– Большую часть времени вы были без памяти, – пояснил Артур. – И горели в лихорадке какое-то время. Когда Балдуин принес вас, вы были без чувств из-за потери крови. А знаете, Балдуин в большой милости у короля. Он сразу же пошел, прямо как был, обожженный и окровавленный, и попросил, чтобы Амброджио ди Салерно занялся вами. Он замечательный врач, всегда такой спокойный, очень уверенный в себе, преисполненный сочувствия. И когда он работает, не перестает читать наставления двум своим ученикам.

– Знаю. Я их видел, – сказал Дени.

– Да, ну так вот, вы пришли в сознание, а он сказал, что ему придется вырезать наконечник стрелы, и он бы не хотел, чтобы вы корчились от боли и мешали ему. Балдуин услужливо сказал, что охотно стукнет вас по голове, ибо он видел, будто именно таким образом всегда поступают, когда хотят, чтобы пациент лежал спокойно. Амброджио разразился лекцией по поводу примитивных методов в медицине и дал вам какой-то напиток – опиум и мандрагору, кажется, он так это назвал, – и вы крепко заснули. Представляете? Балдуин сказал, что встречал нечто подобное у мавров, в Испании. Ну а затем он вырезал наконечник из тела и зашил вас, и вы проспали почти два дня. Потом началась горячка, а рана приобрела весьма неважный вид. В течение нескольких дней мы думали, что вы наверняка умрете. Вы бредили и пели – помню, вы непрестанно распевали какие-то стихи о ком-то по имени Журден.

– Правда? А какие?

– Я не сумел их как следует разобрать. В основном это была одна тарабарщина. Я расслышал имя Журдена и еще что-то о Фромоне, подлом предателе, но все остальное совершенно не имело смысла. Это одна из песен, которые вы сочинили?

– Нет. Не совсем так. Неважно, продолжайте.

– Помимо прочего, я был болен – полагаю, Гираут и об этом вам рассказал. Похоже, он вообще не способен не проболтаться. Он сидел около вас и менял влажные тряпицы, чтобы уменьшить жар. Врач приходил каждый день и внимательно вас осматривал. Наконец вчера остался очень доволен и сказал, что, по его мнению, худшее позади.

Дени лежал неподвижно, стараясь не упустить ни слова из повествования Артура. Напрягая память, он, как ему показалось, припоминал – весьма смутно – боль в плече, бредовые видения, пробуждение лицом вниз на грубом одеяле, чьи-то голоса, раздававшиеся рядом с ним, разговоры, крики и пение.

– Восемь дней, – вымолвил он наконец. – И все это время Хью был уже мертв, он погиб не вчера. Сколько еще погибших? Ради Бога, что тут происходило?

– Я все вам расскажу. Вы не голодны?

– Когда вы упомянули об этом, я понял, что да. Вы получили от короля деньги?

Артур рассмеялся.

– Да, получил. Дайте мне только разыскать этого болтливого менестреля и позаботиться, чтобы он вас накормил. А потом, когда вы насытитесь, я посвящу вас во все подробности.

После штурма, в котором участвовал Дени, несколько пизанских воинов, жаждавших славы, попытались повторить восхождение на обрушенную стену и пробились к бреши. Но они выбрали неподходящее время, когда все остальное войско отправилось к походным котлам обедать, и их нелепая атака захлебнулась. Позднее, в тот же самый день, вся армия Саладина двинулась в наступление на лагерь крестоносцев. Сражение развернулось вдоль всей линии укреплений, схватка была жаркой и отчаянной, с большими потерями с обеих сторон, но к вечеру турки были отброшены назад.

А потом по лагерю разнеслись слухи, сначала показавшиеся дикими и несуразными, – о том, что между неверными и двумя королями ведутся тайные переговоры, которые длятся уже некоторое время.

Более того, накануне сражения у башни Ричард направил к Саладину посланника с просьбой о встрече. Целью встречи, по его замыслу, должны были стать пробные переговоры. Султан, однако, ответил, что по обычаю королям следует достигнуть сначала предварительных договоренностей и выбрать переводчика, заслуживающего доверия. «Ибо если они однажды вступили в беседу, – сказал он, – и обменялись знаками взаимного доверия, что вполне естественно при подобных обстоятельствах, то не подобает им продолжать войну против друг друга». Вскоре после того посланник Ричарда вновь отправился к Саладину, дабы известить, что король болен, и обменяться подарками. Также был продолжен разговор о встрече на вершине холма Тель эль-Айадийа, где Саладин разбил свои шатры и расположил главную ставку. И снова султан отверг саму мысль о подобной встрече, но послал Ричарду немного снега, основательно упакованного в кожи, чтобы не растаял, и цитрусовых фруктов, которые, по утверждению доктора Амброджио, являлись превосходным лекарством от цинги. Этот обмен любезностями и предварительный торг сопровождался нескончаемым обстрелом крепостных стен из всех осадных машин, как французских, так и английских. Однако войскам пока не отдавали новых приказов штурмовать город.

– Стало быть, Ричард ничем не отличается от других, – презрительно сказал Дени. – Ричард Да-и-Нет! Я собственными ушами слышал, как он клялся, будто никогда не заключит мира с неверными. Помню, с каким пренебрежением он отзывался о предводителях предыдущих походов, заключавших перемирие с Саладином. И даже тогда, когда мы сражались на стене; он торговался с врагами. Ради чего же тогда погиб Хью?

– Знаю, Дени, – обеспокоенно сказал Артур. – Большинство из нас поначалу чувствовали то же, что и вы. Я заглядывал в свое сердце, пытаясь понять, что правильно. И мне кажется, очень важно, чтобы мы овладели Акрой. Возможно, у короля есть какой-то секретный план, который мы не в силах понять в настоящий момент. Полагаю, мы должны ему доверять.

– О да, конечно, – кивнул Дени. – Совершенно очевидно, что Ричард ведет эти переговоры только затем, чтобы создать видимость, будто он истинный предводитель армии и уполномочен говорить от имени всех и каждого. Мне наплевать на его игры. Я всего лишь трувер, который случайно стал мишенью для одной из наших собственных стрел. Но я по запаху могу узнать политические интриги.

– Но до этого не дошло, Дени. Недавно из города прибыли посланники, чтобы обсудить условия сдачи. В этом-то и есть суть того, о чем я вам только что рассказал.

– Неужели? – Дени попытался сесть немного повыше и поморщился, почувствовав боль в плече. – Совсем иное дело. Тогда, возможно, игра стоит свеч. Что же произошло?

– Ну, по-видимому, сначала эмир Махтуб, одно из главных лиц города, явился к королю Филиппу. В тот день я был у оборонительных рвов, но Балдуин де Каррео видел, как он пришел с парламентерским флагом. Махтуб спросил, какие предлагаются условия, и Филипп ответил, что защитники крепости не более чем рабы и должны полагаться на его милость. Махтуб рассердился, и, очевидно, они оба несколько погорячились, но он заявил, что скорее умрет, чем сдастся. Он вернулся в город, но на следующий день пришел опять и вновь стал торговаться. Но на этот раз там присутствовал Ричард и принял участие в обсуждении.

Эта встреча, как сообщали все источники, началась скверно, ибо Филипп винил Ричарда в проведении тайных переговоров с султаном, тогда как он сам пытался поладить с эмиром Махтубом. Он с высокомерным пренебрежением заметил, что подобное поведение со стороны вассала выглядит предосудительным, скандальным и неприличным. Однако Ричард, прекрасно владея собой, ответил, что неприлично им двоим ссориться в присутствии сарацинского посла. И затем продолжил, что, судя по имеющимся у него сведениям (собранным во время тех самых тайных переговоров, в продолжение которых его представителям разрешалось свободно разгуливать по лагерю султана, смотреть и слушать), совершенно очевидно, что в войске Саладина началось дезертирство. И хотя пришло подкрепление, многие эмиры и принцы отказывались впредь посылать в сражение своих подданных. По его словам, султан больше не мог оказать городу никакой помощи. Он также признался, что его шпион в самой Акре, греческий христианин, непрерывно сообщает ему обо всем, что происходит в городе, а именно, что после штурма башни Св. Николаса многие защитники обратились в бегство, отплыв из крепости на лодках или даже вплавь переправляясь на северный берег.

Эмирам – Махтубу и его соратнику, евнуху Беха ад Дину Каракушу, начальнику цитадели, – должно быть ясно, что, если они не заключат мир, город будет взят приступом, а каждый житель предан смерти. И это, добавил Ричард, случится рано или поздно, ибо мощь франков возрастает, тогда как войско султана ослаблено раздорами. Он предложил выбрать посредника, дабы согласовать условия сдачи. Кого-то, кто знает арабский и внушит доверие обеим сторонам. В конце концов Махтуб на это согласился, а затем, после недолгого колебания, так же поступил и король Филипп. Выбрать названного посредника поручили совету армии. Ричард надеялся, что эта честь будет оказана одному из Лузиньянов, королю Ги или его брату Жоффрею, но, к его разочарованию, совет избрал соперника Ги, Конрада Монферратского.

– И пока это последние новости, – закончил Артур. – Маркиз находится в городе, обсуждая условия, а все мы ждем с нетерпением, что случится дальше.

– И больше не было никаких сражений? – спросил Дени.

– Ни одного, достойного упоминания. О, время от времени горячие головы с обеих сторон выезжают потешиться на равнину, но большинство считает, что не стоит рисковать, когда уже совершенно очевидно, что город сдастся.

Дени кивнул и закрыл глаза.

– По крайней мере мы живы, – пробормотал он. – Если бы только можно было спасти Хью. Если бы он только мог спрятаться где-нибудь и подождать…

– Но, Дени, – мягко возразил Артур, – это благодаря его смерти и смерти других мы вынудили город к такому решению. И он умер мученически: сражаясь, как и подобает истинному рыцарю.

Дени не сумел сдержать улыбку. Глаза Артура на исхудавшем лице, казавшиеся больше, чем всегда, светились искренней убежденностью. Глядя на него, Дени подумал: «Я не верю этому. Он умер как воин, каковым он и был, не зная ничего иного, не желая ничего иного, и так же бессмысленно, как если бы он пал на турнире. Он проиграл бы свою бессмертную душу – душу мученика, – если бы кто-то предложил ему приличные ставки. А пока мы ходили на бесполезный штурм города, тот самый, в котором погиб Хью, Ричард продолжал плести свои тайные, хитроумные интриги. Мы здесь для того, чтобы он использовал нас в своих личных целях. Мы похожи на игрушечных солдатиков, которых дети, играя, сталкивают между собой, пока тот или другой не упадет с лошади». Вслух он сказал:

– Где-то на стене я потерял ваш меч.

Тень омрачила лицо Артура и сразу же исчезла, словно унесенная порывом ветра.

– Дени, это не имеет значения. Он принесен в жертву благородному делу. Мы достанем вам другой.

Дени вздохнул.

– Да, – сказал он. – Это верно.

Ему вспомнились слова того проницательного, практичного человека, который любит оплачивать свои долги, – торговца Скассо: «Ваш друг болен недугом, который я называю лихорадкой Ланселота». «Да, и он неизлечим, – подумал Дени. – Но, возможно, именно за это я люблю его больше всего».



Только на следующий день лагерь с ликованием узнал новость, что Акра сдалась. Условия были выгодными: город со всеми складами, кораблями и боевыми машинами сарацин должны были передать франкам, а также выплатить в два приема двести тысяч золотых монет. Более того, враги обязывались отпустить сто рыцарей и оруженосцев, захваченных ими в плен, наряду с пятью сотнями простых солдат. И самым важным было то, что турки должны были вернуть истинный Крест Господень, находившийся в руках неверных с момента падения Иерусалима.

Для Дени этот день стал вдвойне радостным потому, что ему разрешили подняться на ноги. Опираясь на Гираута, он медленно вышел из палатки на яркий солнечный свет. Сначала ноги, будто лишенные костей, его не слушались. Артур шел рядом с другой стороны, защищая раненое плечо друга от случайных столкновений и держа складной стул. Они медленно шли через весь лагерь по направлению к крепостной стене, пока Дени, дрожавший от слабости, не почувствовал, что ему необходимо сесть. Артур разложил для него стул и встал сзади так, чтобы Дени мог прислониться спиной к коленям своего друга.

Защитники уже выходили из города, покидая его через врата Башни Патриарха и порталы, которые находились под охраной госпитальеров и тамплиеров в те времена, когда Акра еще находилась в руках христиан. Можно было видеть, как их тюрбаны и шлемы вьются нескончаемой вереницей среди толпы кричавших от радости воинов. Враги держались с большим достоинством, несмотря на свои раны, лишения и болезни, даже более тяжкие, чем те, что постигли осаждавших. Рыцари, оруженосцы и командиры взирали на них с огромным восхищением и сочувствием, отдавая дань доблестному врагу.

На глазах Дени на крепостном валу расцвел сад – знамена предводителей войска крестоносцев всех цветов: белые, золотые, пурпурные, зеленые, серебряные, лазурные. Они наполнились ветром, затрепетали и расправились один за другим на древках; гербы Франции, Англии, Аквитании, Нормандии, Шампани, Фландрии, Иерусалима, геральдические эмблемы архиепископов, графов, епископов и князей, образы Пречистой Девы, кресты, полосы, андреевские кресты, различные сочетания цветов, львов и орлов, соколов и гриффонов гордо реяли во всем блеске славы в жарком небе. Громоподобный крик на дюжине разных наречий: «Победа!» – раздавался со всех сторон.

На губах Гираута, сидевшего на корточках у ног Дени, словно верный пес, появилась кривая улыбка. Артур не скрывал своих слез. Дени почувствовал, что и у него защипало глаза.

– Наконец, – сказал Артур, и голос его дрогнул. – Наконец! Подумать только! Город сдался нам. Все кончено, Дени. Все кончено.

Дени с трудом повернул голову, морщась от боли в раненом плече, отдававшей в шею, и покосился на Артура. Со всех сторон его окружали люди, спешившие скорее попасть в город – бегом, ковыляя и прихрамывая – и предаться удалому грабежу, завладев всем, что не успели припрятать в тайниках. Земля дрожала от топота ног. Маленькие фигурки прыгали на крепостном валу, обильно политом кровью и дотла выжженном огнем.

Он вновь посмотрел на горделивые знамена. Одно уже было опрокинуто толпой, дерущейся из-за какого-то предмета, сверкавшего на солнце. Драчуны топтали поверженное знамя, гурьбой откатываясь то в одну сторону, то в другую.

– Во имя Господа, надеюсь, что вы правы, – тихо промолвил Дени.

* * *

Дневник Дени из Куртбарба. Отрывок 9-й.



Моя рана быстро заживает, что, несомненно, есть большое чудо, которое можно объяснить лишь заботой моего небесного покровителя, святого мученика Дени, ибо я никогда не забываю обратиться к нему в моих молитвах, а он вследствие этого не оставляет меня своим вниманием. Однако мое выздоровление в какой-то мере является также делом рук врача, Амброджио ди Салерно, человека весьма ученого и искусного в своем ремесле (и да не проснется в тебе зависть из-за таких моих слов, здесь написанных, о справедливый св. Дени, ибо в нашей жизни человеческое умение и небесная милость неотделимы друг от друга, как меч и ножны). Я горячо поблагодарил его и весьма сокрушался, что мне нечего ему предложить. Он ответил, что ни капли его это не огорчает, ибо с моей помощью он получил превосходную возможность показать ученикам свои методы лечения загноившихся ран, а это он ценит гораздо больше денег, тем более что я оказал ему любезность и выжил, оправдав таким образом его лечение. Я пообещал ему сочинить для него песнь, и это, по его мнению, будет щедрым вознаграждением за труды.

Следуя его советам, я много упражнялся и постоянно находился в движении, благодаря чему вскоре почувствовал, что мои мышцы служат мне по-прежнему. Очень часто я отправлялся вместе с Артуром на пешие или верховые прогулки и бродил по городу Акре, чтобы своими глазами увидеть его красоты: прекрасные храмы, оскверненные неверными, богатые кварталы тамплиеров и госпитальеров, обезображенные сарацинами, которые там жили, не постеснявшись украсть все, что можно, великолепные дворцы и дома, обращенные в руины жестокой войной, тяжесть которой усугублялась упорством врага. Много добра взяли наши воины в Акре, и каждый палец Гираута ныне украшен золотым кольцом, поскольку он не сидел сложа руки и не упустил случая поживиться.

Я видел также короля, ибо не далее как вчера, в день святой Магдалины, он потребовал меня к себе, а вскоре после того занял назначенную ему резиденцию в стенах города. Ибо вы должны знать, что город целиком и все, что находилось в его пределах, было поделено между Ричардом и Филиппом Французским, и по жребию та часть города, где располагался королевский дворец, досталась королю Ричарду, тогда как король Филипп получил прекрасный дворец тамплиеров. Я нашел, что после болезни король выглядит очень бледным, однако снова может ходить, и его могучая сила постепенно возвращается к нему, хотя борода его весьма поредела, так как у него выпало довольно много волос. Но это нисколько не умаляло его королевского величия. Он протянул мне руку для поцелуя и поставил мне в заслугу рану, полученную у него на службе. Он соболезновал мне по поводу смерти моего друга Хью Хемлинкорта, заметив, что велика будет скорбь Маршала, когда это известие дойдет до него. Потом он полюбопытствовал, не нуждаюсь ли я в чем, и я ответил, что нет, поскольку мы были сыты от его щедрот, но попросил заплатить мне немного из положенного мне жалованья, чтобы Артуру не пришлось снова приходить к нему. При упоминании имени Артура лицо его сделалось суровым, и я увидел, что он еще не простил моего друга, а потому я возымел дерзость рассказать ему, что Артур первым из всех нас поднялся на руины башни и был ранен большим камнем. На это он сказал: «Не говори мне о нем, ибо он из тех, кто не боится поучать короля. Он слишком придирчиво судит о том, что есть честь и благородство, а он не более чем жалкий деревенский рыцарь. Что касается тебя, Дени, постарайся не забыть, кому отдана твоя верность. Однажды ты сказал мне, что Роланд был честным вассалом, который умер ради любви к своему сеньору. И он стремился не уронить чести своего сеньора, которая была ему дороже жизни его друга Оливье. Или это неверно?» Я смиренно ответил, что верно, и сказал так не только потому, что повернулся по направлению ветра, точно флюгер, но также и потому, что не мог в глубине души не признать: в словах Ричарда была доля истины. И тогда он позволил мне поцеловать его руку и сказал, что весьма ценит меня и что, как только я полностью поправлюсь, мне следует прийти вместе с Гираутом и спеть для него и королевы, которая ныне живет во дворце и изнывает от недостатка развлечений. Я понимал, почему так могло случиться: в войске нет другого сколь-нибудь известного трубадура – только некий подлый прихлебатель герцога Бургундского по имени Амбруаз, который пишет корявые стишки весьма скромного достоинства. Вспомнив, как близко была смерть, я почел за чудо, что и сам здесь еще нахожусь.

Когда я был с Ричардом, пришли, испрашивая аудиенции у короля, четверо знатных французов, а именно: герцог Бургундский, Дрого де Амьен, Гильем де Мелло и сеньор епископ Бове. И тогда я отступил в сторону, скрывшись в уголке, и таким образом услышал собственными ушами то, о чем говорит сегодня вся армия. Итак, они стояли пред королем, точно преступники, переминаясь с ноги на ногу и покашливая, словно не знали, как начать, и точно все они заболели сенной лихорадкой. Наконец Ричард сказал, что он знает причину, которая их привела сюда, и что они не должны бояться, но изложить суть дела, высказавшись от лица своего господина. Тогда герцог, любезный, велеречивый сеньор, сказал, что король Филипп исполнил все свои обещания, выступил в крестовый поход и Божьей милостью споспешествовал освобождению Акры, а теперь, когда дело закончено, он желает вернуться домой во Францию. Далее он сказал, что Филипп подорвал свое здоровье, и если он останется в этой стране, то наверняка умрет. Ричард окинул герцога и прочих львиным взором и ответил: «Я бы не советовал ему уезжать, ибо если он так поступит, то навлечет на свое имя позор и презрение. Однако если он стоит перед выбором: уехать или умереть, то во имя Господа пусть делает, что ему больше нравится». И с этим он отпустил их. Когда они ушли – а я все еще подслушивал в своем углу, – он закричал: «Что думаешь ты, трувер? Скажи, должен ли король Филипп остаться или уехать?» Я отозвался, что не годится мне рассуждать о подобных вещах, но лично по моему разумению, король Франции довольно мало сделал, чтобы приблизить падение города, и если ему необходимо вернуться домой, то у армии останется лишь один полководец, причем лучший.

Засим король рассмеялся и воскликнул, что я истинный друг ему, и он убежден, что я говорил от чистого сердца. «Но, – добавил он, – ты говорил, пренебрегая рассудком, поскольку забыл, что у меня дома есть собственное королевство, куда входят Англия, Нормандия и Аквитания, и он вполне способен лишить меня всего, что можно, в мое отсутствие. Нет-нет, мой Дени, короли должны сидеть рядом, бок о бок, и вариться в одном котле, где в любви и дружбе смогут уследить за руками друг друга». Сказав так, он опустил подбородок на грудь и, жестом отослав меня, погрузился в размышления.

Однако сегодня, словно змея, пополз слух по лагерю, что Филипп намерен уехать к концу месяца, и от этого приключилось много беспокойства и раздоров.



Пятый день до августовских календ.



В сей день оба короля и их совет вынесли решение о том, кому надлежит править королевством Иерусалимским. Спор этот возник уже давно как следствие соперничества между Ги Лузиньянскйм и маркизом Конрадом Монферратским, тем самым, который обсуждал в стенах Акры с сарацинами условия заключения мира. Было решено, что Ги остается королем, пока жив, но в случае его смерти корону унаследует Конрад. Подобный вердикт явился и победой, и поражением Ричарда, ибо Ги принес ему вассальную клятву на Кипре, тогда как Конрад – друг и союзник короля Филиппа. Судя по тому, что мне доводилось слышать, маркиз – человек коварный, бесчестный и лживый, его обвиняют во многих злодеяниях, в том числе будто бы именно он воспрепятствовал снабжению войска провиантом, поступавшим из Тира, и он же убедил короля Филиппа потребовать от Ричарда часть Кипра, хотя ни капли французской крови не было пролито при завоевании этого плодородного острова.



День св. Петра. Этим утром король Франции отплыл в Тир, взяв с собой Конрада Монферратского и тех знатных заложников из числа сарацинов, которые остались в его власти. Много раздавалось жалоб и проклятий, когда король Филипп поднимался на корабль. Я вспомнил, что мне говорил Ричард, и с любопытством смотрел, как сердечно и добродушно он попрощался с французским королем, обняв и поцеловав его, словно они были любящими братьями. Не далее как два дня назад Ричард согласился, что Филипп волен покинуть крестоносцев, но лишь при условии, что он торжественно поклянется не причинять ущерба каким-либо владениям или подданным Ричарда, пока длится паломничество короля. Такая клятва была принесена в присутствии десяти свидетелей, французских знатных сеньоров, которых Филипп попросил стать его гарантами. Возможно, Ричард остался этим доволен. Но будь я на его месте, я бы подумал о скупости и душевной низости Филиппа, и, словно подтверждая мои мысли, Иво де Вимон, стоявший рядом со мной и смотревший, как он восходит на борт своего корабля, сказал: «Не очень-то мне нравятся люди с поджатым ртом, ибо из всего, что говорит такой человек, половина остается недосказанной».

Иво проводит с нами очень много времени в последние дни. Он очень любил бедного Хью и часто говорит о нем, рассказывая нам истории о тех днях, когда оба они пребывали в самом расцвете юности, и печалясь, что Хью суждено было встретить смерть при взятии Акры. «Ибо я просидел под стенами этого проклятого города целую зиму, – сокрушался он, – получив только пару царапин, а он, едва приехав, должен был погибнуть. Никогда я не думал, что потеряю старого друга таким образом. Он плохо о себе позаботился, что совсем ему не было свойственно. Да, он сильно сдал с возрастом». Я не знаю, зачем он говорит такие вещи, то ли для того, чтобы подбодрить нас, то ли потому, что и сам из той же породы практичных людей, как и Хью.

Моя рана почти зажила, и о ней напоминает только небольшая скованность в движениях и слабая боль, когда я ложусь спать. Уже некоторое время я работаю над сирвентой, посвященной падению Акры, предвосхищая миг, когда король призовет меня.



Тринадцатый день до сентябрьских календ. Многое произошло за истекшие три недели – с тех пор, как король Филипп покинул войско. А сегодня по всему лагерю прокричали приказ, что мы должны быть готовы выступить утром. Я опишу на скорую руку все события, какие смогу припомнить, а затем отложу в сторону перо и чернильницу. Одному Богу ведомо, когда я вновь продолжу свои записи, ибо кто, кроме Него, может сказать, какие опасности подстерегают нас на пути в Аскалон, куда мы и направляемся.

После отъезда французского короля наш господин, король Ричард, был избран на совете армии предводителем, хотя некоторые бароны весьма этому противились, как и многие пизанские воины, поклявшиеся в верности королю Филиппу. Однако Ричард преодолел все препятствия с помощью складных речей и подарков. Более того, он велел предстать перед собой всем лучникам (включая и названных пизанцев) и нанял их к себе на службу. Таким образом он сделался самым могущественным из всех государей, и никто не мог с ним соперничать.

Он объявил о своем намерении повести армию к Аскалону, большому городу на побережье, чтобы отвоевать те земли у неверных. Но прежде он должен обменяться пленниками, о чем велись переговоры с Саладином, и получить от Акры выкуп, а именно: сто тысяч золотых безантов, с обещанием выплатить такую же сумму позже, а также принять истинный Крест Господень, находившийся в лагере Саладина. Посланники сновали туда и обратно между королем и султаном, и каждый день по лагерю распространялись свежие сплетни. Мы все были охвачены напряженным ожиданием, напоминая актеров на ярмарке, танцующих на лезвиях ножей.

А тем временем король послал людей в Тир к маркизу Конраду Монферратскому, повелевая ему возвратиться к войску и привезти с собой тех заложников, которых забрал король Филипп, для того чтобы мог быть осуществлен честный обмен пленными. Однако маркиз ответил, что не вернется, а что касается заложников, сказал он, то он отдаст их тогда, когда будет возвращен истинный крест и он получит долю короля Франции, но не прежде. И снова Ричард послал к нему, требуя повиновения, а в ответ вероломный маркиз помешал отплытию из Тира наших кораблей, которые должны были привезти новые запасы провианта, так что все мы очутились в весьма стесненном положении.

Затем наступил срок – а было это на одиннадцатый день августа, – когда Саладину надлежало выплатить первую часть выкупа за Акру, и Ричард призвал султана сдержать обещание. Тем не менее мы не дождались ни денег, ни истинного креста, ни тех наших знатных баронов и рыцарей, которых должны были освободить из плена. Вслед за этим король вывел войско на равнину, и мы разбили новый лагерь и приготовились к сражению. На другой день из Тира вернулся герцог Бургундский, где он все же уговорил маркиза Конрада отпустить турецких заложников, но сам маркиз не явился, высокомерно отвергнув приказ Ричарда.

Тогда же на равнине произошло несколько стычек с сарацинами и обмен любезностями с оружием в руках. Но туда и сюда между Ричардом и Саладином непрерывно ездили гонцы: наш король убеждал султана сдержать слово и передать деньги, пленных и крест, а султан отделывался уклончивыми, снисходительными и коварными ответами и просил дать ему больше времени. Наконец Ричард согласился перенести срок на двадцатый день августа.

В понедельник король, вернувшись в Акру, обедал со своей королевой и предводителями войска, и меня позвали, чтобы я спел для них. Гираут в тот день пребывал в пьяном оцепенении, поскольку раздобыл где-то изрядное количество вина и употребил его, так что, когда настало время нам идти обедать во дворец, он сначала рассказывал мне о дьяволах и демонах, затем принялся петь на многих разных языках и в конце концов заснул так крепко, что его не разбудили бы и раскаты грома. Сначала я пришел в страшную ярость, размышляя, как же я появлюсь без своего менестреля. А потом мне стало смешно, ибо я вспомнил, как некогда гордился тем, что наделен хорошим голосом и достаточно искусно играю на арфе и виоле, и потому хвастался, будто мне вовсе не нужен жонглер[171]. А теперь – такова уж сила привычки – мне казалось, что я никогда не мог обойтись без Гираута. Я отправился во дворец один, занял свое место за нижним столом и пообедал лучше, чем в прошедшие дни (и не забыл завернуть в платок несколько лакомых кусочков для Артура). Затем я спел множество песен, к удовольствию всего общества, поскольку на их долю выпадало мало развлечений, кроме тех, что можно получить в сражении. Среди прочих я исполнил недавно написанную сирвенту: «Когда к стенам Акры король Англии…», после которой, я заметил, кое-кто из французских баронов посмотрел на меня с неодобрением. Но Ричард, весьма довольный – больше, я подозреваю, их печальным видом, чем моей песней, – послал мне полный кубок серебряных безантов.

Потом за верхним столом завязалась беседа, а поскольку я сидел рядом, то слышал, как король сказал кому-то из своих знатных сотрапезников, что завтра наступит день, когда султан должен сдержать свое слово, и больше он не получит ни одного дня сверх срока. «А также, – продолжал он, – я хотел бы известить вас, что принял твердое решение идти маршем на Аскалон и прибрежные города, чтобы приблизиться к Святой Земле так близко, насколько это возможно до наступления зимы». Эрл Лестерский сказал ему, что перед ними стоит выбор: или обременить себя всеми этими пленниками, которые содержатся в городе, или разделить войско для того, чтобы охранять их, ибо было пленных свыше двух тысяч простых сарацинов и несколько сотен их баронов и рыцарей. На это король ответил: «Они заложники, милорд, и я держу их жизнь в своих руках». А вслед за тем он повел речь о стратегическом расположении войск, о подготовке кораблей, о продовольственных запасах, которые необходимо взять, и о том, кого следует оставить в Акре, чтобы охранять стены города и королеву с ее дамами.

Итак, на двадцатый день августа, то есть сегодня, после того как мы подкрепились около полудня, герольды объявили войску, что все должны собраться вооруженными, дабы увидеть, как совершится справедливый суд. И когда мы вышли на середину поля, герольды провозгласили, что султан вероломно нарушил слово и не выкупил своих пленных, которые поплатятся за это жизнью. Потом из города вывели всех пленных сарацин, за исключением сорока или шестидесяти человек из числа самых знатных и состоятельных. А затем вперед выступила процессия священников, в которых мы не испытывали недостатка, и среди них епископы Байоны, Солсбери и Бове, а также архиепископы Тира и Пизы, и они, благословив нас, призвали приняться за дело и умертвить неверных, стереть их с лица земли, никого не оставив в живых, во славу Господа и для вящего ниспровержения Магомета и его адептов. И тогда наши воины, выхватив мечи, обрушились на турецких пленников и перерезали их, одного за другим, невзирая на их мольбы и крики. Некоторые из нас, лэндлорды[172] и рыцари, не пожелали осквернять свои клинки их кровью, и не только Артур, но и многие другие сказали, что считают несообразным со своей честью убивать связанных и безоружных людей. Однако большинство не испытывало угрызений совести подобного рода; они наносили удары, памятуя о наших мучениках, павших под стенами Акры, и всех пилигримах войска Христова, погибших от рук неверных.

По подсчетам одного из королевских писарей, Тибо де Мара, на месте было умерщвлено около двух тысяч шестисот неверных, и когда все было кончено, их тела, порубленные, точно дрова, громоздились кучей выше человеческого роста, и вся песчаная равнина, несмотря на засуху, превратилась в кровавое болото. И как бы ни было стыдно писать об этом – ибо я ни за что не признаюсь в том вслух, – но я молюсь, чтобы никогда мне больше не довелось увидеть подобное зрелище, хоть бы оно и выглядело достойным в глазах Господа.

* * *

Исполнилось ровно два года, не считая недели, с того дня, когда король Ги впервые осадил Акру. С обеих сторон погибли сотни людей, сотни были изувечены, сотни голодали, болели, проживали все свое земное достояние. И вот городом снова овладело войско христиан, и казалось, что настал поворотный момент, что война вот-вот закончится и осталось лишь победным маршем дойти до врат Иерусалима и развеять во прах владычество неверных. Разумеется, никакого продолжения это событие не имело. Помимо того, что над городом теперь реяли стяги христиан, по сути почти ничего не изменилось.

Спустя два дня после массового убийства турецких заложников Ричард привел войско на берега речки, называвшейся рекой Акрой. На другой день, совершив переправу, войско двинулось в южном направлении вдоль морского побережья. Флот, нагруженный провиантом и переправлявший часть стрелков и пехотинцев, сопровождал армию с одной стороны, тогда как войско султана двигалось параллельно с другой, не прекращая устраивать мелкие стычки. Турки имели пренеприятную привычку избегать рукопашного сражения. Не отягощенные какими бы то ни было доспехами, за исключением шлемов или небольших квадратных нагрудных пластин, вооруженные луками и дротиками, верхом на быстроногих конях, они были, по утверждению летописца, подобны мухе, которая улетит, если вы ее прогоните, но вернется, как только вы перестанете махать руками; она спасается бегством, пока вы ее преследуете, но вновь появляется, едва вы прекращаете это делать.

Они вплотную подъезжали к марширующей колонне и выпускали тучу стрел. И тотчас, едва рыцари и оруженосцы галопом припускались за ними вдогонку, они уносились прочь, оставляя павшую лошадь или раненого воина в том месте, где нанесли удар.

Следующие две недели были непрекращающейся пыткой для войска. Облака пыли поднимались над дорогой от тяжелой поступи, не давая дышать, спекаясь коркой на лицах, забивая рот и нос. Доспехи раскалялись на солнце, несмотря на длинные плащи. Вся вода, которая попадалась в пути, была солоноватой и отвратительной на вкус, донимали мухи, роившиеся над ними и облеплявшие лица. Временами приходилось прокладывать путь сквозь заросли колючего кустарника, который был слишком низок, чтобы создать хоть какую-то тень, однако достаточно высок, чтобы царапать лица. И непрестанно угрожали сарацины, так что крестоносцы не могли вздохнуть спокойно. Был среди них один человек, могучий воин из Бове, страдавший от загноившейся раны. Каждый вечер, когда они разбивали лагерь, он, доведенный почти до безумия болью и тяготами дневного перехода, громовым голосом восклицал: «Помоги, Святой Гроб Господень!» – и все, кто слышал его, все измученные и утратившие мужество люди невольно повторяли его крик. Это приносило им некоторое облегчение.

Даже ночь не давала передышки, поскольку скорпионы и тарантулы ползали в огромных количествах, и после того, как несколько человек умерло от их яда, а у других ожоги и укусы распухли и воспалились, с ними стали бороться так же беспощадно, как и со злейшим врагом. Были испробованы все средства, и наконец воины из Прованса, утверждавшие, что немного знакомы с повадками паразитов такого рода, убедили своих товарищей, что шум отпугнет ядовитых тварей. Поэтому, когда солнце садилось, все войско принималось стучать рукоятями мечей или палицами по шлемам, котелкам, умывальным тазам или мискам. Одним словом, колотили по всему, что производит шум, и этот ужасающий грохот достигал ушей сарацинов султана, лежавших где-нибудь неподалеку у своих костров, и они с изумлением всматривались в темноту, поражаясь безумству франков. Шум, казалось, действительно отпугивал какую-то часть вредоносных насекомых, но вызывал у всех чертовски сильную головную боль, способствовавшую бессоннице с таким же успехом, как и скорпионы.

29 августа армия расположилась лагерем у реки, где, как говорили, водились крокодилы, и вскоре прошел слух, что два человека были съедены. На следующий день они подступили к стенам Кесарии, откуда турецкий гарнизон после уничтожения их оборонительных укреплений бежал без боя. Передохнув немного, воины двинулись в путь. Чуть дальше Кесарии на них вновь напал довольно большой отряд сарацинов, и крестоносцы лишились множества боевых коней. Когда наступил вечер и враг ретировался, солдаты столпились вокруг трупов животных, предлагая их владельцам большие суммы денег за конину. Вспыхнули драки, и в конце концов Ричарду пришлось вмешаться. Он уладил дело, предложив живого коня каждому, кто добровольно отдаст своего мертвого для походной кухни.



В течение двух дней армия стояла лагерем на берегу болотистой речки, называвшейся Соляной. Это было топкое место, изобиловавшее москитами, но люди получили возможность отдохнуть и восстановить силы. Потом они двинулись дальше, пересекая плоскую песчаную равнину. Вскоре дорога пошла в гору, стали появляться деревья, и наконец они увидели настоящий лес – чащу Арсуфа. Разнесся слух, что там притаились в засаде сарацины, и войско ежеминутно ожидало внезапного нападения. Но ничего не произошло; они перешли вброд реку неподалеку от обширного, смердящего болота и очутились на открытой долине, где и разбили стан.

На косогорах, тянувшихся вдоль леса, были замечены турецкие дозоры, и разведчики Ричарда отправились разузнать обстановку. Они вернулись с известием, что в лесу и на холмах полным-полно сарацинов, «триста тысяч». Ричард, бывалый воин, обладавший большим опытом, прекрасно знал, что, во-первых, немногие в его армии умеют считать больше чем до десяти, и, во-вторых, совершенно невозможно на таком расстоянии правильно определить количество человек, спрятавшихся в лесу. Число «триста тысяч» выражало всего лишь тревогу и удивление. Однако он не сомневался, что в лесу укрылось все войско Саладина. Это место было самым удобным для нанесения удара, нападения на открытую равнину из леса.

В ту ночь, а также весь следующий день король позволил своим воинам отдыхать. На восходе солнца в субботу, 7 сентября, он поднял армию и приготовился к переходу в направлении города Арсуфа, понимая, что, возможно, им придется сразиться с врагом еще до наступления вечера. И он заранее сделал соответствующие приготовления.

Он знал, что если войско будет идти, тесно сомкнув свои ряды, то турки прибегнут к своеобычной тактике нанесения стремительных коротких ударов с последующим бегством. И если терпеливо сносить их атаки, то, вероятно, их можно будет подманить поближе, спровоцировав на попытку рукопашного боя. Король отдал приказ армии двигаться вдоль дороги сплоченными рядами и сохранять такой порядок построения, воздерживаясь от ответных вылазок, пока он не решит, что враг подошел достаточно близко. Сигналом к атаке должны были послужить звуки боевых горнов, двух в авангарде, двух посередине и двух в арьергарде.

Они тронулись в путь, но не успели пройти и четверть мили, как на опушке леса точно распахнулось множество ворот и холмы вмиг покрылись полчищами турецких всадников. И выглядело это так, будто выжженная солнцем земля вдруг превратилась в пышно цветущий сад: яркие плащи, украшенные драгоценными камнями шлемы, желтые и зеленые знамена и ослепительно сверкающее оружие появились словно по волшебству.

Враги устремились вниз, атаковав войско по всему флангу, но крестоносцы упорно сопротивлялись и продолжали маршировать. Арбалетчики в тот день показали, чего стоят. Несмотря на то, что их оружие не могло потягаться в дальнобойности с арбалетами турок, они, однако, представляли собой грозную силу и многих коней лишили наездников. Несколько часов длилась атака, турки налетали сотнями, особенно доставалось арьергарду. Как и предвидел Ричард, они утратили осторожность и, возвращаясь, каждый раз задерживались чуть дольше. В конце концов ярость воинов арьергарда достигла предела. Презрев полученные приказы, они разомкнули ряды и вступили в бой. Ричард, увидев, что ничего иного не остается, велел трубить в горны и лично повел за собой остальных рыцарей. Они обрушились на сарацинов, словно железное море. Воины султана дрогнули, затем повернулись и в панике обратились в бегство. В считанные минуты они поменялись ролями. Великая армия неверных была рассеяна и разгромлена, а тех, кто остался, долго преследовали воины в доспехах, пылавшие жаждой мести. После этой жаркой сечи многие пилигримы к вечеру не могли поднять руки.

Этому сражению суждено было стать в той войне последней крупной битвой, в которой сражались полностью все войска обеих сторон. Войско Ричарда продолжило путь в Арсуф, где они похоронили своих погибших и откуда отправили раненых обратно в Акру. Среди раненых находился и Балдуин де Каррео, который оказался первым из тех нетерпеливых рыцарей, нарушивших ряды. Дени навестил его, как и Ричард, который, как писал Дени, «сначала сурово выбранил его за безрассудный порыв, заставивший его броситься на врага, а затем наградил золотой брошью за смелость».

На следующее утро войско выступило в поход на Яффу. Больше они не встречали на своем пути серьезного сопротивления. 10 сентября они наконец прибыли в город, закончив таким образом трехнедельный марш. «Эта достойная крепость, – записал Дени, – целиком была разорена и разрушена сарацинами, охваченными ужасом при нашем приближении, так что внутри города даже не нашлось подходящего жилья, чтобы войско могло разместиться на постой. А потому мы разбили лагерь среди оливковых рощ за пределами крепостных стен, и тут мы ныне намерены насладиться отдыхом после всех наших бедствий и лишений. Бог даровал нам немного покоя, дабы залечить наши раны».

Дени, Артур, Иво де Вимон и писарь, Тибо де Мара, с которым они подружились во время похода, проводили свой досуг на гребне холма, через который бежала пыльная дорога из Яффы вглубь материка, к Каселю. Где-то там, за серо-зеленой равниной и горами, видневшимися вдалеке, находился Иерусалим, центр мироздания. Зато здесь веяло прохладой в тени оливковых деревьев с кривыми, корявыми стволами, таких старых, что они, наверное, помнили первых крестоносцев, приходивших сюда сто лет назад. Аромат апельсинов из сада, расположенного чуть ниже, наполнял воздух благоуханием. Внизу, на краю равнины, с другой стороны холма, море накатывалось на каменную пристань, рассыпаясь мельчайшими брызгами, и шум прибоя напоминал тяжелые удары молота по камню – монотонный, убаюкивающий звук. Иво, позевывая, заметил, что никто бы и не догадался, что идет война.

Артур поднял взгляд от кожаного кнута, который он трудолюбиво плел.

– Представьте, – тихо сказал он, – я неожиданно понял, что должен быть отцом.

– Что значит – «неожиданно понял»? – спросил Тибо, закрывая свой требник[173] и заложив пальцем нужную страницу. – Мужчина или является отцом, или нет.

Это был довольно тощий человек, который из-за худобы казался гораздо выше, чем был на самом деле. Его лицо, изборожденное глубокими морщинами, опаленное солнцем и обветренное, стало цвета сирийской земли, тогда как его тонкие, светлые волосы совсем выгорели, и потому тонзура[174], почти такого же оттенка, как и лицо, казалось, сидела на макушке, точно шапочка. У него был низкий глухой голос, и это, в сочетании с редкими волосами и морщинистым лицом, определенно придавало ему старческий облик, хотя он был всего на год или на два старше Дени.

– Ну это вовсе не обязательно, старик, – лениво отозвался Иво. Он выплюнул сухую былинку, которую покусывал. – Наверное, я уже несколько раз мог стать папашей, когда вспоминаю девушек, с которыми знался и которых оставил.

– Это не совсем то, что я имею в виду, – с улыбкой промолвил Артур. – Или… ну, может, и это. Я хочу сказать, что уехал из дома до рождения ребенка. Мод была на третьем месяце, когда мы отбыли в Тур. Стало быть, ребенок родился, постойте-ка… – Он сосчитал по пальцам. – В декабре. Возможно, под Рождество.

– Одни полагают, что это добрый знак, – заметил Тибо. – Но другие утверждают, что это предвещает смерть на заре зрелости, в возрасте Господа нашего.

– А я утверждаю, что твоя голова забита до отказа всяким вздором, как яйцо белком, – сказал Иво. – Боже милостивый, да вы, ребята… вы знаете чертовски много. Знатоки… от всего этого ваши мозги вот-вот затвердеют, точно яичный желток. Да и вообще, какая разница, в какой день он родился?

– Ты обнаруживаешь поразительное невежество, – парировал Тибо. Они с Иво постоянно препирались, хотя и были лучшими друзьями. – А что говорит достойный мудрец Гонорий Августодунский? «Невежество есть изгнание духа, а знание есть его родина». Более мудрые мужи, чем ты, Иво, описывали, как влияет на судьбу день появления на свет, ибо она зависит от расположения звезд и их перемещения относительно земли. Например, знаменитый Сократ[175], хотя был язычником и римлянином, написал множество трудов о том, как космические тела управляют жизнью людей.

– Вот те раз! Римлянин! Чего же вы хотите?

– Сей ученый муж, Сократ, – продолжал Тибо как ни в чем не бывало, – некогда был рыцарем, но стал философом. Он женился на дочери императора Клавдия при условии, что, если она умрет, он должен умереть, подобно ей. Поэтому, когда она скончалась от лихорадки, он был предан смерти – его заставили выпить яд. Он был исполнен добродетели настолько, что если вы лишь положите руку на книгу с его трудами, то излечитесь от лихорадки, укусов змей или судорог. А самое главное, он был в силах точно предсказать час своей смерти, исходя из движения небесных светил.

Иво, прищурившись, посмотрел на него.

– Скажи, Тибо, – начал он, – весь этот вздор написан в книгах, которые ты читаешь?

– Да.

– Тогда я благодарю Бога, – сказал Иво, снова растягиваясь на траве, – что он рассудил сделать меня рыцарем и неграмотным.

Дени расхохотался. Он ласково похлопал Артура по спине.

– Не стоит обращать на них внимания, – сказал он. – Я уверен, что достойный отец и любящая мать значат гораздо больше для будущего ребенка, чем день его рождения и движение звезд. В конце концов, звезды слишком далеко от нас.

Артур печально кивнул.

– Я тоже, – согласился он. – Декабрь! Боже мой, ребенку исполнился почти год. Какой теперь месяц?

– Сентябрь.

– Девять месяцев. Он умеет ходить, как вы думаете?

– Уже ездит верхом – я бы не удивился, – вставил Иво.

– Он еще лежит в пеленках, – сказал Дени. – Они не начинают ходить до года… кажется.

– Интересно, на кого он похож, – пробормотал Артур. Он крутил в пальцах кожаный ремешок и принялся рассеянно расплетать его. – Мы решили, если родится мальчик, назвать его в честь моего отца: Роджер. Но, возможно, ребенок – девочка. Тогда Мод собиралась назвать его Неста, я хотел сказать ее. Конечно, в честь какой-то своей прародительницы. Как странно думать, что где-то там есть ребенок, кто-то, кому суждено унаследовать землю, владеть поместьями Хайдхерст и Фитцлерой, а я даже не знаю, как он выглядит. Хотел бы я знать, он светлый, как Мод? Темный, как мой отец? Будет ли он честен и справедлив, станет ли хорошим господином для своих подданных? Интересно, что они о нем думают?

– Не надо волноваться, – сказал Дени. – Вы все увидите сами, когда вернетесь домой.

– Когда я вернусь домой, – повторил Артур. – Да. Когда…

Дени бросил на него быстрый взгляд. Артур сидел, опустив голову, пальцы его запутались в ремешках растрепанной плетки, спина сгорбилась. Солнце покрыло его кожу густым загаром, но вместо того, чтобы выглядеть крепким и здоровым, он исхудал и имел вид хрупкий, почти болезненный, будто песок и ветер подточили его силы.

– Да, когда, – сказал Дени. Внезапно его охватило чувство отчаяния. – Война закончится раз и навсегда к нынешнему Рождеству. Сами посудите, Акра сдалась нам в течение месяца, верно? И это после того, как другие армии просидели под ее стенами целых два года. Мы разгромили сарацинов у Арсуфа, и с тех пор нам не попадалось ни одного настоящего войска. Они сломлены и боятся нас до смерти. Могу поспорить с вами на что угодно: султан готов запросить мира уже прямо сейчас. Надо только еще немного подождать. А потом – домой. Вы сядете на корабль в Акре и поплывете назад, по пути остановитесь на Кипре и вспомните все, что мы там пережили. Помните Пейре Видаля с его принцессой? И очень скоро вы очутитесь в Марселе и верхом пересечете Францию. К тому времени, когда вы проедете по полям Пуату и достигнете Нормандии, уже наступит весна, пышное цветение мая и начнется сев. А потом вы снова сядете на корабль и ступите на родную землю. И сражения, болота и выжженные пустыни, разрушенные стены и боевые кличи – все это покажется лишь сном. И ваш малыш будет сидеть у вас на коленях и просить: «Пожалуйста, папа, расскажи нам, как ты дрался с Саладином и заставил его убежать».

Остальные трое слушали его, не спуская с него глаз. Вдруг Иво рассмеялся и сказал:

– Замечательно! И Артур тогда будет рассказывать ему всякие красивые сказочки, не так ли?

Артур с мечтательной, но несколько натянутой улыбкой сказал:

– Конечно, буду. Но вы все время повторяли «вы». А где же будете вы, Дени, когда все это произойдет?

– О… забудьте. Я еще должен завоевать себе небольшой принципат где-нибудь тут, – ответил Дени. – Это не отнимет много времени. Я вернусь в Англию быстрее, чем вы думаете, с армией слуг и свитой знатных людей… корзинами, наполненными подарками…

Он прервал свою речь. По дороге на вершину холма со звоном и бряцанием поднималась дюжина всадников. Впереди всех ехал Ричард верхом на Флавии, красивом гнедом скакуне, которого он отнял у императора Кипра. Он остановил коня около них и усмехнулся.

– Видит Бог, вы, господа, умеете хорошо устраиваться. У вас есть что-нибудь выпить?

У Иво была с собой фляга, которую он повесил на ветку оливы. Он встал, чтобы достать ее; остальные тоже поднялись на ноги. Всадники, сопровождавшие Ричарда, подъехали ближе, один или двое спешились и отправились за деревья облегчиться. Все они были одеты в легкие туники и короткие накидки, но вооружены копьями и луками, как для охоты. Дени разглядел, что рыжевато-коричневые бока Флавия исчерчены полосами темно-красного цвета. Потом он заметил, что с высокой луки седла Ричарда на длинном шнуре свисает отрубленная человеческая голова. Иво подал королю флягу и погладил морду лошади.

– Никогда не видел старину Флавия в такой отличной форме, – сказал он. – Само совершенство. Я смотрю, вам повезло.

Ричард вытер рот тыльной стороной ладони и перебросил флягу молодому человеку, сидевшему на лошади с надменной грацией и державшемуся чуть позади короля. Это был Джон Фитц-Морис, некий щеголь, отличившийся под Арсуфом, убив одного из турецких эмиров. Это был очень высокомерный человек, с жеманными манерами, напускавший на себя вид глубочайшей скуки.

– Семимильная скачка без единой остановки, – проговорил он так, словно слова давались ему с трудом.

– Да, добрый галоп, – сказал Ричард. – Бог мой, вам следовало бы поехать с нами, вместо того чтобы дремать тут на солнышке. Мы выгнали малого из норы среди фиговых деревьев около того холма с плоской вершиной. Он согнулся в три погибели и припустился через сад, а потом по чистому полю, и нам пришлось преследовать его чертовски долго. Но он не смог обогнать Флавия. Мы выгнали его на берег реки, и я сам его заколол.

– Вы опередили всех на десять корпусов, – проворчал убеленный сединами рыцарь. – Не так уж много осталось на долю гончих псов.

Ричард расхохотался.

– Мне жаль тебя, Уолтер. – Он поднял за волосы отрубленную голову. – Мерзко выглядит дьявол, не так ли?

Дени посмотрел в безжизненные, остекленевшие глаза сарацина. На мертвом лице еще можно было различить выражение ужаса, который, должно быть, испытывал этот человек, когда копье Ричарда пронзило его спину.

– Бедняга, – вырвалось у него, прежде чем он успел прикусить язык.

Ричард отпустил голову и небрежно отряхнул руки.

– Мой добрый Дени, – сказал он. – Сочувствуешь неверным? Что бы сказали наши епископы, доведись им услышать тебя?

Дени храбро улыбнулся ему.

– Я всего лишь подумал, что каждый, на кого вы решили обрушить свой гнев, заслуживает сочувствия, милорд, – сказал он.

Король перекинул одну ногу через луку седла и расправил широкие плечи, явно польщенный. Он сбросил свою шляпу и тряхнул волосами. Солнце позолотило их своими лучами, и словно нимб засиял вокруг его головы. Дени, похлопывая ладонью по шелковистой шее лошади, подумал, что он похож на одного из воинствующих архангелов, каких можно увидеть на хорах церквей, на фресках, изображающих картины Страшного Суда.

– Что ж, благодаря ему мы развлеклись утром, – объявил седой рыцарь.

– Тот, кто убивает неверного, приуготовляет себе блаженство на небесах, – вставил Тибо де Мара звучным голосом.

– Черт с ним, с небесным блаженством, – лениво протянул Джон Фитц-Морис. – Мне больше нравятся земные удовольствия. Часок хорошей скачки и добыча в конце, как вы считаете? – Он свысока взглянул на Дени. – Конечно, я понимаю, что некоторые рыцари питают отвращение к кровопролитию…

Он сделал легкое ударение на слове «рыцари». Артур, стоя рядом и заложив руки за спину, пристально посмотрел ему в лицо.

– Небольшое удовольствие, сэр, по моему разумению, – сказал он.

Фитц-Морис вскинул брови.

– Не любите поохотиться?

Артур вспыхнул.

– Я люблю охоту, равно как и любой мужчина, – сказал он, слегка запинаясь. – Я не хотел бы вас обидеть, однако я не вижу ничего забавного в том, что двенадцать рыцарей преследуют одного человека, даже если он турок.

Все ошеломленно замолчали и невольно посмотрели на короля. Ричард, вопреки ожиданиям, был спокоен. Его брови немного нахмурились, но кончики усов топорщились в слабой улыбке. В его улыбке было что-то неуловимо опасное, повергающее в трепет гораздо больше, чем вспышка безудержного гнева, столь обычная для него. Наконец он промолвил:

– Как, Джон, ты позволишь ему одержать верх? Двенадцать против одного – возможно, он прав, а? Одиннадцать других помогали тебе, когда ты сражался с тем эмиром под Арсуфом?

Маска томной скуки слетела с Фитц-Мориса. Его щеки покраснели, как будто ему надавали пощечин, губы дрожали. Он перевел взгляд с короля на Артура.

– Не припомню, чтобы я видел вас под Арсуфом, – хрипло сказал он. – Может, ваше презрение к настоящим забавам позволяет вам прятаться за спинами слуг?

– О, какой ты гадкий, Джонни, – сказал король, покачав головой. – Зачем напоминать молодому человеку, как он отказался сражаться, когда мы были на Кипре. Я помню об этом, но я надеялся, что все остальные будут настолько добры, что забудут.

– Неправда! – выпалил Артур. – Я поклялся… Я никогда не уклонялся от сражений в Акре – милорд, вы прекрасно знаете это.

Он беспомощно пожал плечами. Он был совершенно неспособен хвастаться своими подвигами и тем более не умел защищаться от несправедливых обвинений.

Дени окаменел от ужаса. Он отчетливо понимал, какое злодеяние замыслил Ричард, но не видел никакой возможности помешать ему.

А тем временем Ричард говорил:

– Акра? Разумеется. Там ты заболел «лагерным» тифом, не так ли? И это помешало тебе подняться на пробитую стену. Ты помнишь, Джонни, правда? Хотя… ты сам ведь был где-то в другом месте в тот день, не так ли, Джон? Забыл, где именно. Кажется, припоминаю – с девкой на берегу. Не очень вежливо с его стороны говорить о двенадцати против одного, учитывая обстоятельства.

Фитц-Морис затряс головой, словно его одолевала мошкара. Он медленно выехал вперед, испепеляя взглядом Артура.

– Именно сейчас, когда вы говорили о двенадцати против одного, вы обвиняли меня в трусости, сэр?

Артур выпрямился.

– Я ни в чем вас не обвинял, сэр. Я только хотел сказать, что нам надлежит сражаться с сарацинами, осаждая Святой город, а не травить одного беднягу, как оленя.

– А ты сражаешься, удобно устроившись тут на склоне, – сказал Ричард, едва ли не шепотом. – Господи, Джон, он смеется над тобой.

Он вновь вдел ноги в стремена и слегка пришпорил коня. Животное шагнуло вперед, потеснив Артура, который таким образом оказался между королем и Фитц-Морисом, зажатый с двух сторон лошадьми.

– Мне не может нравиться человек, который терпит подобные оскорбления, Джон, – вымолвил король, пристально глядя прямо в глаза Фитц-Морису.

Фитц-Морис ответил ему отчаянным взглядом, а затем посмотрел сверху вниз на Артура.

– Ну, защищайтесь! – прорычал он, одновременно выхватывая свой меч.

Ричард подал коня назад.

– Рыцари! – вскричал он. – Вы меня поражаете. Вы хотите драться? – Его зубы поблескивали в ухмылке сквозь усы. – Итак, Хастиндж? Ты говорил о двенадцати на одного, не так ли? Чего же ты ждешь? В настоящий момент вы один на один.

Рука Артура дернулась к рукояти меча и бессильно упала.

– Я… Я не могу, – сказал он, и голос его был исполнен страдания. – Я дал торжественный обет… – Он поднял глаза на короля, и в них сверкали слезы. – Вы знаете об этом, милорд. Зачем вы меня терзаете?

– Я? Терзаю тебя? – мягко переспросил Ричард. – Ради всего святого, не возводи на меня напраслину. Я понятия не имею ни о каких клятвах. – Он метнул пронзительный взгляд на Фитц-Мориса. – А ты, Джон? Ты испуган так же, как и он. Так-так, дайте мне только вернуться в Яффу, и я всем смогу рассказать, как доблестный Фитц-Морис позволил себя поносить и оскорблять и побоялся смыть пятно позора. Двенадцать на одного. Тебя будут называть Джонни Двенадцать-на-одного!

И он весело засмеялся. Услышав его смех, Фитц-Морис, совершенно выведенный из терпения, вздрогнул. Артур находился слева от него. Фитц-Морис развернулся в седле и нанес неловкий удар через шею лошади. Острие клинка зацепило рукав Артура и разорвало ткань, но скользнуло дальше, не поранив тела.

Дени завопил, как утопающий человек. Он шагнул вперед, но на его пути был всадник. Иво беспомощно протягивал вперед руки, словно желая прекратить схватку. Конь Фитц-Мориса взвился на дыбы и повернулся; молодой рыцарь пытался занять более удобную позицию для второго удара.

Но Артур уже не был неопытным юнцом, как прежде. Он побывал в сражениях, и ему приходилось защищать свою жизнь. Он увернулся от бивших по воздуху копыт и прыгнул влево, вплотную к боку лошади. Он ухватился одной рукой за луку седла, встал ногой на ногу Фитц-Мориса, подтянулся достаточно высоко и ухитрился, перегнувшись через конскую шею, схватить другую ногу противника. Они вместе рухнули на землю, меч отлетел в сторону, описав в воздухе дугу. Мгновение они катались по земле под копытами коня, сплетенные в тесном объятии, точно любовники; потом Артур освободился и двумя сомкнутыми кулаками, как топором, нанес своему врагу сильный удар по голове. Фитц-Морис застыл неподвижно.

Артур кое-как встал на ноги, тяжело дыша. Он поднял меч и держал его так, как держат ядовитых змей. Затем отшвырнул его прочь. Рукоять звякнула о камень.

– Сдержал… свою клятву… – задыхаясь, сказал он. Он упал на колени подле Фитц-Мориса и воскликнул:

– Боже! Неужели я убил его?

Фитц-Морис издал жалобный стон. Ричард сказал:

– Только не ты.

Лицо короля было бесстрастным. Но когда он развернул своего коня, животное почувствовало всем своим существом сильное напряжение, владевшее наездником, и беспокойно загарцевало на месте.

– Подними его на ноги, Уолтер, – приказал Ричард.

Седовласый рыцарь спешился, помог подняться Фитц-Морису и привалил его спиной к боку коня. Щеголеватая одежда молодого рыцаря была заляпана грязью; шапочка из золотной парчи свалилась с головы, а на скуле красовалась свежая багровая ссадина.

– Дайте мне меч, – слабо попросил он.

– Нет! – распорядился король, прежде чем кто-то успел пошевельнуться. – Ты упустил свой шанс. Бой закончен. Посадите его на лошадь.

Он повернулся в седле и бросил один-единственный взгляд на Артура, который по-прежнему стоял на коленях, не двинувшись с места. Глаза короля смотрели задумчиво, и столько в них было затаенной ненависти, что Дени, заметивший это, почувствовал, что холодеет. Потом король пустил коня вскачь. Его свита последовала за ним в полном молчании. Последним ехал Фитц-Морис, бок о бок с седовласым рыцарем, поддерживавшим его, и когда они уезжали, юный рыцарь отчаянно рыдал, не стыдясь слез.

Дени подбежал к Артуру. Он обнял друга за плечи и помог ему подняться. Иво, покачав головой, спросил:

– Он не ранен?

– Со мной все в порядке, – ответил Артур.

– Быть беде, – обеспокоенно сказал Тибо. – Хотел бы я очутиться где-нибудь в другом месте.

– Заткнись, – рявкнул Иво. – Случилось только то, что мальчик доказал свою храбрость. Безоружный, против всадника, вооруженного мечом…

– Хотел бы я, чтобы все было так просто, – зло перебил его Дени. – Вы не знаете короля, как я. Ричард на этом не остановится. Именно его вы оскорбили, Артур, а не Фитц-Мориса. С тем же успехом вы могли дать королю пощечину. Иво… ты видел, как он все повернул, как он натравил их друг на друга… как будто они были марионетками, которых он дергал за ниточки. Иисус! Уж я-то знаю короля; я испытал тяжесть его немилости, я видел его в деле. Он будет постоянно цепляться по этому поводу к Фитц-Морису, изводить его, насмехаться над ним, говорить ему, какого он свалял дурака, задевать его гордость и всегда искусно, мягко, осторожно катать его, как кусочек масла, подогревая его до тех пор, пока об дурака можно будет обжечь пальцы. Боже! Боже! Если бы только Хью был жив. Если бы только Маршал был здесь. Он понимает Ричарда. Он умеет с ним справиться.

– Боюсь, вы расстраиваетесь напрасно, Дени, – мягко сказал Артур.

– Напрасно!..

– Вы воюете с тенью. Ссора произошла между мной и Фитц-Морисом, и она закончена. Сам король так сказал.

– О, святой Спаситель! – простонал Дени. – Как может человек быть таким славным малым и таким глупцом? – Он схватил Артура за руку. – Послушайте. Вам придется покинуть войско. Немедленно!

Артур посмотрел на него, прищурившись, и мягко улыбнулся.

– Не глупите, – сказал он. И когда Дени открыл рот, чтобы возразить, продолжал более твердо: – Нет, конечно, нет. Прекратить крестовый поход и вернуться домой, поджав хвост, из-за нелепой ссоры? Я уверен, что Фитц-Морис так же сожалеет о случившемся, как и я. Почему должно еще что-то произойти? Нет, Дени. В Кентербери я принял обет пойти с королем в Святую Землю и сражаться на его войне против неверных. Эта клятва обязывает меня, как и другая, которую я дал: о том, что не обнажу меч… – Голос у него дрогнул. – Нет, я не могу уехать. До тех пор, пока мы на освободим Гроб Господень или пока сам король не освободит меня от обета. Вам известно это, Дени. – И смиренно добавил: – Я прекрасно понимаю, как глупо это, наверное, звучит. Но я ничего не могу поделать. Я знаю, что люди смеются надо мной. Но я чувствую, что должен так поступить.

Дени глубоко вздохнул.

– Очень хорошо, – сказал он. – Если уж такова судьба, значит, так тому и быть. Вас удовлетворит, если Ричард освободит вас от обещания следовать за ним и велит вам возвращаться домой?

– Пожалуй, я… Да, думаю, да. Но почему?..

– Неважно, Давайте больше не будем об этом. – Он взял Артура под руку. – Никто не захочет смеяться над вами, когда вся история станет известна, – заверил он. – Бог мой, вы превратились в воина, настоящего бойца. Вы сдернули его с седла, словно соломенное чучело. И все потому, что вы усвоили мои уроки.

Он вымученно засмеялся, искренне надеясь, что смех его прозвучит в ушах Артура более весело, чем в его собственных.



Стены и укрепления Яффы были разрушены воинами султана. Франки не смогли бы защищать город, не проведя обширных строительных работ. Однако сохранилось множество домов, в которых ютилось несвободное население Акры, и несколько красивых поместий, с небольшими по западным меркам дворцами, утопавшие в садах. В одном из таких дворцов Ричард устроил свою ставку. Дени вошел туда, чувствуя себя довольно неуверенно. Поскольку его хорошо знали, то провели прямо в зал, где обедал король. Из-за скромных размеров зала Ричарду пришлось отказаться от грандиозных торжественных обедов, которые он так любил: за верхним столом сидело не более полудюжины баронов, и, наверное, около двадцати рыцарей расположилось на нижнем конце – все богатые и могущественные люди. Большая их часть входила в совет армии.

Дени дождался, когда уберут со столов и подадут на огромных подносах засахаренные и свежие фрукты.

Потом он пошептался с гофмейстером, который взошел на помост и осведомился, не угодно ли королю, чтобы трувер Дени де Куртбарб развлек его. Ричард вытянул шею, заметил Дени в конце зала и велел ему приблизиться.

– Ты прочел мои мысли, – сказал он, когда Дени, преклонив колени, поцеловал его руку. – Я намеревался послать за тобой. Чем ты нас порадуешь сегодня вечером? Разве ты не привел с собой Гираута?

По его приветливому обращению нельзя было предположить, что тем самым утром он возбуждал двоих людей, один из которых был лучшим другом Дени, на смертельную схватку. Он любезно протянул Дени чашу вина, перебирая пальцами другой руки пряди своей каштановой бороды.

– Гираут хрипит, милорд, – ответил Дени. – Дабы доставить вам удовольствие, я решил показать вам свое собственное переложение одной из старинных баллад. Я спою, если пожелаете, «Смерть Вивьена».

– Великолепно, – кивнул Ричард. – Что скажете, господа?

Герцог Бургундский, сидевший подле, негромко хлопнул в ладоши.

– Превосходно, – сказал он. – И весьма кстати.

Дени настроил свою арфу, затем отложил в сторону ключ и запел. Он пел о юном Вивьене, о том, как его воспитывали дядя, достославный граф Гильем, и тетка, мадонна Гвиберк, мудрейшая из женщин. Он поведал, как сарацинский король Дераме привел свой флот в Жиронду и опустошил Францию и как Тибальд из Буржа поехал, чтобы встретиться с ним, в сопровождении Вивьена и семисот храбрых рыцарей, облаченных в кольчуги и ярко-зеленые шлемы. Продолжая петь, он вглядывался в лица своих слушателей, внимательные, исполненные ожидания: одни подпирали руками подбородок, другие подались вперед, облокотившись на стол, третьи откинулись назад, заложив руки за голову. Все молчали, живо представив это войско во всем великолепии, – так же они сами пришли под стены Акры и увидели лес сарацинских пик – так же, как и герои песни, заметили знамена неверных в чаще Арсуфа.

Дени спел о том, как Вивьен настаивал, чтобы граф Гильем отправился за подкреплением, а они немедленно вступили бы в сражение, дабы не уронить чести. Но Тибальд, увидев, сколь многочисленно сарацинское воинство, сорвал свой флаг с древка и в ужасе бежал. Объятый великим страхом, он не видел, куда несет его конь, и в ослеплении проехал под виселицами, где были повешены четыре вора, и нога одного из трупов угодила ему прямо в лицо, и от страха он испачкал седло. Но честь не позволила Вивьену спасаться бегством. Он твердо был намерен вступить в битву, и франки избрали его своим предводителем, поклявшись пойти с ним на смерть, хотя он не был их сеньором.

Потом Дени запел о сражении, о том, как бряцало оружие и разлетались на куски щиты, как звенели мечи и раздавались боевые кличи. Глаза всех, внимавших ему, засверкали: стиснув кулаки и обнажив зубы, слушатели переживали вновь свои собственные битвы.

…День клонился к закату, франки падали один за другим, а граф Гильем не возвращался. Вивьен, ломая руки, оплакивал смерть своих друзей. Он видел, как устали его соратники. Гривы их лошадей были покрыты кровью, и седла их пропитались кровью, и зияющие раны покрывали их тела. «Увы! – вскричал он. – Я не в силах исцелить вас. Но неужели вы вернетесь домой, чтобы умереть в своих постелях? Во имя Господа, отомстим за павших неверным, сразимся с ними еще раз». «Бог да пребудет с тобой, сеньор Вивьен», – закричали рыцари, и вновь они храбро бросились в бой, и вновь падали один за другим.

Дени запел тише, и голос его звенел от переполнявших его чувств, а на глаза его слушателей навернулись слезы и заструились по щекам. И вот в живых осталось только два десятка франков, а вот уже десять. Но и с десятью воинами Вивьен отважно нападал на врага. Уже и последние десять рыцарей лежат мертвые, и он остался один, и сарацины расступились в изумлении перед единственным воином, который продолжал сражаться, хотя их была тысяча на одного. Они отпрянули назад и пустили стрелу в его коня, и конь пал под ним. Один ринулся вперед (о! они-то хорошо знали, как стремительно налетают сарацины, раскачиваясь в седле, приближаются вплотную, чтобы метнуть дротик, и пускаются прочь, словно оводы) и швырнул дротик, поразивший Вивьена в бок. Звенья кольчуги распались, и хлынула алая кровь; его белый стяг упал на землю. Вивьен вырвал из тела дротик и метнул его обратно, убив того, кто ранил его. Тогда остальные набросились на него и сбили его с ног. Умирая, он воззвал к Пречистой Деве, Владычице небес; дротик пробил ему голову, и брызнули мозги, и так он погиб. Вивьен, несравненный рыцарь, убит. Последние аккорды замерли в тишине зала, и Дени склонил голову.

Он только что дал свое лучшее представление, и знал это. Внимая буре аплодисментов, разразившихся в зале, он слегка прикусил губу и подумал: «Если и это не растрогает короля, я никогда больше не коснусь струн арфы».

Но глаза Ричарда увлажнились, как и у всех в зале, он подозвал к себе Дени и обнял его.

– Боже всемилостивый! – воскликнул он. – Это было великолепно. Такая песнь может воскресить и мертвого. Дени, дорогой, чем вознаградить тебя за эту балладу? Проси, чего хочешь.

– Только побеседовать несколько минут с вами наедине, милорд, – очень тихо вымолвил Дени.

Улыбка Ричарда угасла, его взгляд сделался пустым и застывшим, чем-то до смешного напоминая глаза той отрубленной головы сарацина, висевшей на луке его седла. Потом он вновь улыбнулся и сказал, похлопав Дени по плечу:

– Ни в чем не могу тебе отказать. Вечер в твоем распоряжении. Посиди где-нибудь и подожди меня. Я скоро освобожусь.

Когда обед подошел к концу, а рыцари и бароны разошлись по своим палаткам, Ричард провел Дени наверх по боковой лестнице в просторную комнату, располагавшуюся прямо над пиршественным залом. На одной стороне комнаты был сооружен низкий помост вдоль всей стены. Искусно выточенные деревянные решетки затеняли окна. Возвышение покрывали толстые ковры, и вдоль стены в виде мягкой спинки были уложены подушки, так что эта часть комнаты превращалась в своего рода огромный, удобный диван. Ричард бросил в угол свой пурпурный плащ и взошел на помост.

– Прежде этот дом принадлежал какому-то принцу или богатому купцу. Нам следует многому научиться у турок, как сделать свою жизнь приятной. Только посмотри на этот ковер! Взгляни, какие яркие цвета – настоящий сад! И потрогай его – он мягкий, словно мох.

Он сел, вытянув ноги, и прислонился спиной к подушке. Похлопав ладонью по ковру рядом с собой, он сказал:

– Иди сюда, садись. Расскажи, о чем ты хотел побеседовать со мной наедине.

– Видите ли, милорд, – начал Дени. Ричард остановил его, взяв за руку.

– Одну минуту. Не хочешь ли немного вина? – На низком столике в углу стоял серебряный кувшин и несколько чаш. – Пойди, налей мне бокал и возьми себе тоже.

Дени терпеливо сделал то, о чем его просили. Ричард выпил и вздохнул.

– Прости мне мою рассеянность, – сказал он. – Мне приходится о многом думать. Эти дураки – французы, я имею в виду. Представь себе, они настаивают на том, чтобы мы восстановили стены Яффы, прежде чем двинемся дальше. Нам уже следовало бы быть на пути в Аскалон. Но они предусмотрительны… Предусмотрительны! Они не понимают, что такая благоприятная погода продержится недолго. Они воображают, что здесь нет зимы. Но зима не за горами; мы должны торопиться, готовиться к походу на Иерусалим.

Казалось, он забыл о Дени. Он мрачно уткнулся в свой кубок и продолжал:

– Этот глупец Монферрат… Глупец – или предатель? Хотел бы я знать. О чем он думает: только о Тире или о том, как убрать с дороги Ги Лузиньяна? – Он взглянул на Дени и задумчиво улыбнулся. – Иногда бывает нелегко принимать решения. Скажи мне, мой драгоценный Дени, как бы ты поступил, если бы стоял во главе армии?

– Я, милорд? – Дени смущенно усмехнулся. – Мне трудно вообразить такое. Но я думаю…

– Ты, по крайней мере, всегда доказывал свою верность, – заметил Ричард, не позволив ему закончить. – Но эти тупоумные шуты! «Самый удобный путь в Иерусалим для пилигримов лежит через Яффу», – дрожащим, издевательским фальцетом передразнил он. – «Восстановим город во славу Божью. Кроме того, войско нуждается в отдыхе». Отдых! – прорычал он. – Они становятся бандой сброда. Нет, я ошибаюсь, они всегда были сбродом. Знаешь, что происходит? Толпы женщин приходят сюда из Акры. Лагерь превращается в публичный дом. – Он протянул свой кубок, чтобы его опять наполнили. – Пилигримы в Иерусалиме! Ох, как трогательно. Они забыли, что нам придется преодолеть расстояние свыше пятидесяти миль по горам и болотам прежде, чем сможем увидеть стены Иерусалима. Теперь, теперь! Мы должны нанести удар султану, пока он еще отступает, пока он страстно мечтает оказаться от нас как можно дальше. А вместо того мы дарим ему кучу времени, чтобы укрепить свои силы. Ну как этим не восхищаться?

Дени промолчал. Он начал сожалеть, что вообще явился сюда.

– И даже восстановление Яффы идет медленно, так как они не могут обойтись без женщин, – продолжал король. – Разве удивительно, что мне хочется поразмяться? Хотя бы и гоняясь галопом по окрестностям, выслеживая сарацинов, отбившихся от своих. И почему тебя удивляет мое желание поддержать боевой дух кое в ком из моих щенков, забрав отсюда и пустив по следу, чтобы развеять скуку?

Дени почувствовал, что у него запылали щеки.

– Прошу прощения, – сказал он. – Я никогда не думал об этом с такой точки зрения.

Ричард похлопал его по колену и засмеялся.

– Я должен всегда объяснять тебе свои поступки? – осведомился он. – Нет, не нужно смущаться. Я взял на себя труд объясниться потому, что чувствую: нас связывает нечто большее, чем отношения короля и трувера. Я всегда знал, что ты любишь меня как друга, Дени. Ты помнишь тот день на Сицилии, когда ты пел «Роланда»?

Дени кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Ричард согнул одну ногу в колене и облокотился на нее. Откинув голову на подушку, он уставился в потолок, покрытый деревянной резьбой с инкрустациями в виде морских раковин.

– Так почему же я откровенен с тобой? – тихо промолвил он. – Я хочу, чтобы меня любили. В этом вся суть. Я хочу, чтобы меня понимали, поверь. Я хочу, чтобы люди хорошо думали обо мне. Я хочу, чтобы говорили: «Это великий король!» Мой отец никогда не думал о себе лично, а только о своих делах. Он всегда был очень уверен в себе…

Внезапно он перевел взгляд на Дени, пристально посмотрел на него и спросил:

– А ты думаешь о будущем, когда пишешь свои песни? Признайся!

– Конечно, думаю, – ответил Дени, который был совершенно пленен неожиданной искренностью Ричарда. – Все мы думаем. Что когда-нибудь, в далеком будущем, будут петь песнь о Гильеме или о четырех сыновьях Аймона и повторять мои слова: «Я, Куртбарб, сочинил эту песнь». И это все, ради чего мне стоит жить, – добавил он, внезапно почувствовав щемящую боль в сердце.

– А Гильем? А сам Аймон? – сказал Ричард. – Это вся их жизнь. Но что нам о них известно? Ничего, кроме того, что рассказывает баллада. Но это твое – не их.

Они помолчали некоторое время. Потом Ричард продолжил:

– Надеешься, что когда-нибудь, в далеком будущем, споют твою песнь. О, да. Но что, если тогда больше не будут петь песни? Разве мы можем представить себе потомков? Какими глазами они будут смотреть на нас? Ты думал когда-нибудь об этом? Будем ли мы им казаться нелепыми в наших громоздких старомодных кольчугах? Или просто варварами, точно так же, как нам кажутся ныне орды грубых саксов, сражавшиеся с герцогом Вильгельмом при Сенлаке. Дикие и невежественные, они не знали конного боя и доспехов, воевали с обнаженной волосатой грудью, как пехотинцы, с одним топором в руках? Может, в том далеком будущем и королей уже не будет. Мы станем лишь именами в песнях, непостижимыми тенями.

– Это невозможно, – выпалил Дени. – Вас никогда не забудут.

Ричард слабо улыбнулся, взгляд его голубых глаз смягчился, и на какой-то миг он стал похож на Артура: лицо его было преисполнено кротости, глаза светились искренностью и добротой.

– Не «забытыми», – поправил он. – Я сказал «непостижимыми». Однажды я разговаривал с ясновидящей, Дени, ведьмой, которая жила в пещере близ Пуатье. Я был еще подростком и жил при дворе моей матери в то время, когда она оставила моего отца из-за его связи с Розамунд Клиффорд. Впрочем… неважно. Я отправился на соколиную охоту с небольшой свитой, и кто-то рассказал мне об этой ведьме. Я решил, что было бы любопытно взглянуть на нее. Я продрался сквозь чащу леса, взяв с собой одного Уильяма Маршала – он был моим наставником в искусстве обращения с оружием и повсюду сопровождал меня или моего брата Гарри. Он боготворил Гарри, знаешь ли. Она была ужасной женщиной, та ведьма. Толстая, грязная как свинья… Я дал ей немного денег и попросил предсказать мне судьбу. Она ответила: «Только не за деньги, мой мальчик». Уильям пришел в ярость и схватился за меч. Я велел ему уйти. В ней что-то было, в этой женщине, что привлекло меня к ней, нечто, пугавшее до смерти, отчего волосы становились дыбом на затылке, и тем не менее она казалась близкой и родной, словно моя собственная мать. Невероятно! Да, я помню, что сказал ей: «Если не хочешь взять у меня деньги, возьми взамен поцелуй». Я поцеловал ее в жесткую щеку. От ее кожи пахло плесенью. И она сказала: «Так-то лучше, мой мальчик. Да, ты один из моих любимчиков». Внезапно все закружилось у меня перед глазами. А потом – я увидел странный мир, Дени, безумный мир. Громадные дворцы со стенами, покрытыми сияющими золотыми пластинами, вздымались в небо выше, чем любой из наших соборов. Люди в иноземном платье огромными толпами спешили по улицам диковинных городов. Сооружения, похожие на суетливых жуков с громадными белыми глазищами, передвигались быстрее лошадей; другие сооружения мелькали в небе. Я не мог понять, что это за сооружения, они были загадочны и непостижимы, ибо даже отдаленно не напоминали ни один знакомый мне предмет. Потом все исчезло, и я вновь очутился в пещере. Старуха объяснила: «Я позволила тебе заглянуть на тысячу лет вперед, дорогуша. Будешь ли ты доволен своей судьбой, если я скажу, что они все еще будут помнить твое имя? Они будут называть тебя Ричард Львиное Сердце. Они будут знать о тебе – не знаю, каким образом, но будут». Она начала хихикать. Я вышел из пещеры, и колени у меня дрожали. Я был охвачен ужасом. По моему телу ползли мурашки, словно на меня напали полчища муравьев. Боже мой, никогда прежде я не ведал, что такое страх; и я никогда не испытывал его потом. Я был точно… точно Тибальд из той песни, которую ты пел сегодня. Сломя голову он помчался прямо на повешенного… Я схватился за Уильяма и сказал: «Уведи меня отсюда». И мы оба побежали – он был испуган не меньше меня.

Дени не отводил от него глаз, испытывая какое-то смутное чувство, близкое к тому ужасу, о каком говорил Ричард, но не понимая его причины.

– Но почему? – спросил он.

– Я заглянул слишком далеко, – сказал Ричард. – Неужели не понимаешь? Столько лет! Я не узнавал ничего из того, что видел. Как они смогут помнить что-то обо мне? – Он схватил Дени за руки и сжал их в своих. – Только подумай. Пройдет пятьдесят лет, и воспоминание о тебе сотрется в человеческой памяти. Пройдет сотня лет, и все те, кто мог когда-то знать тебя, истлеют в земле. Еще сто лет, и еще, и еще. Что останется от тебя? Имя? И даже оно неверно: Ричард Львиное Сердце! Я знаю, что смертен, Дени, более того, я превращусь лишь в горстку праха, а призрак Ричарда все еще будет бродить, содрогаясь и издавая писк, как летучая мышь, среди неведомых людей в далеком будущем.

Он погрузился в молчание, и они сидели, неотрывно глядя друг другу в лицо. Сильные пальцы короля, покрытые рыжеватыми волосами и унизанные массивными кольцами, больно стискивали руки Дени.

– Ты понимаешь? – спросил Ричард.

Дени забыл о том, зачем пришел. Он забыл о своем намерении просить короля освободить Артура от его обета и невредимым отпустить домой. Он забыл даже о своем страхе перед Ричардом, о своих подозрениях и осмотрительности. Он преисполнился любви и благоговения к этому человеку, которому уготована столь великая будущность. Его душа возжаждала принести ему в дар что-то, утешить, как-то откликнуться на доверие, которое ему было оказано, заплатить дань величию и могуществу короля.

– Ричард, – прошептал он.

Руки его лежали в руках Ричарда, и его поза была подобна той, какую надлежит принять вассалу, приносящему клятву верности. И тогда он, словно в полусне, начал шепотом повторять древнюю формулу оммажа, распространенную в его родных краях.

– Сэр, я подчиняюсь вашей воле сеньора и вручаю вам свою судьбу, и буду служить вам устами и руками, и я торжественно клянусь и обещаю хранить вам верность и поддерживать против врагов ваших, и оберегать ваши права по мере всех моих сил.

– Я принимаю клятву, – промолвил Ричард тихим, напряженным голосом. Он наклонился вперед и пылко поцеловал Дени в уста не как сеньор, принявший оммаж, но как возлюбленный.

На небе ярко сияли звезды, когда Дени выскользнул из боковой двери в сад. Уже миновала полночь; он оставил короля спящим.

Он смотрел на небо и глубоко дышал. Воздух был прохладен и напоен пряными, непривычными запахами, слышался стрекот цикад.

«Боже мой, ну и в историю же я угодил», – думал он. Самое опасное положение: быть фаворитом короля. Но Иисус! Как можно отвергнуть короля? В особенности такого короля, великого человека, великого и замечательного человека. Выслушав, как он открывает свою душу… Возможно, вот это как раз и представляет наибольшую опасность.

Его постоянно беспокоила мысль, что Ричард кого-то напоминает ему. Кого-то, кого он хорошо знал, но не видел уже много лет. Кого-то, чье имя вертелось у него на языке: оно начиналось с буквы «С». Он понял, что дрожит. Он двинулся вперед, шагая под раскидистыми деревьями, ветви которых клонились к земле, отягощенные спелыми плодами, тускло поблескивавшими в темноте.