Шелконогов безнадёжно отмахнулся и пошагал к правым воротам депо, откуда только что вышел водитель “уазика”. Гаркнул:
– Андрюх, что по накладным?!
Водила глянул в бумажки, которые держал в руке:
– Стандарт универсал, три штуки, атлас полугофре и ещё один шёлк гофре!
– Ясно! – Шелконогов кивнул. – На связи! – и скрылся за дверью.
Чернаков проводил его взглядом:
– Вот в той половине у меня офис, магазин и конференц-зал, где мы нашей компанией ответственно бухаем по праздникам. А тут, – указал на левые ворота, – производственный блок.
Чернаков в две быстрых затяжки добил сигарету:
– Пойдём по-быстрому цеха покажу. А то я уже и подмерзать стал.
*****
За стальной калиткой оказался небольшой тамбур с ровным бетонным полом. Из кирпичной стены торчал умывальник с крючконосым латунным краном. В углу стояли метла и лопата для уборки снега. Нещадно пахло табаком – место, видимо, использовалось рабочими как курилка.
Чернаков, подтверждая мою догадку, запульнул окурок в помойное ведёрко под раковиной.
– Мы ж, Володька, в бизнес романтиками пришли, ёпта, идеалистами! Реально хотели поднять похоронное дело, чтоб не хуже, чем в Европе…
Он придержал тугую дверь, я прошёл в тёплый, хорошо освещённый коридор, следующий за тамбуром.
– Каталоги выписывали, заказывали из-за рубежа лучшие образцы продукции. У меня в девяностые в первом магазе чего только не было. У Димона спроси! На стенде канадский “Олдман” стоял за десять косарей! Зелёных, разумеется! Тёмная вишня, с двумя крышками! Резьба, инкрустация – шедевр, одним словом!
– Жалко, наверное, в такую красоту и гвозди забивать.
– На винтах давно всё, – снисходительным тоном поправил Чернаков. – Или ручки поворотные, как на стеклопакетах! У меня даже эконом-класс с винтами в торцах. Гвозди только в кино остались. Ну сам подумай, кто сейчас будет на похоронах молотком стучать?
Я смутился и решил на будущее воздержаться от обывательских ремарок.
– Был америкосовский “Вудсток” из морёного дуба. Крышки подпружиненные, полировка такая, что Страдивари б охуел от зависти! Струны натягивай и ебошь! Смотрел “Визит к Минотавру”? Нет? Да ты чё? Я как раз в армии служил, когда его по телеку показывали. – У Чернакова масляно заблестели глаза. – Там Каменкова молодая играла помощницу следователя. Ну, такая ж цыпа была! Каждую ночь на неё как бешеный надрачивал, – он мечтательно закусил губу и изобразил рукой блудливый жест. Засмеялся. – Сам виноват. А нехер было сессию заваливать на четвёртом курсе!..
Внутри ничто не напоминало депо – разве что сумрачные потолки с закопчёнными исполинскими балками. Чтобы полюбоваться ими, нужно было задирать голову, но только видно их было всё равно плохо, потому что примерно на высоте четырёх метров через весь коридор тянулся стальной трос, на который крепились одинаковые яркие плафоны. Всё пространство делилось перегородками, обшитыми листами гипсокартона.
– Был “Шелдон Вуд” из лиственницы, – вдохновенно вспоминал Чернаков. – Испанские гробы часто заказывал, – он загибал пальцы, – итальянские – бук, орех. Чешские гробы. Хоть и сосна, но суперски обработанная. И с выдумкой – окошечки на верхней крышке, деревянная аппликация, бронза, резьба. В общем, рафинированная европейская эстетика. Но стоили при этом раз в пять меньше.
– А в чём разница?
Чернаков оглянулся, точно нас могли подслушать:
– По сути, ни в чём. Так же, как с тачками. И “мерседес”, и какая-нибудь “шкода” сделаны для того, чтобы перевезти жопу из пункта “А” в пункт “Б”. Всё остальное – вопрос престижа и кошелька. А здесь, – он повёл рукой вдоль внушительного стеллажа, загруженного гробами – красными, синими, лиловыми, фиолетовыми, с чёрной траурной каймой, без неё, в каких-то кружевных оборках, – чистое торжество духа! По шестьсот пятьдесят рэ на похороны эконом-класса…
Как ни странно, печальное их разноцветие не вызывало таких тревожных эмоций, как алый гроб, который при мне грузили в машину люди Чернакова. Может, потому, что эти изделия были ещё ничейными и напоминали мягкую мебель. Да и пахло тут как в мебельном магазине – деревом, столярным клеем, тканями.
— Монитор заглянет к вам завтра в девять утра.
За стеллажом в перегородке было проделано подобие низкого окна или проёма, через который тянулась чёрная лента грузового транспортёра, похожая на вывалившийся язык дохлого дракона. Лента соединяла склад с соседним боксом.
– Тут держим стратегический запас на каждый день, – пояснил Чернаков.
И вышел.
– А как же размеры? – я удивился. – Люди-то все разные.
– Одинаковые, – обыденно сказал Чернаков. – Высокие, средние, маленькие. Худые, нормальные, толстые. Держим про запас три длины, три ширины. Универсальные ж ящики. Подогнать под клиента десять минут. За счёт постели десять сантиметров можно двигать. Поточное производство, как в металлургии. В среднем семь – восемь похорон в день. На праздники чуть больше. В жару или в холод тоже чаще мрут. Статистика…
О’Мара бросился назад в спальню, чтобы внимательней исследовать подозрительное пятно. Пятно было бледным, серо-синим, и в этом месте гладкая, почти стальной твердости кожа покрылась какими-то трещинами. О’Мара осторожно погладил пятно, малыш тут же дернулся и издал недоуменный вопль. О’Мара не помнил, чтобы в книге говорилось о чем-нибудь подобном, — но ведь он еще не дочитал ее до конца. Чем быстрее это будет сделано, тем лучше.
Помолчав, Чернаков сказал:
– Тут сверчки, кстати, водятся. Если не шуметь, они стрекотать начнут. Я раньше думал, проводка шалит.
Мы притихли, лишь со двора доносился приглушённый рык пилорамы. Потом раздался негромкий сыпучий треск, будто пошелестели целлофаном.
Самые разные существа здесь общались главным образом с помощью транслятора, который сортировал и классифицировал все осмысленные звуки, а затем воспроизводил их на языке говорящего. В тех случаях, когда транслятора было недостаточно, использовали систему мнемограмм. Мнемограммы переносили все чувственные ощущения, знания и психологические особенности одного существа непосредственно в мозг другого. Менее популярным и точным было использование письменных символов, образующих язык, который именовался универсальным или универсумом.
– Ага! – воскликнул я. – Слышу…
– Да не, это дерево рассыхается, – покачал головой Чернаков. – А сверчки молчат чего-то. Боятся. А может, в спячку впали или передохли.
Универсум был пригоден лишь для таких существ, мозг которых был подключен к оптическим рецепторам, способным извлекать сведения из символических знаков на плоской поверхности — иными словами, из печатного текста. Хотя существ, наделенных такой способностью, было довольно много, но реакции на цвет у разных типов, как правило, были неодинаковыми. То, что О’Мара считал серо-голубым, другому существу могло казаться серо-желтым или грязно-пурпурным, и беда в том, что именно это другое существо вполне могло быть автором худларианской книги.
В этот момент в нескольких метрах от нас дробно застрекотало, защёлкало. Но звук был откровенно механический, сухой.
Чернаков заулыбался:
В одном из приложений к книге была помещена сравнительная таблица для грубого определения цветовых соответствий, но рыться в ней было скучно и долго, да к тому же познания О’Мары в универсуме не были столь блестящими.
– Девчонки из швейного! Не ушли ещё… Ведь реально, Володька, настоящее ателье! Только шьём из дерева! Как пел незабвенный Владимир Семёныч – деревянные костюмы! – по гладкому воодушевлению было понятно, что Чернаков разглагольствует на эту тему не в первый раз. – Закройщики, швеи. И фасоны разные, покрой, материал…
– Планировка тут интересная такая, – похвалил я депо. – Необычная.
Через пять часов О’Мара, как и прежде, не мог поставить диагноз, а тем временем голубовато-белое пятно на шкуре малыша увеличилось вдвое и рядом с ним появилось еще три таких же. Не зная, правильно ли он поступает, О’Мара все же накормил малыша и снова поспешил вернуться к своим изысканиям.
– Нравится? – обрадованно спросил Чернаков. – Пару лет назад никаких стенок не было – как на вокзале. Просто НТВ передачу делало большую про похоронщиков, аж за полгода договорились со мной о съёмке. И я для антуража по-быстрому замутил дизайн в стиле лофт. Только конвейер, блять, провести пришлось, потому что работать пиздец как неудобно стало. Но визуально выглядит лучше, будто бы отдельные цеха. Редко же у кого встретишь полный производственный цикл. А у меня раскройный участок, столярный цех, обивочный!
Названия были шумные, но в депо стояла тишина. Рабочий день закончился.
Если верить справочнику, то легких, переходящих заболеваний, которым были подвержены юные худларианчики, насчитывалось буквально сотни. Малыш О’Мары благополучно избежал их лишь по той причине, что его кормили пищевым концентратом и у него не было контакта с бактериями, насыщавшими воздух его родной планеты. Хоть О’Мара и утешал себя, что болезнь малыша, вероятно, худларианский эквивалент коревой сыпи, тем не менее пятна выглядели угрожающе. К следующей кормежке их стало уже семь, все они были глубокого зловещего синего цвета, и вдобавок малыш непрестанно шлепал себя своими отростками-конечностями. Видимо, пятна отчаянно зудели. Обогащенный этими новыми данными, О’Мара вернулся к книге.
Соседствующий со складом бокс оказался сравнительно небольшим.
– Обивочная, – сказал Чернаков. – Из столярки полуфабрикаты приходят сюда и уже оформляются в ткань и комплектуются постелью. А часть голых коробок перекупщикам продаём.
И вдруг он натолкнулся на то, что искал. В перечне симптомов указывались грубо очерченные пятна на кожном покрове, сопровождаемые жестоким зудом, который вызывали не впитавшиеся частицы пищи. Лечение состояло в очистке раздраженных участков кожи после каждой кормежки, чтобы устранить зуд, — а уж там сама природа довершит остальное. Эта болезнь у худлариан встречалась чрезвычайно редко, симптомы ее появлялись с пугающей внезапностью, и развивалась она так же быстро, как и исчезала. В книге утверждалось, что при надлежащем уходе болезнь совершенно не опасна.
На верстаке лежало картонное корыто, рядом с ним тощий рулон ватина, глянцево мерцающий отрез ткани, придавленный пневомопистолетом.
О’Мара принялся сопоставлять худларианские цифры с человеческими. Насколько он мог высчитать, окрашенные пятна должны разрастись до восемнадцати дюймов в поперечнике, и их может появиться до дюжины, прежде чем они начнут исчезать. И произойти это должно в течение шести часов с того момента, когда О’Мара заметил первое пятно.
– Гроб из картона?
Так что у него не было ни малейшего повода для беспокойства.
– Ты удивишься, – отозвался Чернаков, – но картонные тоже существуют. Целая серия была из вторсырья. В Швейцарии извратились. Но у нас не прижилось даже по приколу. А это каркас под постель. Его сначала прикрепляют к корпусу, – Чернаков подошёл к верстаку и взял в руку увесистый степлер. С усилием поклацал им, роняя скрепки. – А потом уже прокладывают поверху ватинчиком, кладут постель, а её тоже по периметру прищёлкивают. Можно, в принципе, на клей посадить, приглядываться особо никто не будет… Ведь как большинство работает? – Чернаков бросил степлер и вооружился пневмопистолетом. – В одном месте купили коробку, в другом фурнитуру и тяп-ляп собрали… – наклонился и подобрал с пола лист формата А4 с пыльным отпечатком ноги. Пробежал взглядом по находке. – Положим, фурнитурку я тоже со стороны беру, но всё остальное – фирменное, моё! Сами закупаем сосну, ель. Даже кедр для эксклюзива есть, но он плохо идёт. Гроб из кедра уже косарей двенадцать стоит.
– Баксов?
– Шутишь? Рублей, конечно. Но тоже сумма.
– Так у нас те же яйца, только с гранитом, – покивал я.
IV
– А знаешь, почему всё так? Потому что с начала двухтысячных куража в стране нет! – Чернаков забавлялся с пневмопистолетом, изображая не то киллера, не то гангстера. – Я так и сказал на камеру, когда энтэвэшники снимали: “В стране убили кураж!” Бизнес уничтожают, деловым людям не дают продохнуть. Не хочется ничего ни производить, ни покупать. Вот я же помню, какой бум был в начале девяностых. Кипело и бурлило! Приезжали клиенты, заказывали экспериментальные вещи. Одному чудику, язычнику или старообрядцу, я так и не понял, кто он, гроб из цельного ствола долбили. Я спросил: “Для кого?”, а он такой: “Себе! На дачу отвезу, буду в нём спать”. Мол, в таком гробу снятся пророческие сны, откровения приходят. Очень интересный был мужичок. Плетёные заказывали гробы. И расписные мы тоже делали, и с египетским орнаментом. Однажды вообще шар попросили в виде глобуса! Не поверишь – меня самого так пропёрло, что я даже переименовался и взял этот “гробус” фирменным логотипом!..
Чернаков тараторил, а я примерял мастерскую. Мне здесь, в принципе, нравилось. Я постарался представить себя на пилораме или помощником в столярном цеху. Картина была очень умиротворяющей.
После очередной кормежки О’Мара тщательно очистил голубые пятна, тем не менее малыш продолжал яростно колотить себя отростками и дергаться. Он напоминал присевшего на корточки слона, сердито размахивающего шестью хоботами сразу. О’Мара снова заглянул в книгу, но справочник по-прежнему заверил его, что в нормальных условиях болезнь протекает легко и быстро и что нужно лишь следить за тем, чтобы затронутые участки оставались чистыми.
– Хорошо у тебя здесь, – начал я издалека.
Дети — это сплошное беспокойство, подумал О’Мара.
– Вот не в обиду тебе и Никитосу, – повернулся Чернаков, – камень – мёртвое вещество. А дерево, как ни крути, живое! Недаром же говорят: “Древо жизни”. Библейский материал. Древо познания добра и зла. Человек же раньше постоянно в дереве обитал. Родился – положили маленького в колыбель. Потом жил, спал в избе, ездил в телеге, плавал в лодке, носил лапти – и заметь, всё вышеперечисленное имеет форму гроба, ну, кроме избы. А потом умирал, и клали его в домовину!.. Гроб – это дом по сути.
Здравый смысл подсказывал ему, что все эти дерганья и пошлепывания у малыша выглядят ненормально, и им надо положить конец. Может, малыш скребется просто по привычке, а впрочем, вряд ли — уж слишком ожесточенно он предавался этому занятию. А может, если его чем-нибудь отвлечь, он перестанет скрестись? О’Мара с помощью подъемного устройства принялся ритмично постукивать малыша по тому месту, где, как выяснилось, удары доставляли худларианчику наибольшее удовольствие — в полуметре от твердой, прозрачной мембраны, защищавшей глаза.
– А скажи, Серёга… – я стеснительно приступил к делу. – У меня к тебе такой вопрос. Чисто теоретически мог бы ты взять меня к себе?..
Пока О’Мара похлопывал малыша, его движения становились менее судорожными. Но стоило О’Маре остановиться, как худларианчик принимался стегать себя отростками еще яростней прежнего и даже кидался на стены и остатки мебели. Во время одной из этих бешеных атак он едва не ворвался в жилое помещение, и помешало ему лишь то, что он не смог протиснуться в дверь. До этого О’Мара как-то не осознавал, насколько его малыш за последние пять недель прибавил в весе.
Снова раздался железный рассыпчатый стрекот. Потом из окна транспортёра донёсся далёкий женский голос, произносящий нараспев:
– Рюша убористая чёрная, рюша убористая белая, бант, рюша-резинка, рюша белая с кружевом, рюша парча-золото, тесьма двухцветная с золотом, тесьма с кистью и тесьма плоская, колокольчик, три сантиметра ширина…
В конце концов О’Мара так вымотался, что ему пришлось отступиться. Он предоставил малышу беспомощно тыкаться по спальне и сокрушать ее стены, а сам бросился на диван, пытаясь собраться с мыслями.
Чернаков приложил палец к губам, и я послушно умолк.
– Рюша – кристалон, покрывало – гипюр, покрывало – гипюр набивное, комплект шёлк – наволочка, покрывало, наволочка православная – хэбэ, наволочка православная – шёлк. Покрывало и наволочка православные – шёлк с золотом…
Если верить книге, то голубым пятнам было самое время идти на убыль. Но они не только не исчезли — их стало уже двенадцать и они были гораздо больше, чем положено, — такие большие, что к очередной кормежке поверхность, способная к поглощению, значительно уменьшится, а это означало, что малыш ослабеет, не получив достаточного количества пищи. И вообще любому человеку известно, что зудящие места нельзя расчесывать, если не хочешь, чтобы болезнь обернулась крупной неприятностью…
– Пошли, девчонок навестим, – сказал Чернаков.
Мы прошли вперёд по коридору.
Его размышления прервал хриплый отрывистый рев. О’Мара по характеру звука уже мог определить, что малыш отчаянно напуган, а по относительно малой громкости — что он к тому же ослабел.
– Тут столярка, где, собственно, собирают коробки, – Чернаков коротко заглянул в тёмное помещение. – Хит продаж – универсальный четырёхгранный гроб, так называемая колода, на втором месте – европейский шестигранный…
– Зарема, голубушка, я так ничего не услышу! – донеслось из проёма в стене. – Я что-то пропустила, Илюса Илдаровна?
О’Мара крайне нуждался в помощи, но у него были серьезные сомнения в том, окажет ли ему хоть кто-нибудь эту помощь. Говорить что-либо Какстону было бесполезно — руководитель участка наверняка обратится к Пеллингу, а Пеллинг в вопросе о худларианских младенцах осведомлен еще меньше, чем О’Мара. Только даром потратишь время и абсолютно ничем не поможешь малышу. Вдобавок Какстон, несмотря на присутствие Монитора, конечно, постарается подложить О’Маре свинью, поскольку О’Мара допустил, чтобы малыш заболел, — несомненно, начальник участка именно так расценит случившееся.
– Нэ-эт, – протяжно ответили.
Какстон не любил О’Мару. Никто не любил О’Мару. Если бы он был здесь со всеми на дружеской ноге, его бы не стали обвинять в болезни малыша или так единодушно, как сейчас, считать, что он виноват в смерти родителей малолетнего ФРОБа. Но О’Мара с самого начала решил здесь играть роль неприятного субъекта — и чертовски преуспел в этом, даже слишком.
– По дозаказу тафта полиэстеровая белая, пятьдесят метров. Креп-сатин алый – пятьдесят метров, лиловый – пятьдесят метров…
А может, он и в самом деле был негодяем, вот почему ему и было так легко играть эту роль. Возможно, постоянное раздражение от того, что ему никогда не подворачивался случай по-настоящему использовать свой интеллект, озлобило О’Мару, и то, что он считал лишь ролью, было на деле его подлинной сутью?
Мне показалось, что я уже слышал эти певучие интонации в телефоне, когда звонил в “Гробус” по городскому номеру.
Чернаков постучал костяшками по гулкой перегородке, потом шагнул внутрь:
Если б ему хоть не соваться в эту историю с Уорингом! Из-за нее-то все и взбесились окончательно.
А ведь на самом деле О’Мара хотел доказать, что он человек, достойный доверия, терпеливый, душевный и вообще обладает теми достоинствами, к которым его товарищи по работе относились с уважением. Но для этого нужно было прежде всего доказать, что ему можно доверить заботу о Малыше.
– А кто у нас такой рассеянный документацию теряет?!
О’Мара вдруг подумал, не может ли ему помочь Монитор. Не лично Монитор — вряд ли психолог из Корпуса Мониторов разбирается в запутанных болезнях худларианских детишек, — но через свою организацию. Корпус Мониторов — всегалактическая организация, высший авторитетный орган, ответственный “за все и всех”, наверно, мог бы тотчас разыскать специалиста. Но опять-таки подобный специалист наверняка сыщется лишь на самом Худларе, а тамошние власти уже знают о положении, в котором оказался осиротевший малыш, и помощь, конечно, прибудет раньше, чем Монитор сумеет что-нибудь организовать. Но может и не прийти вовремя.
“Цех” представлял собой квадратное помещение с тремя электрическими швейными машинами и большим гладильным столом. Пахло разогретым утюгом. Вдоль смежной с обойным цехом стены высился стеллаж с тканями: синими, лиловыми, красными. Несколько полок занимали белые стёганые матрасики с бортами – видимо, те самые “постели”, о которых говорил Чернаков. Агрегат, чем-то похожий на ткацкий станок, был заряжен рулоном с белой тканью – по её бледному, скользкому холоду я признал материал для пышной подкладки гроба.
Кроме нас в помещении находились три женщины: дородная, за тридцать, брюнетка в деловом костюме: приталенный чёрный жакет, белая блузка, узкая строгая юбка, каблуки, – и две швеи в одинаковых синих халатах, с косынками на головах.
Так что вся тяжесть по-прежнему ложилась на плечи О’Мары.
Швея, что постарше, полная, восточного вида женщина, медленно изучила пыльный А4 и протянула его обратно Чернакову:
Болезнь у малыша не серьезнее, чем сыпь во время кори…
– Нэ нашэ…
Но для человеческого ребенка корь может стать очень серьезной болезнью, если его держат в холодном помещении или в каких-нибудь иных условиях, которые, не будучи смертельны сами по себе, смертельно опасны для организма, сопротивляемость которого понижена из-за болезни или недостатка питания. Справочник предписывал покой, очистку пятен и больше ничего. Но так ли это? Ведь считалось, что пациент во время болезни находится на своей родной планете. В обычных для него условиях болезнь, вероятно, и в самом деле протекала легко и быстро.
– Тогда, может, вы обронили, Ольга Германовна? – Чернаков одарил брюнетку липучим взглядом. Стало ясно, кто первой принимает на себя эротический натиск гендиректора “Гробуса”.
– Это, Сергей Евгеньевич, дозаказ по фурнитуре на декабрь, – устало сказала брюнетка. – Неактуальная бумажка…
Но разве в спальне О’Мары существовали обычные условия для больного худларианского малыша?!
Чернаков махнул рукой, показывая, что вопрос исчерпан. Указал на меня:
О’Мара порывисто вскочил с диванчика и бросился к нише со скафандрами. Он уже втискивался в скафандр высокой защиты, как вдруг запищал сигнал коммуникатора.
– Дамы, позвольте представить. Наш коллега, звать Володей. Это – Ольга Германовна, – брюнетка вежливо улыбнулась, – Илюса Илдаровна… – пожилая швея чуть шевельнула веками. – И красавица Зарема. Девушка на выданье, так что имей, Володька, в виду…
— О’Мара, — прозвучал резкий голос Какстона, — Монитор хочет побеседовать с вами. Предполагалось, что раньше завтрашнего дня разговора не будет, но…
От этих слов всем стало неловко, потому что худенькая Зарема совсем не тянула на красавицу. Простенькое лицо было густо усыпано мелкими родинками. Она, впрочем, порозовела от смущения, спрятала ступни в шлёпках, заправила под косынку русую прядку. Отвернулась к машине и выбила дробную очередь.
– Ну, не будем мешать, – галантно сказал Чернаков и сунул затоптанный листок в карман пиджака.
— Благодарю вас, Каксток, — перебил его спокойный и более твердый голос. Последовала пауза, затем: — Моя фамилия Крэйторн. Как вам известно, я собирался повидаться с вами завтра, но я успел разделаться с некоторыми другими делами и высвободить время для предварительной беседы…
Вслед за Ольгой Германовной мы вышли из швейного цеха. Она цокала каблуками чуть впереди, покачивала тяжёлыми бёдрами. За ней тянулся приторно-сладкий запах. Чернаков хищно глазел на полноватые ноги Ольги Германовны в колготках с золотистой искрой. Сказал нарочито громко:
— И надо же было ему выбрать такое чертовски неподходящее время — О’Мара в глубине души метал громы и молнии на голову Монитора. Он кончил натягивать скафандр, но не стал одевать шлем и перчатки. Вместо этого он открыл щиток, который регулировал воздухообмен, чтобы добраться до гравитационных решеток.
– Секретарь, бухгалтер и секс-символ. Три в одном, как говорится!.. – подмигнул мне.
Я на всякий случай показал ему большой палец – Ольга Германовна и правда была эффектной, хотя я не особо жаловал такой ведьмачий типаж с крупным, как у пиковой дамы, носом, глазами навыкате и мясистым ртом.
— Откровенно говоря, — ровным голосом продолжал Монитор, — ваше дело для меня побочное… В мою задачу входит создать все условия для существ различных типов, которые вскоре начнут прибывать в штат Госпиталя, и всячески препятствовать возникновению трений между ними. Приходится учитывать уйму тонкостей, но как раз сейчас я относительно свободен. И вы меня заинтересовали, О’Мара. Я бы хотел задать вам несколько вопросов.
Она оглянулась, поправила пальцами аккуратную гульку на затылке и томно сказала шефу:
– Неисправим… – а Чернаков довольно захихикал.
— Прошу прощения, — перебил его О’Мара, — но мне придется кое-что делать, пока мы будем разговаривать. Какстон вам объяснит…
Мне вспомнился чудаковатый проводник в поезде, которым я ехал из Москвы в Рыбнинск три месяца назад. Близорукий, в толстенных очках, с усами и бакенбардами, как у породистого швейцара, он примерно в той же манере нахваливал титан, когда кто-нибудь из пассажиров обращался за чаем: “Гениальное изобретение! Вот уж поистине три в одном! И утилизирует мусор, и греет, и поит!”
– Оль, что за рюши ты с Илюсой обсуждала? – спросил Чернаков. – Юбочки из плюша! С венками что решили?
— Я уже рассказал о малыше, — вмешался Какстон, — и если вы надеетесь одурачить Монитора, изображая из себя заботливую мамашу…
– Зарема и Газиля будут делать…
– Есть уже прайс-лист? О, отлично, давай сюда…
— Я хотел бы также заметить, — сказал Монитор, — что принуждать вас жить с ребенком ФРОБов равносильно жестокому и непредусмотренному наказанию, и за все, что вы вынесли в течение последних пяти недель, из вашего приговора будет вычтено, как минимум, десять лет — если, конечно, вы будете признаны виновным. И кстати, лучше видеть того, с кем говоришь. Не согласитесь ли вы включить видеосвязь?
Чернаков остановился, забормотал:
Внезапно сила тяжести в каюте с одного g увеличилась до двух. О’Мара был застигнут врасплох — у него подогнулись ноги, и он плашмя грохнулся на пол. Рев малыша в соседнем помещении, должно быть, заглушил шум, произведенный О’Марой, потому что его собеседники никак на него не отреагировали. О’Мара тяжело поднялся на колени и проговорил:
– Венок малый, высота пятьдесят пять, сто семьдесят рэ… Венок-ромбик, высота семьдесят, сто девяносто рэ… Венок-ёлочка, высота шестьдесят пять, двести тридцать рэ, сердце среднее, триста сорок рэ, венок-колесо, пирамида… Венок фантазия малая, полукорзина малая, полукорзина треугольник, корзина корона витая… Ну ладно. Что ожидаем по прибыли?
– Тысяч семьдесят!.. – сказала Ольга Германовна, уворачиваясь от бесстыдной руки Чернакова, норовившей ухватить туго обтянутую юбкой ягодицу. Я сделал вид, что ничего не заметил.
— Простите, мой видеофон не в порядке.
Коридор из гипсокартона неожиданно закончился, и начались вышелушенные кирпичные стены, металлические опоры, уходящие под крышу, – мы вышли к задворкам “империи”. Стало прохладней, пол вместо бетонного сделался земляным. У стены чернели две поленницы из дочерна закопчённых древних шпал. Метрах в десяти виднелись ворота, ведущие на задний двор. Они чуть дребезжали от соседства с пилорамой.
Монитор помолчал, дав О’Маре понять, что он разгадал его ложь и согласен сейчас не придавать ей значения. Наконец он произнес:
— Ну что ж, хоть меня-то вы видеть можете, — и экран видеофона включился.
– А знаешь, какая фамилия у Илюсы? – обратился ко мне Чернаков. – Власова! Я, между нами говоря, чурок на работу брать не хотел, кешмек-бешмек этот. Увидел в документах “Власова И.И.”. Подумал, Ирина какая-нибудь Игоревна. А она Илюса Илдаровна…
– Серёжа, – с мягкой укоризной сказала Ольга Германовна, – чем тебе Илюса не угодила? Кто ещё будет так корячиться за семь тысяч в месяц.
На экране появился моложавый, коротко остриженный мужчина, глаза которого казались лет на двадцать старше, чем лицо. На парадном, темно-зеленом мундире виднелись майорские знаки отличия, на воротничке — изображение жезла. О’Мара решил, что при иных обстоятельствах этот человек, пожалуй, пришелся бы ему по душе.
– Да я ничего, доволен, – Чернаков в шутку поднял руки, как бы капитулируя перед очевидным фактом. – Вот тут, – сказал мне, – сделаем ещё один цех под венки, корзинки. Чтоб нишу с товаром занять.
Царапнула неприятная догадка – ведь если профессиональная швея получает всего семь тысяч, то на какую же сумму могу рассчитывать я, работая в “Гробусе”?
— Мне нужно кое-что сделать в соседнем помещении, — сказал он. — Я сейчас же вернусь.
В кармане у Чернакова зазвонил телефон. Он громко, чтобы перекричать пилораму, ответил:
– Да, Димон, идём! А Мултанчик уже приехал? – после чего отправил Ольгу Германовну в конференц-зал. Та понятливо кивнула и скрылась за белой, почти сливающейся со стеной дверью, что вела в офисную половину депо.
Он установил антигравитационный пояс на отталкивание в два g, которое точно уравновесило бы существующую в каюте силу тяжести и позволило бы ему увеличить гравитацию до четырех g без особых последствий. Потом он намеревался дать три g и в результате получил бы суммарное тяготение, равное одному g.
Чернаков спрятал телефон, затем повернулся ко мне:
– Вот, Володька, моё хозяйство. Так и живём.
По крайней мере таковы были его планы.
Я из вежливости попросил:
– А гробы, что по десять косарей баксов, покажешь? Американские.
Вместо этого пояс (или решетки, или пояс и решетки одновременно) начал создавать флуктуации тяготения в половину g, и каюта словно взбесилась. Это напоминало подъем в скоростном лифте, который то включают, то останавливают. Частота колебаний быстро возрастала, пока О’Мару не затрясло так, что у него залязгали зубы. Не успел он что-либо предпринять, как возникло новое и еще более грозное осложнение. Решетки не только непрестанно меняли силу тяжести, они перестали действовать перпендикулярно плоскости пола. Даже застигнутый штормом корабль, пожалуй, никогда не дергался и не валился с боку на бок так, как пол в каюте О’Мары. О’Мара качнулся, отчаянно попытался схватиться за диван, промахнулся и тяжело ударился о стену. Прежде чем он успел выключить пояс, его швырнуло через всю каюту к противоположной стене.
– Не, – Чернаков тяжко вздохнул. – Распродал давно по бросовой цене. А в “Вудстоке” Кирзу похоронили. Если помнишь, кто такой.
В каюте снова установилась устойчивая сила тяжести, равная двум g.
– Помню, – сказал я. – Наша крыша – Керзаченко Гриша.
– Никитос с ним корешился. В общем, так обстоятельства сложились, что я просто отдал братве “Вудсток”. В уважуху. Кирза, типа, за наши интересы боролся.
— И долго это продлится? — спросил вдруг Монитор.
Мне показалось, что наступило если не благоприятное, то уместное время для разговора по душам.
– Серёга, такой вопрос… – начал я по второму разу. – Ты мог бы выручить меня с работой?
В суматохе О’Мара забыл о нем. Отвечая Монитору, он приложил все усилия, чтобы голос его звучал естественно.
Чернаков сделал внимательное лицо:
– В смысле выручить?
– Ну, взять к себе в мастерскую. Хотя бы на время.
– Что случилось-то? – он подошёл поближе. – Ну, колись!..
В его голосе мне почудилась доверительность. А может, я просто тешил себя надеждой, что именно Чернаков в силу своей природы неудержимого бабника найдёт хоть какие-то оправдания моему проступку.
– Короче, я больше не могу работать на Никиту.
– А что такое? – глаза Чернакова смеялись.
— Кто знает. Не смогли бы вы позвонить попозже?
– Конфликт у нас. Неразрешимый…
– Подумаешь! – он хмыкнул. – Сегодня посрались, завтра помирились. Бабло, Володька, оно такое. Даже близких людей разводит.
— Я подожду, — сказал Монитор.
– Не из-за бабла, – я решился. – Просто Алина… Она теперь со мной.
Стараясь не обращать внимания на ушибы, полученные несмотря на скафандр высокой защиты, О’Мара пытался собраться с мыслями, чтобы найти выход. Он догадывался, чтeq \\o (о;ґ) здесь произошло.
– Алина? – переспросил Чернаков. – Это какая? Тёлочка его, что ли?
– Да. И она ушла от Никиты ко мне, – сказал я с отвращением к произнесённым словам. Они были неправильные, пошлые, но по крайней мере быстро объясняли суть. Вдаваться же в подробности не хотелось.
Когда рядом одновременно включаются два антигравитационных генератора одинаковой мощности и частоты, возникает интерференция, которая нарушает стабильность обоих. Решетки в каюте О’Мары были временные и питались от генератора, сходного с генератором пояса. Обычно между ними существовал сдвиг по частоте — как раз во избежание подобной неустойчивости. Однако последние пять недель О’Мара постоянно ковырялся в механизме решеток — да еще лез туда всякий раз, когда устраивал малышу баню, — и, по-видимому, сам того не зная, изменил частоту.
Он понятия не имел, в чем именно состояла его оплошность, да если б и знал, то у него не было времени ее исправить. Он снова осторожно включил пояс и стал медленно наращивать мощность. Первые признаки неустойчивости появились, когда отрицательная гравитация пояса достигла трех четвертей g.
Четыре g минус три четверти — это чуть больше трех g. Похоже, что придется работать без всяких послаблений, угрюмо подумал О’Мара.
Лицо у Чернакова сделалось растерянным и недоверчивым. Он зачем-то оглянулся по сторонам, а потом спросил с вымученной улыбкой:
V
– А нахуя?!
О’Мара торопливо нахлобучил шлем, протянул кабель от микрофона в скафандре к коммуникатору, чтобы можно было разговаривать и при этом Какстон или Монитор не догадались бы, что он внутри скафандра. Если уж добиваться отсрочки для окончания лечения, то они не должны заподозрить, что здесь происходит нечто из ряда вон выходящее. Он принялся за наладку воздухообмена и гравитационных решеток.
Пониманием и сочувствием даже не пахло. Была, пожалуй, лишь оторопь.
– Я и сам не хотел, – я попытался оправдаться. – Этого не должно было случиться. Не знаю, как мы спалились. Из-за этого был махач дикий…
В течение каких-нибудь двух минут атмосферное давление в каюте увеличилось в шесть раз, а искусственное тяготение возросло до четырех g — это было максимальное приближение к “обычным” худларианским условиям, какого О’Маре удалось достичь. Ощущая, как напрягаются и чуть не рвутся мышцы плеча — ведь пояс нейтрализовал лишь три четверти g из четырех, — О’Мара вытащил из дырки в настиле невероятно тяжелую и неуклюжую болванку, в которую превратилась теперь его рука, и тяжело перекатился на спину.
– Бля… – тоскливо промямлил Чернаков. Выдал ненатуральный смешок: – Х-хе… История. Ты хоть врубаешься, чё натворил?
– Да, – сказал я. – Врубаюсь.
У него было такое ощущение, словно его дорогой полутонный малыш навалился ему на грудь; перед глазами прыгали большие черные пятна. Сквозь эти пятна проступал небольшой кусок потолка и экран видеофона под каким-то невероятным углом. Человек на экране проявлял признаки нетерпения.
– Капец. Так же не делается… – смущённо продолжал Чернаков. – Как тебя угораздило? Баб до жопы, бери любую. Зачем именно эту нужно было трогать?
– Люблю её.
— Я тут, — с трудом выговорил О’Мара. Он пытался подчинить себе свое дыхание. — Вы, наверно, хотите услышать мою версию несчастного случая?
В его взгляде наконец промелькнуло нечто похожее на сочувствие:
– Не моё, конечно, дело. Но от меня ты чего ждёшь?
— Нет, — ответил Монитор. — Я прослушал запись, сделанную Какстоном. Меня интересует ваше прошлое, до того как вы поступили сюда. Я наводил справки, и тут кое-какие концы с концами не сходятся…
– Работа нужна.
– А я тут каким боком?
Их беседу прервал оглушительный рев. Хотя из-за повышенного давления малыш ревел натужным басом О’Мара понял, что тот голоден и раздражен.
– Ну, просто, – я смутился. – Мы же знакомы.
– Заебись логика. И куда тебя брать? Кем? Ты ж не столяр? Не олигарх, ёпт, чтоб на швейной машинке строчить. Я ж не против, ты не обижайся, реально некуда тебя взять.
О’Мара с огромным трудом перевернулся на бок, затем оперся на локти. Некоторое время он неподвижно лежал в таком положении, собирая силы, чтобы переместить тяжесть тела на ладони и колени. Но когда ему наконец это удалось, он обнаружил, что его руки и ноги набухли и, казалось, вот-вот лопнут от давления прихлынувшей к ним крови. Задыхаясь, он опустил голову. Тотчас кровь хлынула в переднюю часть тела — и перед глазами пошли красные круги.
– А на пилораму?
Он не мог ползти на четвереньках или на животе. И, уж конечно, при трех g он не мог просто встать и пойти. Что же еще оставалось?
О’Мара снова предпринял героические усилия, чтобы повернуться на бок, а потом перекатился на спину, но на этот раз помогал себе локтями. Воротник скафандра поддерживал его голову на весу, но прокладки в рукавах были слишком тонкими и локтям было больно. Вдобавок от напряжения отчаянно заколотилось сердце. И, что хуже всего, О’Мара снова начал терять сознание.
– Да ты чё? – Чернаков поморщился, будто услышал несусветную чушь. – Я им даже зарплату не начисляю, они сами себе зарабатывают, шабашат, а я только предоставляю возможность… – Помолчал, вздохнул. – Ладно, Володька. Пойдём к пацанам. Поговори с Мултановским, возможно, у него для тебя что-то найдётся. Хотя не знаю… Никто не станет заедаться с Никитой. Наши его очень респектуют, а ты по всем понятиям накосячил. Мой тебе совет – бери бабу эту в охапку и мотай из города побыстрей…
Конечно, должен существовать какой-то способ, позволяющий уравновесить или по крайней мере распределить вес тела так, чтобы можно было двигаться и при этом не терять сознания. Он попытался представить себе, как располагался человек в противоперегрузочных креслах, которые применялись на кораблях до появления искусственной гравитации. Ему вдруг вспомнилось, что там лежали не совсем плашмя, а коленями вверх…
*****
Беспечное “как ни в чём не бывало” не получалось, хотя Чернаков отчаянно старался шутить и вообще делал вид, что ничего особенного не произошло.
Медленно отталкиваясь локтями, спиной и пятками, извиваясь словно змея, О’Мара двинулся к спальне. Изобилие мышц, которыми его наградила природа, теперь пригодилось — обычный человек в таких условиях беспомощно распластался бы на полу. Но даже О’Маре понадобилось целых пятнадцать минут, чтобы доползти до распылителя, и все это время малыш не переставал реветь. Звук был таким громким и басовитым, что при этом, казалось, вибрировала каждая косточка в теле О’Мары.
– Есть сумчатые куницы австралийские. Год зверьки живут спокойно, а потом у них наступает период размножения. Самец подходит к самочке и ждёт, чтоб она задрала лапку – такой знак согласия. Тогда он на неё кидается и дрючит без продыху часов двенадцать! Самка обычно не выживает, потому что он ей шею перекусывает, пока держит за холку. Поебётся, значит, и бегом искать новую партнёршу – тестостерон-то зашкаливает! Находит он другую и точно так же ждёт условного сигнала. Но у этой второй самочки шансов выжить уже побольше…
— Мне нужно с вами поговорить, — прокричал Монитор во время короткого затишья. — Неужели вы не можете заткнуть глотку этому проклятому младенцу?!
– А если не поднимет лапку? – спросил я. – Типа, не захочет?
– Куда денется?! Самец её просто загрызёт нахуй! – Чернаков засмеялся. – После гона самцы поголовно погибают от сексуального переутомления, прикинь! Вот такие крутые пацанчики у этих австралийских куниц!..
— Он голоден, — ответил О’Мара. — Он успокоится, когда его накормят.
Нам обоим было неловко и невесело. Чернаков вспомнил загадочную Машу, которая так выручила нас, показав окольную дорогу к судмедэкспертизе.
– Вот с ней чего не замутил? – сокрушался Чернаков.
Распылитель был укреплен на тележке, и О’Мара снабдил ее ножной педалью, чтобы руками наводить струю на цель. Теперь, когда его подопечный был прикован к одному месту учетверенной силой тяжести, О’Маре не нужно было пускать в дело руки. Зато ему пришлось толкнуть тележку плечом, чтобы она приняла нужное положение, и локтем нажимать на педаль. Из-за возросшей силы тяжести струя пищи загибалась к полу, но в конце концов О’Маре все же удалось покрыть малыша слоем пищи. Очистить больные участки от питательной смеси было труднее. Струю воды, которую О’Мара кое-как регулировал лежа на полу, совершенно невозможно было направить точно в цель. Ему удалось только попасть в широкое ярко-синее пятно, которое образовалось из трех пятен, слившихся воедино, и занимало чуть ли не четверть тела малыша.
Мы шли по коридору офисной половины.
Покончив с этим О’Мара распрямил ноги и осторожно опустился на спину. Невзирая на три g, он чувствовал себя почти хорошо, после того как битых полчаса пытался удерживать тело в полусидячем положении.
– Глазищи огромные. Губёшки – ух!.. – Чернаков почмокал. – Я ещё сказал ей: “Девушка, вы согласны, что жизнь – это кинематограф, а смерть – фотография?” Изящно, согласись, подкатил. А она отвечает: “Согласитесь, что Кнут Гамсун – вдох, а Густав Майринк – выдох!” Я говорю: “А кто это?” Она: “Вот как узнаете, тогда и поговорим”. Типа, интеллигентно отшила…
Малыш перестал орать.
– Удивительно, что ты имена запомнил!
— Я хотел сказать, — строго проговорил Монитор, когда установилась тишина, — я хотел сказать, что отзывы о вас с прежних мест работы не согласуются с теми, которые я получил здесь. Вас характеризовали как человека беспокойного и неудовлетворенного, говорят, что вы такой и теперь, но раньше вы пользовались неизменной симпатией товарищей и несколько меньшей — со стороны начальства; ведь ваше начальство иногда ошибалось, вы же — никогда…
– Ну, взял на заметку. Оказалось, писатели. Мало ли – вдруг опять судьба сведёт, а я уже в курсе. Хорошая, видать, девка, образованная, начитанная. Вот чёрт тебя попутал с этой Алиной! – закончил Чернаков раздосадованно.
Открыл массивную дверь с полоской чёрного стекла посредине:
— Я был ничуть не глупее их, — устало возразил О’Мара, — и часто доказывал им это. Но у меня на лице было написано, что я неотесанный мужлан!
– На минутку заглянем?
Кабинет был небольшим, с единственным окном, вмонтированным в скошенную крышу. Тяжёлый Т-образный стол сверкал зеркальной каштановой полировкой. Его украшали подставка для ручек и шутливый сувенир – вращающаяся табличка, отражающая состояние шефа: “в духе”, “не в духе”. По бокам, точно лакеи, стояли навытяжку два кресла в зелёных бархатных мундирах. На застеклённых полках шкафа валялись книги с позолоченными корешками. Несколько выбивались из академического стиля кожаный чёрный диванчик и маленький холодильник. На стене, где у лояльных чиновников обычно красуется портрет президента, висел плакат с растопыренным Фредди Меркьюри во фраке и подписью “Who Wants To Live Forever”.
Странно, но все эти личные неприятности были сейчас почти безразличны О’Маре. Он не мог отвести глаз от зловещего синего пятна на боку детеныша: оно стало темнее, а середина казалась слегка припухшей. Впечатление было такое, словно сверхтвердый панцирь в этом месте размягчился и колоссальное внутреннее давление распирало ФРОБа изнутри. Он надеялся, что теперь, когда тяжесть и давление повысились до худларианской нормы, этот процесс приостановится — если только он не симптом какой-то совершенно иной болезни.
– Как по мне, – Чернаков с дьявольской проницательностью истолковал мой взгляд, – политики – самые большие пидорасы! – Достал из холодильника пару пластиковых бутылок с пивом, свёрток в промасленной бумаге и склянку с красной икрой.
Там же нашлась початая “Столичная”. Чернаков вытащил и её. Показал мне вопросительно: мол, буду ли? Я пить не хотел, но кивнул. Чернаков прошёл к шкафу. В его коротких пальцах звякнули небольшие стаканчики. Он расторопно налил грамм по сто. Мы чокнулись и выпили.
О’Мара уже подумывал о том, чтобы сделать следующий шаг — распылить питательную смесь прямо в воздух около своего подопечного. На Худларе аборигены питались мельчайшими живыми организмами, плававшими в сверхплотной атмосфере, — но, с другой стороны, справочник недвусмысленно настаивал на том, что частицы пищи не должны соприкасаться с поврежденными участками покрова, так что повышенного давления и гравитации, по-видимому, достаточно…
– По-мужски, Володька, я тебя понимаю, – сказал внезапно захмелевшим голосом Чернаков. – А вот по-человечески, извини, нет!.. – и вернул склянки в шкаф. Пока я раздумывал над ускользающим смыслом фразы, он повернулся, сжимая две книги.
– На, – протянул их мне широким пьяным жестом. – Дарю!
— Тем не менее, — продолжал рассуждать Монитор, — если бы подобное происшествие случилось в одном из тех коллективов, где вы работали прежде, вашу версию приняли бы с полным доверием. Даже если б это произошло по вашей вине, все сплотились бы вокруг вас, чтобы защитить вас от чужаков вроде меня. Отчего же вы из дружелюбного, симпатичного человека превратились в такого…
Я глянул на обложки: Александр Дюма, романы “Графиня де Монсоро” и “Три мушкетёра”, аляповатые подарочные издания с тиснением и позолотой.
– Да не надо, – я с сомнением посмотрел на д’Артаньяна, больше похожего на опереточного цыгана, чем на гасконца. – Зачем они мне?
— Мне все обрыдло, — лаконично ответил О’Мара.
– Книга – лучший подарок. Бери, бери, прочтёшь на досуге. Это сейчас можно достать всё что угодно, а в моём детстве приключения были дефицит, – лицо его приняло мечтательное выражение. – Я, между нами говоря, весь седьмой класс на Дюма дрочил. Миледи, Констанция, потом Луиза Лавальер, Генриэтта Английская…
Малыш молчал, но О’Мара заметил характерное подергивание отростков, которое предвещало приближение очередного взрыва страстей. И он разразился. На ближайшие десять минут всякие разговоры, разумеется, были исключены.
Мне захотелось побыстрей положить книги на стол и сполоснуть после них руки. Но Чернаков бросил предаваться воспоминаниям:
О’Мара приподнялся на боку и снова оперся на локти, уже ободранные и кровоточащие. Он знал, в чем дело: малышу недоставало обычной послеобеденной ласки. О’Мара медленно добрался до веревок с противовесами, предназначенными для похлопываний, и приготовился было исправить свое упущение. Но увы — концы веревок висели в полутора метрах над полом.
– Ладно, пойдём к нашим. Поможешь донести?
Я взял две заледенелые пивные кегли:
Полулежа, опершись на один локоть и изо всех сил пытаясь приподнять мертвенную тяжесть другой руки, О’Мара утешал себя мыслью, что веревка с таким же успехом могла висеть на высоте четырех миль. Под градом катился по его лицу, он весь взмок от напряжения и, наконец, медленно, дрожа и трясясь, дотянулся до веревки и судорожно вцепился в нее. Держась за нее мертвой хваткой, он бережно опустился на пол, потянув за собой веревку.
– Серёг, – сказал просительно. – Ты, наверное, ничего не говори Мултановскому и Димону. Ну, про всю эту хрень со мной и Никитой…
Устройство действовало по принципу противовесов, поэтому тут не требовалось прилагать дополнительных усилий. Тяжелый груз аккуратно опустился на спину малыша, нанеся ему ласковый шлепок. Несколько минут О’Мара отдыхал, потом уцепился за вторую веревку, груз которой должен был, опускаясь, заодно поднять первый груз.
– Да, не стоит их расстраивать, – согласился Чернаков, подхватил икру и бумажный, в кляксах жира, брикет.
Уже в коридоре я заметил, что как-то благополучно позабыл книги на столе. Чернаков вроде не обратил внимания, что я пренебрёг его дарами.
Нанеся примерно восемь шлепков, О’Мара обнаружил, что он больше не видит конца веревки, хоть и ухитряется всякий раз ее найти. Его голова слишком долго была выше уровня тела, и он находился на грани обморока. Уменьшившийся приток крови к мозгу вызвал и другие последствия… О’Мара с удивлением услышал собственный голос, который, сюсюкая, произнес:
— Ну, ну… все в порядке… папочка сейчас приласкает… ну, сейчас… баю-бай…
Конференц-зал оказался просторной комнатой с длинным столом и расставленными вокруг него лёгкими креслами. На одном расслабленно вытянулся Мултановский. Ботинки он скинул, выставив напоказ мосластые ступни в серых носках. Пиджак висел на спинке соседнего кресла. Галстук завернулся наискосок, воротник рубашки расстёгнулся, отчего вид у Андрея Викторовича был расхристанный. Напротив сидел Шелконогов. Фиолетовая в обтяжку водолазка подчёркивала сухую боксёрскую мускулатуру.
Самое забавное было то, что он действительно ощущал ответственность и какой-то безумный страх за малыша. Для того ли он его спас, чтобы случилось этакое! Быть может, тяжесть трех g, которая прижимала его к полу, при которой от простого вздоха устаешь, будто неделю трудился, а каждое ничтожное движение требует всех запасов сил, — быть может, это напомнило ему другую ситуацию: медленное, неумолимое сближение двух огромных бессмысленных и неуправляемых металлических глыб?
На столе покрывалось испариной полное льда ведёрко, из которого торчало тонкое горлышко “Маруси”. Вокруг водки, как планеты солнечной системы, сгрудились одинакового калибра бумажные тарелки с закуской – колбасой, салом, рыбой цвета собачьего языка. Отдельно высились два одинаковых двухлитровых тетрапака с апельсиновым соком, похожие на трагический макет Всемирного торгового центра, стояла бутылка виски с чёрной траурной этикеткой – “Black Label” и блюдце с дольками лимона.
Несчастный случай…
Мултановский повернул к нам хохлатую голову:
– Сергей, Володя! Вас только за смертью посылать!
В тот злополучный день О’Мара был ответственным сборщиком, и только он включил предостерегающие сигналы, как увидел двух взрослых худлариан, которые бегали за своим отпрыском по одной из сближавшихся конструкций. Он через транслятор потребовал, чтобы они немедленно убрались и предоставили ему самому поймать малыша. О’Мара был намного меньше взрослых ФРОБов, так что быстро сближавшиеся поверхности стиснули бы их прежде, чем его, а за эти несколько лишних минут он вполне мог прогнать малыша к родителям. Но то ли трансляторы у ФРОБов были отключены, то ли они боялись доверить спасение своего детеныша крохотному человеческому существу… как бы то ни было, они оставались в зазоре до тех пор, пока не стало слишком поздно. И О’Маре довелось увидеть, как сближающиеся конструкции поймали ФРОБов в ловушку и раздавили их.
Чернаков засмеялся:
– А никто нас и не посылал! Неувязочка, Андрей Викторович. Мы сами задержались.
При виде малыша, который уцелел из-за своих малых размеров и теперь копошился около мертвых родителей, О’Мара бросился к нему. Прежде чем поверхности сошлись, ему удалось выловить маленького ФРОБа из зазора и выскользнуть оттуда самому. На какой-то миг О’Маре даже почудилось, что он уже не выдернет своей ноги.
– Как жизнь молодая? – ласково произнёс Мултановский, здороваясь. Высвободил ладонь, встряхнул. – Тёлочкам сиськи тоже так тискаешь? Сбегут ведь! Дима, придави громкость и поищи что-то другое, – повернулся к Шелконогову. Тот подошёл к музыкальному центру на приземистой с колёсиками тумбе. – Чего там у Никиты произошло? – Мултановский послал мне тёплый отеческий взгляд: – Игнорит братан твой, понимаешь, наше весёлое общество уже вторую неделю… Дима! – снова обратился к Шелконогову, – набери Никиту ещё раз…
Здесь не место для детей, сердито подумал он, глядя на дрожащего трясущегося малыша, покрытого ярко-синими шершавыми пятнами. Просто нужно запретить взрослым существам брать сюда детей — даже таким могучим, как худлариане.
– Не отвечает он, – Шелконогов крутил ручку настройки.
Но вот Монитор опять заговорил:
Из динамика донёсся бойкий эстрадный распев:
– Дорожное радио-о-о! – потом душевно затренькала гитара и хрипловатый голос проникновенно спросил: – Отчего так в России берёзы шумят?..
— Судя по тому, что мне довелось услышать, — едко заговорил он, — вы очень хорошо заботитесь о своем подопечном. То, что малыш здоров и доволен, несомненно вам зачтется…
– Потому что уверены, что не посадят! – отозвался Чернаков.
Мултановский не сводил с меня пытливых глаз. Отмолчаться не получилось.
Здоров и доволен, подумал О’Мара, снова протягивая руку к веревке. Здоров…
– Понятия не имею, Андрей Викторович, – признался я и добавил, поражаясь собственному цинизму: – Я ж не сторож ему…
– Даже не шути так, – мягко попенял Мултановский. Показал на кресло: – Присаживайся, Володька, рады тебя видеть.
— Но есть и другие соображения, — продолжал спокойный голос. — Может быть, вы виновны в том, что во время несчастного случая по небрежности не включили предостерегающие сигналы. Вдобавок, вопреки прежним отзывам о вас, здесь вы проявили себя как грубый, ищущий ссор задира, а ваше отношение к Уорингу…
– Ладно, мужики, – Чернаков по-хозяйски потёр руки, – давайте накатим за прошедшее Рождество. Икорка свежайшая!
Монитор замолчал, неодобрительно поморщился и продолжал:
– И где ты, Сергей, такую расфасовку берёшь? – Мултановский дальнозорко покрутил банку. – Сколько в ней, пол-литра?