняя его кубок. Прочитав эти стишки, он захихикал, наблюдая краем глаза за графом, которого он недолюбливал. Но в тот же самый миг король, помрачнев, как грозовая туча, схватил свой кубок и выплеснул его содержимое Николасу в лицо, а вслед – когда молодой клирик отшатнулся – запустил и сам кубок, угодив ему прямо в висок, так что юноша без сознания распростерся на устланном камышом полу. Все с величайшим изумлением наблюдали за этой сценой, король же промолвил только: «Унесите этого пса в его конуру». И сердечно обратился к своему брату: «Давай, Джон, выпей за мое здоровье», – и таким образом все закончилось.

Однако про себя я подумал: такая участь постигла любимца короля из-за одного негодного стишка. Увы мне, если я когда-нибудь сочиню целую песнь, которая ему придется не по вкусу. И чем больше я раздумывал о своем положении, тем меньше оно мне нравилось. Если бы речь шла только о том, чтобы остаться подле него в Англии или во Франции, то мне нужно было бы проехать всего милю, дабы найти другого покровителя. Но если он прогонит меня прочь у стен Акры, меня ждет судьба чужестранца, оказавшегося вдали от дома. Со всех сторон его будут подстерегать неведомые опасности и разного рода неожиданности.

На следующее утро король вновь собрался идти в Пайпуэлльское аббатство, где во второй раз собирался совет. Я почтительно приблизился к нему и спросил, должен ли я пойти с ним. В ответ на это он холодно сказал, что я ему не нужен, и добавил, чтобы впредь я поостерегся писать еще какие-то стихи, кроме тех, что он приказал мне. И тогда я понял, что он думает, будто это я сочинил стихи против его брата. Я сказал: «Милорд, клянусь Пресвятой Девой и спасением души моей, что я не писал тех строф, которые вчера вечером прочитал Николас. Говоря откровенно, милорд, я нахожу оскорбительным то, что вы заподозрили меня в этом, ибо если я не смог бы придумать ничего лучшего, кроме как зарифмовать „кровном родстве“ и „не внове“, то я заслуживал бы того, чтобы мою арфу разбили о мою же голову». Он немного смягчился, услышав эти слова, обуздал свой гнев и попросил прощения, сказав, что он вовсе потерял рассудок от забот и трудов. Еще он добавил, что примерно через два дня мы отправимся в Додфорд и Уорик и у него будет больше досуга для бесед со мной, и спросил, не нуждаюсь ли я в чем-либо. Тогда я промолвил: «Только в небольшой сумме денег», – в ответ на что он рассмеялся и пошутил над моей расточительностью. Он обещал отдать приказ казначею, чтобы он отсчитал мне две марки, и с тем покинул меня. В тот момент я был готов биться головой о стену, ибо я до сих пор не получил от него ни пенни, и у меня не оставалось иного выбора, кроме как продать запасную лошадь с седлом, чтобы прокормить другого моего коня.

В тот же день я почувствовал себя совершенно больным. Меня поразила слабость и полное равнодушие ко всему происходящему. Обессилев, я даже не мог ходить и слег в постель…

* * *

– На самом деле, я отнюдь не был тяжело болен, – признался Дени.

Они с Артуром грелись у камина, слушая шум дождя, хлеставшего в окна замка и заливавшего потоками воды внутренний дворик.

– Во всяком случае, физически. Меня терзал недуг совсем иного свойства. Не знаю, как это объяснить, но у меня было ужасное ощущение дурноты где-то в глубине желудка. Оно походило на то, что я чувствовал, когда впервые в жизни стоял в зале, полном гостей, и пел одну из своих песен. Я представлял себя на месте бедняги Николаса, будто я совершил нечто, вызвавшее гнев Ричарда, и меня избили до полусмерти и выбросили за порог самому добывать себе пропитание. И в тот же миг я видел себя в каком-то мрачном месте – в неведомой чужой стране… Одним словом, я решил, что мне необходимо время, дабы хорошенько все обдумать. Ричард намерен отбыть во Францию в начале декабря. Таким образом, у меня остается более двух месяцев, чтобы принять решение.

– Стало быть, Ричард отправился в Уорикшир без вас? – спросил Артур.

– Он обращался со мной так нежно и заботливо, точно женщина, – поведал Дени. – Ходил на цыпочках и разговаривал шепотом – знаете, как обыкновенно у постели больного. Он сказал, чтобы я не спеша возвращался в Лондон, когда поправлюсь настолько, чтобы выдержать путешествие. И сам же предложил мне поехать сюда и пожить у вас, пока окончательно не восстановлю силы.

– Как вы считаете, что он сделает, если вы решите не возвращаться к нему?

– Не думаю, что он станет что-то предпринимать. Полагаю, если я не вернусь до его отъезда во Францию, он совершенно забудет обо мне.

Артур покачал головой.

– Как мне кажется, он мыслит далеко не так просто, судя по тому, что вы рассказали. Он хитроумен. Полагаю, именно таким и должен быть король.

– Я знаю только одно, – сказал Дени, сплюнув прямо в огонь. – Если существует на свете человек, способный нанести поражение Саладину, то это он. Хитрый, проницательный, сильный, неистовый – я видел его в бою, и я видел, как он управлял толпой священнослужителей и лордов, которые и сами далеко не промах. Я им восхищаюсь. И он внушает мне уважение. И меня очень сильно влечет к нему. Но я не уверен, что он мне нравится.

Артур глубоко вздохнул.

– Хотел бы я, чтобы все было просто. Я хотел бы, чтобы вы забыли о своих неприятностях и остались жить здесь. И в то же время, должен признаться, со мной происходит нечто странное. Я… Как бы получше выразиться… Чем больше вы рассказываете мне о Ричарде и его замыслах, тем сильнее я чувствую… Я хотел бы отправиться с ним в Святую Землю.

– Вы? – в изумлении вскричал Дени. – Боже мой, именно вы хотите собраться в путь, покинуть свои земли и странствовать по Востоку? Артур! Вы вполне здоровы?

Артур невесело улыбнулся.

– Знаю, насколько странным должно казаться вам мое желание. Понимаете, поездка в Лондон явилась для меня новым, необыкновенным и весьма интересным опытом. Моя мать сказала странную вещь. Когда я вернулся домой и спросил, как дела, она ответила: «А ты не волнуйся обо мне, мой мальчик, я решила не умирать, пока ты окончательно не угомонишься». Я подумал, она всего лишь испытывает ревность, или собственнические чувства, или что-то подобное по той причине, что я покинул ее. Но возможно, она разглядела в моей душе нечто такое, о чем я и сам не подозревал… до настоящего времени.

– Когда климат так плох, как здесь, я не удивляюсь вашему стремлению попутешествовать, – сказал Дени с нарочитой беспечностью.

– Вы правы, что не принимаете мои слова всерьез. Откровенно говоря, я и сам с трудом верю, что способен отправиться на край земли, – сказал Артур. – Ведь я не отношусь к числу людей непоседливых. Дома у меня есть все, о чем я могу мечтать. И мне нравится климат. Он меня вполне устраивает. – Сложив руки на коленях, он внимательно смотрел на языки пламени в камине. – Но я непрестанно думаю о красоте дальних стран, о людях, непохожих на нас, о незнакомом языке, на котором они говорят, о землях, где, возможно, никогда не слышали о быках, пшенице и плуге. Самые обыденные для нас вещи там чужды всем, а то, что иноземцы считают само собой разумеющимся, покажется удивительным мне. Так странно даже думать об этом! И еще я думаю – не смейтесь, – как замечательно быть одним из избранных, кому, возможно, предначертано судьбой вновь освободить Иерусалим. Вы сказали, что Ричард способен на это, не правда ли?

– Да, но…

– Я тоже так считаю. Каким чудом казалось вступление Готфрида Бульонского[122] в Иерусалим девяносто лет назад. Как, должно быть, возрадовались небеса. И какую гордость, наверное, испытывали тогда рыцари, носившие крест!

– Хм-м. Насколько я слышал, они были слишком увлечены грабежами, чтобы испытывать какие-то чувства. – Дени насупился и с тревогой посмотрел на Артура. – Если мне не изменяет память, вы говорили, что долг рыцаря прежде всего состоит в том, чтобы заботиться о своих землях и подданных.

Артур кивнул:

– Но долг перед Господом превыше всего.

– Вас посвятил в рыцари епископ Чичестерский, не так ли? – промолвил Дени. – Не он ли, случайно, внушил вам эту мысль?

Артур вспыхнул.

– Не будем ссориться, – серьезно сказал он. – В конце концов, Дени, вы довольно повидали мир. Я же – совсем иное дело. Лондон произвел на меня ослепительное, ошеломляющее впечатление – обилие народа, суета, церкви, дома, рынки! Я видел двух женщин, которые танцевали на мечах, жонглировали ножами и кубками и пели, проделывая все это одновременно, представляете? Мы с Мод заглянули на Грейсчерчский рынок – там торговали товарами со всех южных и восточных графств. А потом мы пошли в Ньюгейт, где находится рынок северных и западных графств. Я видел человечков, одетых в цветные юбки и плащи из оленьей кожи, и такого маленького роста, что они едва достигали моего плеча. Они приехали с далекого севера. А кафедральный собор в Вестминстере[123]! А помните, когда мы обедали на пристани Сент-Ботолф, за соседним столом не умолкая болтали итальянцы? На плече одного из них сидела птица, которая ругалась, как человек.

– Да, помню, – фыркнув, сказал Дени. – Но и в Чичестере есть великолепный собор и рынок, а в Портсмуте и Саутгемптоне выстроены прекрасные гавани, и вы, должно быть, видели танцовщиц на ярмарках…

– Нет, никогда, – перебил Артур. – Я никогда не видел города, подобного Лондону. Мы встретили там людей из Норвегии и Фландрии, и мы даже видели двух сарацинов. Сарацины! По крайней мере я так думаю: у них была темная кожа и бороды клином, и они носили странные круглые шляпы и длинные мантии…

– Наверное, евреи, – заметил Дени. – Артур, вы ведете себя как ребенок. Если вам хочется попутешествовать, поезжайте снова в Лондон. Но на Восток?..

Артур некоторое время хранил молчание. Наконец он заговорил:

– Скажите, Дени, когда вы покидали свой дом… Я знаю, вы уехали потому, что мечтали стать трувером и научиться этому искусству, но неужели вас не томило предчувствие чего-то необыкновенного, каких-нибудь приключений? Неужели вас не манил дух… не знаю, как бы точнее объяснить… странствий и рыцарских подвигов?

– Дух рыцарства? Конечно, нет. – Он подумал мгновение и с сомнением добавил: – Не знаю. Я не уверен, что правильно вас понял. Четверо сыновей Аймона… Возможно, я думал о них. Или о другом парне, Журдене, из песни о Журдене де Блеви…

Он замолчал на полуслове. Журден? Почему это вдруг пришло ему в голову? Ведь он даже не помнил никаких подробностей, только что-то о предателе по имени Фромон, которому отрубили ухо, но почему и кто это сделал, он не имел представления. И осталось еще смутное воспоминание, будто Журден отправился на Восток или в Испанию, одним словом, куда-то, где были сарацины. Он тряхнул головой. Во всяком случае, повесть об Аймоне и его четырех сыновьях ясно запечатлелась в памяти. Их подвиги давали богатую пищу его детскому воображению.

Он сказал задумчиво:

– Я часто сочинял про себя всякие истории. Я воображал себя одним из доблестных братьев и все время придумывал разные необыкновенные подвиги. Кстати, вы же знаете, у меня тоже есть три брата, но они не большие любители приключений. Их единственным желанием было остаться дома и жить безмятежно. Но мое воображение превращало нас в четырех паладинов[124], побеждавших злых колдунов и сражавшихся с великанами. Мы встречали прекрасных дам, даривших нам нежную и чистую любовь… Скажу вам честно: я не знаю. Возможно, что-то от этих детских фантазий осталось в глубине души. Но мое положение весьма отличалось от вашего, Артур! Я был самым младшим, и у меня не было иного пути, кроме как принять сан или поступить на военную службу под начало какого-нибудь рыцаря. Вы были единственным сыном, наследником своего отца. Откуда у вас могла появиться эта жажда странствий?

Помимо воли в его голосе прозвучали горькие нотки. Артур, положив подбородок на сцепленные руки, спросил:

– Вы сожалеете о том, как сложилась ваша жизнь?

– Нет, об этом я не сожалею. Однажды я надеюсь изменить ее каким-нибудь образом.

– Я знаю, какими глазами вы, должно быть, смотрите на меня, – сказал Артур. – И я знаю, кто я таков. Лорд поместья Хайдхерст, владеющий тридцатью душами. Но я никогда не ощущал себя сколь-нибудь значительным человеком. Я никогда не пользовался большой свободой, будучи ребенком, Дени. У меня был брат, но он умер в младенчестве. Так что я был единственной надеждой отца. Он отдавал очень много сил этой земле, посвятил ей всего себя. Мой прапрадед получил ее после победы на Сенлакском поле; он сражался под знаменами герцога Вильгельма, когда было разбито войско короля Харальда[125]. А потом в течение пятидесяти лет и ему, и его сыновьям пришлось воевать, чтобы подчинить своих собственных вилланов, которые, естественно, их ненавидели. Когда начал править мой дед, его подданные уже смирились, начали работать на него и признали так же, как прежде признавали тана[126], владевшего этими угодьями до нас. Мой отец приложил много усилий, чтобы закрепить достигнутое и пойти дальше, и мы начали извлекать выгоду из своих земель. Он предполагал, что в будущем я стану бароном, увеличу владения, у меня будет больше вассалов и слуг, мое влияние расширится… Меня не отсылали ребенком из дома, как вас. Я прислуживал пажом здесь же, в замке, но одновременно помогал отцу. Я рано узнал, как заготавливать сено, как определять подходящее время сева и жатвы, как ухаживать за скотом. Гораздо позже, когда мне уже исполнилось четырнадцать, меня отправили в замок моего дяди, Ральфа Хастинджа, служить оруженосцем и постигать военное искусство. Я жил там в течение трех лет, и это были счастливые годы. В замке было весело; мой дядя любил хорошо поесть и выпить, и два моих кузена были жизнерадостными молодыми людьми всего на несколько лет старше меня. Они увлекались розыгрышами, азартными играми и женщинами. Я узнал, что один из моих двоюродных дедов отправился в Святую Землю с крестоносцами короля Людовика и погиб там под Дамаском. Я видел его меч и шлем, которые были привезены домой и повешены на стене в замке. Именно тогда во мне пробуждалось желание путешествовать и совершать рыцарские подвиги. Когда у меня выдавалась свободная минута, я стоял и смотрел на меч и шлем, немного заржавевшие, покрытые толстым слоем пыли и паутины, и думал о том, какие страны им довелось увидеть, какой длинный путь проделали они туда и обратно, в скольких переделках побывали. Правда, у меня было не слишком много времени на подобные размышления. Вы, конечно, знаете, сколько надо положить труда, чтобы обучиться искусству владения оружием. А после моего возвращения домой у меня появилось вдвое больше забот, чем прежде. Когда же умер отец, работы прибавилось вшестеро. Я был вынужден сделать выбор. – Он прикусил губу. – Нет, наверное, это не совсем так. Выбор был сделан за меня. Мне оставалось или принять на себя ответственность, или отказаться от нее. Но вы понимаете, я не мог пренебречь долгом. И я взвалил его на свои плечи.

Дени кивнул.

– Но иногда я вспоминаю о том мече со шлемом, – закончил Артур.

– Невозможно избавиться от воспоминаний, – рассеянно заметил Дени.

Они сидели молча. Дождь стих, и теперь можно было услышать, как журчит и булькает вода в водосточных желобах, перекликаясь с музыкальным звоном дождевых капель, падавших на карнизы. Дени искоса наблюдал за своим другом.

«Это моя вина, – думал он. – А если бы я случайно не оказался здесь? Если бы не вовлек его в поездку в Лондон? Ему нечего делать вдали от дома. Он уедет, повинуясь минутному порыву, и будет сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Но предположим, – размышлял он, – только предположим, что Мод выйдет за меня замуж. Тогда я поселюсь в этих местах и стану его соседом. И конец вздору об отплытии к вратам Иерусалима».

Или взять на себя ответственность, или отказаться от нее? Он вспомнил светлые косы Мод, и невинные голубые глаза, и нежную атласную кожу, какой он никогда прежде не видел.

«Ну что ж, существуют кое-какие обязательства, – рассудил он, – которые мужчина может принять совершенно безбоязненно».



К замку Мод он ехал кружным путем. Утро стояло прохладное, но воздух все еще был пропитан влагой. Леса и скошенные луга, окутанные дымкой, имели неясные очертания. Все краски казались смазанными и приглушенными. Дени въехал во двор замка. Курносый паж, узнав его, нахально подмигнул и проводил в дом.

Мод вместе с двумя своими дамами вышивала настенный гобелен. На плотном льняном полотнище шерстяными нитками были изображены сцены из истории Давида и Голиафа[127]. Ухмыляющийся Давид противостоит гиганту. Обезглавленное тело великана и пастушок, поднимающий за волосы голову. Между широко раскрытых мертвых глаз застрял камень. И, наконец, Давид предстает перед царем Саулом[128], который, откинувшись в кресле, сидит с отсутствующим выражением лица, свойственным человеку, который пытается языком вытолкнуть застрявшее между зубов семечко. Мод воткнула иглу в угол полотнища, натянутого на раму, и отослала своих женщин.

– Прелестная работа, – сказал Дени.

– Надеюсь, она хоть немного защитит от сквозняков в этой комнате, – сказала Мод с глубоким волнением. – Итак, вы вернулись. О, Господи. Как… Как замечательно. – Она едва не сказала: «Как ужасно» – и смущенно отвела глаза. – Не хотите ли немного вина?

– Нет, благодарю вас.

– Надеюсь, ничего не случилось. Я хочу сказать, вы ведь не поссорились с королем, не правда ли? Вы появились так неожиданно.

– Я заболел и попросил позволения уехать на некоторое время, чтобы отдохнуть.

– О, надеюсь, ничего серьезного?

– Я хотел вновь увидеть вас.

Она густо покраснела.

– Я забываю о приличиях. Не хотите ли выпить вина? Вы хотели… Вы имеете в виду, что совсем не были больны?

Он рассмеялся, увидев ее смущение.

– Я был немного болен. Но моему сердцу было холодно там, подле короля. Оно ищет тепла. Так птица, замерзнув зимой, стремится к солнцу.

Он обнял ее, собираясь поцеловать в знак приветствия. Она сказала слабым голосом:

– Но всю неделю шел дождь…

Он нежно поцеловал ее. И в миг поцелуя его вдруг пронзило предчувствие близкой потери. Предчувствие было настолько острым, что он вновь отстранился от нее. Мод открыла глаза и глубоко вздохнула.

– Я рада, что вы вернулись. Я скучала по вас. И, конечно, дождь до сих пор идет, – добавила она, по-прежнему заливаясь румянцем. – О, Дени, скажите же что-нибудь.

Они сели рядышком на скамью у окна.

– Мод… – начал Дени.

– Вы привезли мне новые песни? – перебила она с излишней поспешностью.

– Да, сколько угодно песен. Я хочу спросить вас об одной вещи, – ответил он.

Она сидела неподвижно, стиснув руки на коленях.

– Мой род очень древний, – продолжал он после паузы.– Фамилия Куртбарб весьма знатная, но не очень богатая. Я не жду наследства. Я бездомный странник, которому нечего предложить. И потому на самом деле мне не следовало бы говорить с вами об этом. Я не могу открыто пойти к вашему сеньору Хотериву и просить вашей руки. По крайней мере, пока не поговорю с вами. Согласитесь ли вы выйти замуж за человека, не имеющего земли?

Ее глаза становились все шире, по мере того как он продолжал говорить.

– О! – воскликнула она. – Я думала, вы хотите попросить меня о чем-то другом.

– Простите?

– Не важно, – торопливо сказала она. Ее щеки пылали. Она опустила взгляд, сосредоточенно рассматривая свои руки, и промолвила: – Я не могу выбирать. Я должна выйти замуж за того, за кого велит мой сеньор Уильям Хотерив.

– Понимаю. И у вас нет каких-нибудь предпочтений? – Дени улыбнулся с легким оттенком иронии.

Она подняла голову.

– Дени, – сказала она, – я всего лишь девушка, более того, деревенская девушка. А также я не очень умна. Вы хотите, чтобы я честно ответила вам? То, что вы вели себя как мой трувер, называли меня Бель-Вэзер, сочиняли в мою честь песни и говорили такие приятные слова, мне нравилось и волновало до глубины души. Никогда прежде со мной не случалось ничего подобного. Я знаю очень мало о законах куртуазной любви, но все это позволяло мне ощутить себя частью большого и прекрасного мира, в котором происходят такие восхитительные вещи, как суды любви, турниры, игры, танцы… Это походило на старинные баллады и рыцарские романы. Но люди не вступают в брак только по любви.

Дени не мог поспорить с этим утверждением.

– Я знаю, – сказал он. – Но тем не менее вы должны ясно представлять все свои желания. Полагаю, я вправе утверждать, что сам король оказывает мне покровительство. Артур – мой друг. Возможно, удастся убедить Хотерива, что, если я сделаюсь владельцем вашего манора, это принесет определенные выгоды. Но вам следует сказать откровенно, чего же хотите вы сами.

Довольно долго она хранила молчание. Потом промолвила тихим голосом:

– Мой муж должен быть безупречным, благородным рыцарем, который стяжает славу ратными подвигами, который утешает слабых, заботится о бедных и никогда не поступится своей честью.

Дени несколько раз открыл и закрыл рот, но был нем как рыба. Наконец он выдавил, чувствуя себя ужасно неловко:

– Я надеюсь стать достойным вас.

– Ох, Дени! – она взяла его руку в свои. – Я не имела в виду, что вы не обладаете каким-то из этих качеств. Судя по тому, что вы рассказывали мне, что рассказывал о вас Артур, что я видела собственными глазами, я нисколько не сомневаюсь в вашей доброте, и храбрости, и чести. Но… Но в сравнении с Уильямом Маршалом, например, вы… совершили не очень много подвигов на войне. И хотя на самом деле это не самое главное препятствие, однако вы так много путешествовали, что я просто не в силах поверить, что вы когда-нибудь решитесь…

– Навсегда поселиться в одном месте? – холодно подсказал Дени.

– Да, – кивнула она. – И со мной.

Ему пришла в голову мысль броситься перед ней на колени, горячо обнять, излить на нее поток красноречивой чепухи, чтобы исчезли все ее сомнения. Но вместо того он вздохнул и поднялся на ноги.

– Возможно, вы правы, – сказал он.

– Вот вы и рассердились.

– Ничуть. Вы благоразумная девушка. Я не имею ни малейшего представления о том, сумею ли вести оседлую жизнь. Я мог бы солгать вам и пообещать, что легко к этому привыкну. В конце концов, все возможно.

Скажу откровенно, как бы то ни было, вы заставили меня вспомнить о том, чем я пренебрегал: о рыцарском долге. И как бы ни распорядилась судьба, я не забуду, каким, по вашему мнению, должен быть мужчина благородного рода.

– Спасибо, Дени, – мягко сказала она.

Она спустилась вместе с ним по лестнице во внутренний двор. Один из слуг, повинуясь ее кивку, подвел коня.

– Как скоро я вновь увижу вас? – спросила она.

– Завтра, если угодно. Я еще не спел вам песен, о которых говорил.

Он уже был готов сесть в седло, когда она схватила его за рукав.

– Постойте, не могли бы вы оказать мне одну услугу, – сказала она. – Вы помните Гавриила, милого старого архангела, который живет в лесу? В последнее время погода была отвратительной, и, боюсь, скоро станет еще хуже, а я собиралась послать ему кое-какие вещи. Что вы на это скажете?

«Заботится о бедных»,  – немедленно вспомнил Дени.

– Великолепная мысль! – воскликнул он. – Одеяла, теплый плащ, немного хлеба и мяса – я охотно отвезу ему все это прямо сейчас, если пожелаете. Я могу поехать назад лесной дорогой.

– Это было бы чудесно.

Его вдруг охватило вдохновение.

– Признаюсь, у меня тоже есть одна идея, – с воодушевлением продолжал он. – Вы не думаете, что он святой? Я думаю. Мне кажется, будто в одном его мизинце больше истинной веры, чем во всем теле многих священнослужителей. И я представил, как он живет в своей убогой лачуге с деревянным крестом, водруженном перед входом, и подумал, что он достоин иметь лучший крест, красивый, такое распятие, каким мог бы гордиться настоятель монастыря.

Глаза Мод вспыхнули.

– О, как верно сказано. Вы правы. – Ее пальцы сжали его руку. – Как хорошо, что вы подумали об этом, Дени. У вас есть такое распятие?

– Нет, но, наверное, я могу съездить в Чичестер и заказать его.

– Я дам вам крест, – решительно заявила Мод. – У меня есть очень красивый в часовне. Его велел сделать мой отец, когда на месте старой часовни построили новую, большую.

– Я подарю вам взамен другой, – пообещал Дени. – Я закажу вам новый, гораздо красивее прежнего.

Он вошел вместе с Мод в маленькую церковь, построенную рядом с замком. Помещение было невелико – вмещало не более двадцати человек, но имело массивную каменную купель и алтарь, украшенный деревянной резьбой. Сквозь узкие окна, их было три, проникал свет. На перекладине подле двери висел гладко отполированный деревянный крест, высотой почти в три фута[129]. Фигура распятого Христа была сделана из чистого серебра.

Мод сняла крест с крюка. Он был таким тяжелым, что девушка едва не уронила его, и Дени поспешил помочь ей. Он дотащил крест до своего коня и остановился в растерянности, недоумевая, как везти его. В конце концов кто-то из вилланов догадался принести кусок веревки, и они прикрепили крест к луке седла. Мод велела также дать теплый плащ и немного провизии. Дени сложил все это на седло позади себя. Прежде чем он взобрался на коня, Мод обвила его руками за шею и поцеловала.

– Это благодеяние зачтется вам, – пробормотала она.

Дени вскочил на коня и рысью пустился прочь. Голова его кипела от мыслей. Без всякого сомнения, Мод была неглупой и доброй девушкой. На нее было приятно глядеть, а обнимать и целовать еще приятней. Но в то же самое время он задавался вопросом, не была ли Мод немного сумасшедшей. Ему не хотелось уподобляться герою рыцарского романа. С другой стороны, подарить старику Гавриилу это распятие – благое дело. Честь, смирение, милосердие, мужество – разве плохо жить в согласии с этими понятиями? Именно эти качества восхищали его в Артуре.

«Он был бы ей гораздо лучшим супругом, чем я», – пробормотал он себе под нос, нагибаясь, чтобы не удариться головой о низко нависавшие над дорогой мокрые ветви.

Тем не менее если в конце концов ее желание выйти за него замуж окрепнет, то, вероятно, одержит верх над возражениями, которые могут возникнуть у ее сеньора. И кроме того, еще оставалась надежда, что она повзрослеет и забудет свои романтические бредни. Вскоре Дени принялся весело насвистывать.

С Гавриилом у него возникли некоторые затруднения, так как старик сначала наотрез отказался принять подарки.

– У меня уже есть и одеяло, и плащ, – заявил он. – Юноша, не помню, как его имя… Тот молодой человек, хозяин поместья Хайдхерст, дал их мне. Все остальное будет уже излишеством.

– Вы всегда можете отдать вещи бедным, – уговаривал Дени.

– И распятие у меня тоже есть, – продолжал Гавриил, указывая рукой на две палки, связанные между собой и воткнутые в землю напротив двери хижины. – И серебро, и золото – всего лишь суета сует. Люди швыряются ими, чтобы потешить собственную гордыню и почувствовать себя важными персонами. Неужели вы думаете, что Богу необходимо выказывать свое величие? Ни одно произведение рук человеческих не может сравниться с творениями Божьими, всем тем, что он создал всего за шесть дней, почти не прилагая усилий.

Но было не просто отговорить Дени от благого поступка.

– Вы оскорбите чувства леди Мод, – сказал он. – Не могу представить, чтобы архангел уклонился от своего предназначения и причинил кому-нибудь боль, особенно очаровательной девушке. Кроме того, это красивая вещь…

– Она не более красива, чем дерево или птица, – проворчал Гавриил.

– И бедность бывает нарочитой, точно так же, как и пышная роскошь, – многозначительно заметил Дени.

Наступило молчание. Наконец архангел неохотно проговорил:

– Наверное, ты прав. Мое недовольство – это своего рода гордыня, не правда ли? Мне не следует отдавать предпочтение тому или иному. Очень хорошо. Повесь эту вещь на ветку вон того дерева, что стоит у хижины.

Дени так и поступил. Затем он расстался со стариком и поехал домой через лес, преисполненный горячим желанием творить добро, желанием, не оставлявшим его почти целый час.



Несмотря на свои планы, Дени почти забыл о высоких идеалах Мод до тех пор, пока однажды, несколько дней спустя, ему решительно не напомнили о них в разгар ясного, солнечного осеннего дня, расцвеченного голубыми и золотыми красками. Хорошая погода располагала к праздности, и Артур присоединился к Дени на прогулке по лугу за стенами замка. Они неспешно и лениво посылали стрелы в мишень и отпивали молодой грушевый сидр из деревянного кувшина, когда Мод галопом выехала из леса. Они помахали ей. Она спрыгнула с коня и поспешила к ним, на ходу разматывая вуаль. Ее лицо пылало от волнения и от быстрой скачки.

– Вы слышали новость? – вскричала она.

– Что случилось? – Артур взял ее за руку. – Война? Чума? Или что-то приятное для разнообразия?

– Ясно, что вы ничего не знаете. Один из моих слуг, Перкин, слышал, как герольд объявлял об этом на рыночной площади в Петуорте. Ни за что не догадаетесь. Турнир!

– Что? – Артур взглянул на нее с изумлением. – Турнир? У нас в Сассексе?

– Король Ричард начинает перенимать французские обычаи, а? – заметил Дени.

– Нет, состязание устраивает Уильям де Броз в Брембере, – пояснила Мод. – В честь восшествия короля на престол.

– Турнир! Ну и ну! Ей-Богу, на него приедут многие, это уж точно, – сказал Артур. – Я никогда не участвовал ни в одном, и, клянусь честью, в графстве, должно быть, наберется около сотни рыцарей, вояк вроде меня. Турнир! Вот так штука! Когда он состоится?

– На будущей неделе, в пятницу, – ответила Мод. – Всем участникам надлежит собраться в четверг. Герольд объявил, что будет образовано два войска, и рыцари должны предупредить, на чьей стороне они предпочитают сражаться – тех, кто посылает вызов, или тех, кто защищается. – Она повернулась к Дени с ослепительной улыбкой. – Разве это не чудесно? Словно мы стали частью большого мира, о котором с вами говорили. Никогда прежде у нас не происходили столь волнующие события. Герольд сказал, что приедут шесть рыцарей из Пуату, гости де Броза, которые возглавят тех, кто принимает вызов. Возможно, среди них будет кто-то из ваших знакомых, может быть, даже кто-то из вашей семьи.

– Боже упаси! – вырвалось у Дени, прежде чем он успел прикусить язык. – О, я совсем не то имел в виду. Просто я не могу представить, чтобы кто-то из моих братьев набрался духу до такой степени, чтобы сесть на лошадь.

Мод рассмеялась, будто он остроумно пошутил, хотя он говорил совершенно серьезно. Она сказала:

– Что ж, я не могу больше задерживаться. Мне пора возвращаться домой. Но я просто должна была приехать и поделиться новостями. Мы отправимся в Брембер вместе?

– Это было бы великолепно, – подтвердил Артур. – Мы возьмем с собой шатры и расположимся станом в одном дивном местечке, которое я знаю. На холме над Уистоном. Мы прекрасно проведем время.

– Решено! – Она положила руку на плечо Дени и снова улыбнулась ему. – Всего несколько дней назад мы говорили о ратных подвигах. Мой сеньор, Хотерив, приедет туда, и хотя сам не примет участия в состязании, но он будет смотреть. Я уверена, вы заслужите его внимание. Я знаю, вы способны на великие свершения. А я… я тоже буду смотреть на вас.

Она вспыхнула и отвернулась. Потом она вновь оборотилась и сунула ему в руку свою вуаль.

– Пожалуйста, наденьте это ради меня.

Он прижал тонкую ткань к губам.

– Я буду носить ваш подарок, леди, – важно пообещал он.

– О! Совсем как в балладе о Ланселоте[130], – с глубоким вздохом промолвила она. – Благодарю вас, Дени.

Она подбежала к своему коню и легко вскочила в седло. Махнув рукой на прощание, она умчалась в лес.

– Итак! – сказал Артур, подмигивая.

– Итак?

– Ну, все, похоже, гораздо серьезнее, чем я думал. Между вами и Мод, я хочу сказать.

– Серьезно или нет, но эта девушка совершенно ненормальная, – сказал Дени. – Я иду собирать вещи. Я уезжаю.

Артур схватил его за полу куртки.

– Уезжаете?

– У меня нет никакого желания сражаться на турнире, чтобы мне раскроили голову или того хуже.

– Вы шутите!

Артур ошеломленно смотрел на него. Дени застонал.

– Я не знаю, смеяться мне или плакать. Господи! Припоминаю одну из бесконечных историй, которые всегда рассказывает Хью Хемлинкорт о тех днях, когда он, Маршал и Бобо были неразлучны. Маршал проявил особую доблесть на турнире, и было решено вручить ему приз. Однако Маршал уехал, и парочка рыцарей отправилась его искать. Они нашли его в кузнице. Он стоял, положив голову на наковальню, а кузнец, помогая себе клещами и молотком, пытался снять с него смятый и разбитый шлем. Благодарю покорно, это не для меня.

Артур закусил губу.

– Конечно, вы говорите не серьезно. Перестаньте притворяться трусом. Не потому ли это, что на самом деле вы равнодушны к Мод?

– Артур, друг мой, не надо строить никаких предположений, – вздохнул Дени. – Я догадываюсь, о чем вы думаете: будто я играл ее чувствами, подобно всякому трубадуру, а теперь ищу пути к отступлению. Не так ли? Не смущайтесь, не стоит. Истина в том, что мне действительно очень нравится Мод. Истинно и то, что я… м-м-м… просил ее руки.

Лицо Артура просветлело.

– Правда? Да ведь это замечательно! Я понятия не имел. Что она ответила?

– Она ответила, что право решать принадлежит Хотериву.

– Совершенно справедливо. О, теперь я понимаю, почему она сказала, что он приедет на турнир и будет среди зрителей.

– И еще она сказала, что ее муж должен быть безупречным, благородным рыцарем, совершающим доблестные подвиги и все такое. – Он покачал головой, пощипывая тетиву лука, которая издавала пронзительный звук. – Не знаю. Право, не знаю. Иногда она мне кажется очаровательной девушкой, словно созданной для меня. Кроме того, помните, вы уговаривали меня поселиться в ваших местах навсегда. Я почти готов признать, что мне следовало бы поймать вас на слове. А потом неожиданно происходит нечто вроде этого турнира – и я думаю, что она полоумная и живет в волшебном мире грез. Ну а я – нет. Дело не в том, что я боюсь драки. Если бы началась война и встал бы вопрос о жизни и смерти, полагаю, я сумел бы встретить опасность лицом к лицу. Вы знаете, я побывал во многих переделках. Но игры такого сорта, когда приходится хладнокровно сражаться без всякой причины с кем-то, едва знакомым…

– Я понимаю, что с вами, – с улыбкой сказал Артур. – Вы просто волнуетесь. Не смею вас осуждать. Я и сам волнуюсь. Всегда хочется показать себя с наилучшей стороны, а там соберутся на зрелище дамы и знатные лорды. Но вам не о чем беспокоиться.

Дени печально посмотрел на друга.

– Мои руки, – глухо сказал он.

– Руки?

– Именно. Я трувер, Артур. Что, если я потеряю палец или мне изуродуют руку? Я никогда не смогу вновь играть на арфе или на виоле. И речь не о средствах к существованию, но о самой моей жизни. Играть, петь, сочинять стихи и песни – для меня это так же важно, как для вас земля.

– О, понимаю. Мне это не приходило в голову, – растерянно пробормотал Артур.

– И помимо прочего, у меня совсем нет доспехов, – добавил Дени. – И никогда не было. Даже шлема.

– Об этом не волнуйтесь. У меня есть две или три кольчуги – одна принадлежала моему отцу – и шлем, которые я могу одолжить. Но то, другое… – Он щелкнул пальцами. – Дени, я придумал. Я знаю, как вы сможете участвовать в турнире и отличиться перед Мод и при этом не тревожиться, что вам случайно повредят руки.

– Как?

– Сразиться со мной! – Артур громко расхохотался. – Это решит дело. Мы разъедемся по разные стороны и найдем друг друга в самом начале. Вы сможете сбросить меня на землю, а потом с честью удалитесь. Вот! Все устроилось.

– Минутку. Ничего не устроилось. А как же вы? Вам до смерти хочется поиграть в эту игру, а вы окажетесь выбывшим прежде, чем она по-настоящему начнется.

– Это далеко не так важно. Для вас важнее отличиться. Разве нет? В конце концов, мне не нужно выказывать доблесть перед Хотеривом. Или перед Мод. По крайней мере на этом турнире. Никто не подумает ничего плохого, если меня сбросят с коня. О, это прекрасная мысль. Пойдемте, разыщем доспехи и примерим, чтобы кузнец успел подогнать их по вашей фигуре, если потребуется.

Дени собрал луки и стрелы и неохотно последовал за своим другом. Он мрачно размышлял, что вполне мог бы и сам справиться с трудностью, без этой душещипательной истории с руками. В то же время он был тронут до глубины души желанием Артура пожертвовать собой ради дружбы. Он мог бы подвергнуть этот план осмеянию с точки зрения чести, но эта увертка только причинила бы Артуру боль, ибо тот был уже готов пренебречь честью ради друга.

«Какой необыкновенный человек!» – думал Дени, испытывая легкие угрызения совести. И уже не в первый раз добавил про себя: «Он именно тот, кого ищет Мод, идеал рыцаря».



Было множество домыслов о происхождении турниров. Предполагали, что турниры были изобретены императором Генрихом I, прозванным Птицеловом, который первый научил своих вассалов конному бою, или же – прославленным Жоффруа де Прёйи, от которого произошел род графов Турских, или сарацинами (ибо, являясь орудиями дьявола, они вполне могли придумать и дьявольские игрища). Но истина состоит в следующем: где существует военное сословие, которое не занимается ничем, кроме войны, там сами собой появляются игры, которые имеют целью испытать и усовершенствовать искусство владения оружием. Как писал хронист Роже де Ховедон:

«Рыцарь не может блистать на войне, если он не подготовился к ней на турнирах. Ему надлежит увидеть, как струится его собственная кровь, и почувствовать, как трещат зубы от удара противника; необходимо, чтобы его повергали на землю с такой силой, как если бы он принял на себя всю тяжесть веса своего врага, и лишали оружия до двадцати раз; он должен двадцать раз подниматься после своего падения, с большим упорством, чем даже в битве. И тогда он будет способен противостоять тяготам настоящей войны, надеясь завоевать победу».

Беда была лишь в том, что турниры обходились очень дорого. Большинство участников и гостей заботились о себе сами, однако самых знатных и почетных из них учредителю турнира надо было развлекать, кормить, предоставлять кров на ночь. И если кто-то не потрудился привезти собственного врача, также оказывать врачебную помощь. Наконец, гости – победители и побежденные – сходились у него за пиршественным столом. Поэтому только состоятельные, люди устраивали турниры. Сверх того, они должны были владеть обширными землями, ибо до изобретения арены – огороженного поля, на котором происходила имитация боя (новшество, введенное в употребление в более поздние века), – для проведения турнира требовалось много открытого пространства. В определенных местах возводились временные укрепления, называвшиеся «фортами» и служившие безопасным укрытием. С их стен дамы и герольды любовались зрелищем. В «фортах» уставшие рыцари могли перевести дух и немного освежиться. Обе стороны имели полное право перемещаться по всей площади поля, вступая в одиночные поединки или общие сражения. По правилам рыцарь, признавший поражение, должен был заплатить выкуп деньгами или конем и доспехами. Подобный обычай позволял сильному, но бедствующему воину, каким в юности был Уильям Маршал, накопить состояние. На турнирах во Франции царил дух расточительства, проявлявшийся в стремлении к чрезмерной роскоши, примером чего может послужить обычай носить драгоценности на поле брани – сумасбродство, которым прославились французские рыцари. В Англии, напротив, подобные излишества были редкостью, отчасти потому, что англичане не склонны к показной пышности. В конце концов монархи установили для участников налог на увеселения, а затем церковь осудила турниры как безнравственные, объявив, что те, кто выезжает сражаться, отправятся прямо в ад. И это явилось камнем преткновения: турниры немедленно приобрели широкую популярность в Британии. Тем не менее англичане всегда отрицали, что получают какое-то удовольствие от этой забавы, и только упрямо придерживались точки зрения, будто английские подданные имеют полное право принимать участие в турнирах, если того хотят, и что в любом случае все победы Англии были одержаны на ристалищах в Итоне.

Однако турнир Уильяма де Броза происходил задолго до этих времен и для большинства его участников сохранил всю прелесть новизны. Накануне того знаменательного дня поля и луга от Брембера до Стейнинга расцвели красочными шатрами, а в каждом доме или хижине принимали рыцаря или оруженосца, которые предпочитали ночевать под крышей, а не в палатке. Целый лес вымпелов и знамен взмыл ввысь, и шум стоял по всей округе. Отовсюду раздавались конское ржание, крики продавцов колбасок и пирогов, кузнечный звон, стук плотницких молотков. Бремберский замок был полон гостей по самую крышу своей старинной норманнской круглой башни. В их числе находились и шесть баронов из Пуату, приехавшие в Англию затем, чтобы уладить прошлые ссоры с Ричардом ныне, когда он сделался королем, и выведать у недовольных английских рыцарей, как еще можно насолить монарху. Герольды, в чьи обязанности входило составление реестров двух соперничающих сторон, к заходу солнца записали имена шестидесяти восьми рыцарей и оруженосцев со стороны защищающихся и шестидесяти трех со стороны, бросающей вызов. Ожидалось, что утром в пятницу прибудут еще несколько человек. Это было блестящее собрание, и де Броз имел все основания гордиться собой. По сути единственным его разочарованием был ответ короля. Он надеялся, что Ричард посетит праздник, но вместо этого Ричард выразил недовольство, что турнир проводится именно тогда, когда каждый рыцарь-христианин должен все свои силы посвятить подготовке к Священной войне. Король добавил, следуя обычной манере, что налагает на де Броза штраф в пять тысяч фунтов, направляемый в казну крестового похода. Де Броз заплатил, посчитав, что еще дешево отделался.

Во второй половине четверга над холмами Даунса повисла плотная мгла, пришедшая с моря, а к вечеру пошел дождь. Ночью он прекратился, на небе засверкали звезды, и, к общему облегчению, в пятницу занялось светлое и тихое утро. Земля начала подсыхать, и под лучами солнца от шатров повалил пар. Вскоре после заутрени[131] всадники принялись вооружаться: сначала они протискивали головы в свои кольчуги, затем натягивали тяжелые, с хорошо подогнанными кольцами штаны, прикрепляли шпоры и застегивали пояса. Потом они надевали особые войлочные шапки, поверх них кольчужные капюшоны и, наконец, стягивали под подбородками ремни шлемов. Запрещалось использовать любое колющее или остро отточенное оружие. Основным оружием на турнире было копье с затупленным наконечником. Де Брозу пришлось потратиться на то, чтобы обеспечить рыцарей запасными копьями, только что выточенными из лиственницы, и поставить их наготове в нескольких фортах.

Участники построились в несколько длинных неровных рядов, располагавшихся друг напротив друга. Обе группы разделяло ровное поле в несколько сот ярдов. По одну руку от них поднимались пологие горы Даунса, увенчанные рощами древних деревьев или кольцами земляных укреплений, а по другую лежала река Адур, которая мирно несла свои сверкающие воды через холмы к морю. Ветер доносил солоноватое дыхание морских волн.

Дени, находившийся в первом ряду войска нападавших, беспокойно ерзал в седле. Доспехи сидели на нем достаточно хорошо, однако непривычный вес тяготил его, как и щит, болтавшийся у него на плече, и длинное копье, конец древка которого упирался в носок правой ноги. Крайние звенья кольчужного капюшона натирали щеки и больно цеплялись за короткие волосы бородки. Он пристроил шлем на луке седла, так как в нем было душно. Он глубоко вдохнул и выдохнул, всматриваясь в ряды противников, и наконец обнаружил Артура на краю фланга. Он прищурился и в замешательстве потряс головой. Артур не взял своего оруженосца. Вместо него рядом с Артуром стоял один из вилланов, Эрнальд Кузнец. Громадный молот болтался на ремне у него за спиной. Этот человек оказался очень полезным накануне, помогая ставить палатки и готовить обед, и Артур объяснил, что хочет сделать его пехотинцем. «На случай, – сказал он, подмигивая Дени, – если в начале возникнут какие-нибудь трудности. Например, большая свалка, которая может мне помешать вступить в бой. Эрнальд, – добавил он, – очень сильный, а юный Питер Коте ужасно неопытен». Дени понял, что Артур предусмотрел все случайности, дабы ничто не воспрепятствовало выполнению их плана, но тем не менее этот неопрятный, косматый кузнец казался неуместным. Некоторые из всадников также взяли с собой пехотинцев, наряду с оруженосцами или слугами, но те были аккуратно одеты в подбитые войлоком кожаные панцири и цветные капюшоны и, очевидно, являлись профессиональными воинами.

Дени теребил шарф Мод, который он повязал на руку. Мод находилась на площадке одного из фортов и напряженно искала его взглядом. Он тяжко вздохнул. Во время всего пути до Уистона, где они расположились станом, она относилась к нему очень сердечно, едва ли не с обожанием, с нежностью, ловила каждое его слово. За обедом она позаботилась о том, чтобы у него было вдосталь еды и питья. Она брала у слуги, резавшего мясо, лучшие куски и подавала ему на ломтях белого хлеба, с таким ласковым выражением лица, словно ухаживала за ребенком. Она протягивала его кубок виночерпию и не переставала весело щебетать о турнирах, о которых ей доводилось читать или слышать, и об ужасных ранах, полученных или нанесенных, и Дени в конце концов стал опасаться, что скоро лишится рассудка. Нынешним утром она появилась тихой и задумчивой, говорила мало. Казалось, была охвачена тревогой и смятением, словно только теперь начала беспокоиться о нем. Это расстроило его еще больше, поскольку он и сам проникся волнением. Дени совсем не радовал предстоящий турнир. Ему не нравился придуманный ими план, как, впрочем, и все остальное.

Дени вновь взглянул на противоположную сторону луга и медленно надел шлем, завязав ремни вялыми, непослушными пальцами. Потом ему пришло в голову, что лучше было бы проехать в конец ряда и встать напротив Артура так, чтобы тому не пришлось скакать через поле наискосок. Он подал коня назад и пустил его шагом за спинами томившихся в ожидании рыцарей. В этот момент резкие звуки труб возвестили начало боя, и первый ряд с громкими криками рысью ринулся вперед.

Дени стремительно развернул коня. Он не подозревал, как трудно смотреть сквозь узкие прорези шлема. Сначала Дени присматривался ко всему с огромным трудом, а чуть позже (когда он все-таки определил, где находится) никак не мог найти Артура. Он застонал и принялся сыпать проклятиями, сожалея, что не догадался немного походить в шлеме для тренировки. Прямо перед ним разгоралось сражение. Рыцари носились по полю галопом туда и обратно, криками вызывая друг друга на бой. Один воин уже упал на землю, и победитель оттаскивал его в сторону. После минутного размышления Дени осторожно поехал по краю поля в надежде встретить своего друга.

У Артура были свои трудности. Он взял с собой Эрнальда Кузнеца просто для того, чтобы тот был его глазами. Он не хотел признаваться юному оруженосцу Питеру Котсу в своей близорукости, ибо прекрасно знал, что Питер не способен держать рот на замке и не разболтать секрет. Зато был уверен в смиренной, простодушной верности Эрнальда, в его молчаливой преданности своему лорду, какой отличались саксонские вилланы. А кроме того, Эрнальд не задавал лишних вопросов, но охотно делал то, что ему приказывали. «Не спускай глаз с сэра Дени, – наставлял его Артур. – Видишь красные и белые полосы, которые мы нарисовали на его щите в качестве эмблемы? Когда зазвучат трубы, беги впереди меня и покажи, где он».

Он был бы невероятно поражен, если бы знал, что у Эрнальда на уме. Будучи человеком твердых убеждений, Эрнальд вовсе не отказался от мысли убить своего господина. Неудача с наковальней только ненадолго опечалила его. Но пока он обдумывал, основательно и неторопливо, как снова осуществить замысел, тут, словно по заказу, подвернулся этот потешный бой, затеянный с размахом. В сумятице он наверняка сумеет хорошенько стукнуть Артура по голове кузнечным молотом, который прихватил с собой. Он должен всего лишь дождаться подходящего момента. Но между тем было еще дело – проводить Артура на бой с его гостем, тем тихим и приятным иноземцем. Когда протрубили, он заслонил глаза ладонью от солнца и взглянул на то место, где недавно находился Дени. Ему потребовалась целая минута, чтобы сообразить: щит, разрисованный красными полосами, исчез.

Он задумчиво поскреб подбородок. Артур нагнулся с седла и воскликнул:

– Ну, Эрнальд? Чего ты ждешь? Марш вперед, парень!

– А? Иду, иду, милорд, – отозвался Эрнальд.

Он припустил вперед тяжелыми прыжками. Воины, облаченные в доспехи, вступали в бой друг с другом. Тут двое неслись галопом по полю – их копья с глухим стуком ударились в деревянные щиты. Там другая пара, обломав копья, схватилась за булавы, с жаром атакуя друг друга. Конь без всадника стоял смирно, как и был обучен, пока его хозяин, спешившись, защищался от нападения конного воина. Несколько человек, сломав копья и не добившись результата, прокладывали себе путь к ближайшему форту, чтобы заново вооружиться. Эрнальд замедлил шаг и наконец остановился в растерянности.

– Что, черт возьми, ты делаешь? – закричал Артур. Обычно он не ругался, но он уже начинал волноваться из-за долгой проволочки. – Где сэр Дени?

– Простите, милорд, – сказал Эрнальд. – Вон там он.